04.02.21. Мы не были морально готовы. Резко, дико, коряво - зияющая печать сиротства. Пусть и на пятом десятке, без разницы.
Время лечит, раны худо-бедно затягиваются, дети растут и держат в тонусе. Сил хоть отбавляй, задач и проектов тоже. Надо жить.
Папа, большой учёный, был ко мне строг всегда, воспитал в жёстком неприятии праздности, клеймил пусто прожитые дни и часы. Отдых, в его понимании, равнялся физической активности. Сам он был - до последних дней - в прекрасной форме. Плавал "трёшку", гонял на лыжах "пятнашку". Бегал, закалялся, крутил педали, поднимал огород... Двигал науку.
Не было добренького-милого папочки - был взыскательный ценитель смыслов, был тонкий индикатор справедливости. Касательно нашего воспитания, ему не требовалось озвучивать все свои эмоции: мы с братьями понимали с полуслова, с полувзгляда. Не получается - ну смешно же, должно получаться. Снова никак? Стыдно, детка, включи голову на полную мощность, у тебя к тому отличные данные.
Вообще, отец считал, что наш потолок - где-то очень высоко. Конкретно по моему жизненному выбору, он так и не испытал удовлетворения. Да, понимал: дочь занята чем-то естественно-органичным, адекватным своей природе, - и работает без напряжения, без очевидного прогресса, нередко - вполсилы, на старом ресурсе.
Видя во мне "человека маленького", испытывал острую боль. Сожалел о скромном музыкально-педагогическом доходе, едко иронизировал насчёт двух с половиной ставок, унизительного репетиторства в ночи и прочих экстенсивных раскладов.
На дух не переносил всё то, что могло, гипотетически, нанести удар по моему здоровью. Знал, что проблемы немалые, но не лез в душу - и тактично держался поодаль. Мама если и сообщала ему правду, то сугубо адаптированный вариант. Да, у нас хватало ума беречь психику отца. В итоге, не уберегли...
Сейчас мне стало ясно досконально, что из-за моих бед он зверски страдал. Зигзаги моей жизни расшатывали его и без того нестабильное внутреннее состояние. Но нет, отец никогда не жаловался: это вообще было у нас не принято.
Сам он дал жизнь троим, но мою дорогу к многодетности - полную упёртого битья в закрытые двери и маленьких побед - принял к сердцу не сразу. Во времена моего ожидания младших сыновей, мы совместно пережили не лучшие месяцы, полные глухого отторжения, идейных несогласий и взаимных недовольств. У отца были веские причины усомниться в правоте моего сумасбродного стремления "к новым людям - любою ценой".
Однако же, обуздав эмоции, он держался, как скала. Выхаживал меня на крымском побережье, когда сердце моё отказывалось исправно работать в третью беременность. Четвёртую, на 40-м году, я скрывала от отца до последнего. И очень правильно делала...
Но кто как не дед Игорь - самый первый, самый сильный, самый решительный - взял своими могучими руками прибывшего из роддома крошечного Толика? И качал его, и накупывал, и приговаривал нараспев: "На что же вы, малыш, жить-то будете, а? Мама твоя училась-училась, надежды подавала, а всё зачем? Эх, малыш ты малыш... Анатолием тебя нарекли, не как-нибудь!"
Спустя три с хвостиком года, слегка постаревший отец ровно так же пестовал чудом выношенного кесарёнка Димушку. И было в этом столько печали и нежности - не передать.
Осиротели мы все. Но стали сильнее, ибо не было выхода.
Высокое отцовство - одна из самых тяжёлых для меня тем.
Наверно, когда-то я остыну, успокоюсь, поумнею по жизни - и смогу авторитетно рассуждать в этом измерении.
А пока... 04.02.22. Работаем.