Люди, которым, посчастливилось найти в жизни свое дело, дело, в котором они преуспели, достигли желаемых вершин, которому отдают без остатка все свое время, подчас, забирая его даже у своей семьи, мало интересуются общественным устройством государства. А если и интересуются, то не деятельно, а только созерцательно.
Так происходит сейчас, так было и раньше.
Это в полной мере относится к деятелям науки.
Цвет Российской науки на момент событий 1917 года, которые одни называют революцией, а другие, с тех пор, как это стало возможным – государственным переворотом, составляли люди не пролетарского происхождения.
Они же (те из них, кто предпочел остаться на родине) составили цвет советской науки, за неимением граждан правильного происхождения, достаточно для этого образованных.
Подавляющее большинство из них, по понятным причинам, не приветствовали произошедшие в стране перемены, но держали это мнение при себе, сосредоточившись на своей профессиональной деятельности.
Власть их терпела до определенного времени. Ну, как терпела? Молодой советской республике, занятой борьбой с реальной, деятельной контрреволюцией было не до них.
К началу 30-ых годов прошлого века советская власть, в основном, с врагами справилась и принялась за недоброжелателей, которых во множестве обнаружила в научных кругах.
Именно к такой категории людей относился академик Сергей Федорович Платонов, историк, с 1920 года действительный член Российской академии наук.
Его специализацией было исследование историко-литературных памятников Смутного времени.
Для решения поставленной задачи он привлёк более 60 произведений русской письменности XVII века, изученных им по 150 рукописям, многие из которых оказались открытием для науки.
Свою докторскую диссертацию: «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVII вв. (опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время)» он защитил 30 октября 1899 года.
Платонов считал «Сам «факт завоевания власти большевиками» «общей в то время русской действительностью, войной и различного рода кризисами». – Пишет в своей работе историк Брачев. - К социалистической революции Россия, по его мнению, «не являлась подготовленной ни с какой точки зрения, а потому программа правительственной партии» казалась ему «искусственной и утопичной». Октябрьская революция и вся последующая история России представлялась ему исторической аномалией, отклонением от общего хода развития. «Самый факт существования Советской власти в течение 12 лет - заявил Платонов на одном из допросов, - не является показателем окончательного закрепления форм постоянного строя, поэтому считаю диктатуру рабочего класса переходной к демократическому строю».
Откровенность Платонова перед следователем объясняется тем, что это был еще не 1937 год, а только 1930-ый. К мысли о том, что в стране, конечно, могут существовать разные мнения, но с поправкой, что мнение ВКП(б) – правильное, а любое отличное от него – контрреволюционно, приучать население страны только приступили.
«Не только происхождение, но и сознательная преданность Москве с её святынями, историей и бытом делали моих родителей, а за ними и меня именно великорусским патриотом» - Писал в своей биографии в 1926 году Платонов.
Возможно, кое кого это и удивит, но ощущение себя великорусским патриотом, противоречило большевистской идеологии в ее Ленинском варианте. Об этом во все времена не очень было принято распространяться, но некоторые свидетельства сохранились, например, в воспоминаниях одного из ближайших сподвижников Королева и основоположников советской космонавтики Бориса Викторовича Раушенбаха, фрагмент из которых я цитировал в статье «Штрихи к портрету эпохи от Бориса Раушенбаха».
«Раушенбах родился в 1915 году, и его школьные годы пришлись на конец 20-ых – начало 30-ых годов прошлого столетия.
«В школе однажды получил «отлично» по русскому и литературе за то, что в сочинении топтал понятие Родины и доказывал, что это глупейший буржуазно-дворянский пережиток, не нужный пролетариату. Не я это придумал; этому меня и других научили те люди, которые поставили «отлично».
«В 30-е годы понятие Родины вернулось, правда, с довеском «социалистическая», чтобы не путать с прежним. Опубликовали Указ об ответственности за измену Родине»».
Еще одно свидетельство этого идеологического аспекта большевизма я приводил в статье «Образ ЧК в поэзии и умопомрачительные поэтические изыскания чекистов».
В 1930 году комсомольский поэт Джек (Яков) Алтаузен (1907-1942) опубликовал следующее стихотворение:
«Я предлагаю Минина расплавить,
Пожарского. Зачем им пьедестал?
Довольно нам двух лавочников славить,
Их за прилавками Октябрь застал,
Случайно им мы не свернули шею.
Я знаю, это было бы под стать.
Подумаешь, они спасли Россию!
А может, лучше было не спасать?»
С началом Великой Отечественной войны Алтаузен сам ушёл “спасать Россию”. Он, первым из поэтов Великой Отечественной, был награждён орденом Красного Знамени, а 27 мая 1942 года погиб, принимая участие в неудачном наступлении Красной Армии на Харьков.
Не смотря на свои убеждения, Платонов принял самое активнейшее участие в формировании советских институтов науковедения.
Перечисление должностей, занимаемых Платоновым после октября 1917 года, займет страницу печатного текста. Кому интересно, может ознакомиться в Википедии.
Он занимался спасением библиотек, восстановлением архивов, директорствовал в археологическом институте, председательствовал в дюжине всяких комиссий и союзов, редакторствовал в специализированных журналах.
Толчок к началу дела академиков дал член РСДРП с 1903 года, в 1930-ом году - член Президиума Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б) Фигатнер.
Из сообщения в вечернем выпуске «Красной газеты» от 6 ноября 1929г. мы знаем, что членами возглавляемой Фигатнером комиссии в Библиотеке Академии (БАН) «в одной из комнат» были обнаружены нигде не зарегистрированные списки лиц, получавших «особое вознаграждение за борьбу с революцией». Затем членам комиссии был предъявлен запечатанный пакет. В нем находился конверт с пометкой «Е. Г. Старицкий, N 607». В конверте оказались подлинные экземпляры отречения от престола Николая II (его подпись была засвидетельствована министром двора В. Б. Фредериксом) и его брата великого князя Михаила. «В распоряжении правительства, - подчеркнул Фигатнер, - этих документов не было». Среди других бумаг, обнаруженных членами комиссии в рукописном отделении БАН, были материалы Департамента полиции, корпуса жандармов, царской охранки и контрразведки.
В Пушкинском Доме были обнаружены переписка Николая II с петербургским генерал- губернатором Д. Ф. Треповым по поводу событий 9 января 1905 г., архив московского губернатора и шефа жандармов П. К. Джунковского, материалы царского посла в Лондоне В. Д. Набокова; в Археографической комиссии - еще более интересные документы: архив ЦК партии кадетов, архив ЦК партии эсеров, архив Объединенной социал- демократической организации Петербурга, списки членов "Союза русского народа", шифры жандармского управления, дела провокаторов, материалы Учредительного собрания и Комиссии по его роспуску, часть архивов П. Б. Струве и А. Ф. Керенского. «Некоторые из этих документов, - писала «Красная газета» 6 ноября, - имеют настолько актуальное значение, что могли бы в руках Советской власти сыграть большую роль в борьбе с врагами Октябрьской революции как внутри страны, так и за границей».
Вскоре после этого Фигатнер отбыл в Москву для доклада о случившемся председателю Совнаркома СССР А. И. Рыкову.
Вернувшись из Москвы, Фигатнер инициировал общее собрание Академии.
На нем в выступлении Фигатнера впервые прозвучало и имя непосредственного «виновника» случившегося - члена Президиума АН академика- секретаря Отделения гуманитарных наук, председателя Археографической комиссии акад. С. Ф. Платонова.
«Как непременный секретарь, так и сам я, - писал в связи с этим Платонов, - не придали особой актуальности документам и подвели их под действие постановления 16.II.1926 г.", то есть постановления Комиссии по содействию работам Академии наук при ВЦИК СССР под председательством А. С. Енукидзе, Которая временно приостановила передачу принадлежавшего ей имущества учреждениям союзных республик. "О том, что правительство их ищет 12 лет, - продолжал Платонов, - нам известно не было. О том, что это подлинные экземпляры из нескольких существовавших вариантов, мы не считали важным устанавливать, ибо практической нужды в этом не видели, да ее, несомненно, и не было».
Что же касается обвинений в незаконном хранении материалов полиции, жандармского управления, царской контрразведки, эсеров, кадетов, меньшевиков и большевиков, писал далее Платонов, то архивами их в большинстве случаев можно назвать лишь условно, так как речь может идти лишь об отдельных группах документов этих учреждений и организаций, поступивших в академию в составе личных фондов или отдельных поступлений от частных лиц. «Тов. Фигатнер, - заметил в связи с этим Платонов, - не различает терминов «архив» и «архивные материалы» и злоупотребляет первым. Отдельные документы этих учреждений в погроме 1917 г. попадали в частные руки, и присутствие таких групп в Библиотеке никому и ни в чем уликой быть не может».
Оказалось, что может.
Специальная следственная комиссия во главе с членом Коллегии ОГПУ Петерсом только приступила к работе в академии, а советская пресса уже квалифицировала сообщения о сокрытии в хранилищах академии «важных политических документов» как «очередную контрреволюционную вылазку классового врага».
«Наши трудности, - подчеркивал Сталин, выступая 27 июня 1930 г. с политическим отчетом ЦК на XVI съезде ВКП (б), - являются не трудностями мелких и случайных «неполадок», а трудностями классовой борьбы. За нашими трудностями скрываются наши классовые враги».
«Для преодоления трудностей необходимо, прежде всего, отбить атаки капиталистических элементов, подавить их сопротивление», организовав «наступление» на них «по всему фронту».
Среди сил старого мира, «отчаянно сопротивлявшихся» социалистической реконструкции народного хозяйства, Сталин на первое место ставил «верхушку буржуазной интеллигенции».
В этом смысле Сталин не отошел от Ленинских принципов.
«Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г..но» - Писал вождь мирового пролетариата А. М. Горькому.
Классовому врагу Платонову сначала предложили подать в отставку.
70-летний Платонов был арестован 12 января 1930 г. по подозрению «в активной антисоветской деятельности и участии в контрреволюционной организации».
Надо сказать, не один он. Всего по делу «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России», в руководстве которым обвинили академика Платонова, проходило 115 человек, большинство из которых составляли цвет исторической науки. Из 259 академиков и членов-корреспондентов были изгнаны 71, в основном учёные гуманитарного профиля.
Поэтому в нашей невеселой новейшей истории это дело осталось, как «дело академиков» или «Академическое дело».
Иногда его еще называют «делом Платонова – Богословского».
Особый «цимес» этому делу придает то обстоятельство, что академик Богословский в его фигуранты был «зачислен» посмертно.
«Для большего размаха «дела», - рассказывает кандидат исторических наук, доцент Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена Брачев. - придания ему всесоюзного характера через восемь месяцев после ареста Платонова к ленинградской группе историков были присоединены московские во главе с акад. М. М. Богословским. Правда, самого его уже не было в живых (он умер в апреле 1929 г.), но в свое время он был близок к Платонову, что давало возможность связать историков Москвы и Ленинграда в рамках одной организации. Так покойный ученый превратился наряду с Платоновым в организатора и вдохновителя мифического «Всенародного Союза борьбы за возрождения свободной России», а «дело» Платонова превратилось в «дело» Платонова – Богословского».
Следствию было известно, что 11 июля 1928 года, выступая в Берлине перед немецкими учёными с докладом «Проблема русского Севера в новейшей историографии», Платонов имел контакты и с некоторыми представителями русской эмиграции, в том числе со своим бывшим учеником Великим князем Андреем Владимировичем. Кроме того, при обыска во время ареста академика на его квартире были обнаружены, кроме револьвера иностранного производства, письма на его имя от великого князя Константина Константиновича и П. Н. Милюкова.
Не увидеть в этих фактах попытки возрождения в России монархии, не мог даже пионер.
Правда, это не в полной мере коррелировалось с ранее откровенно изложенными Платоновым политическими взглядами, которые я процитировал Вам выше.
Чекисты нашли способ нивелировать это несоответствие, убедив Платонова скорректировать свои политические убеждения.
В следственном изоляторе Ленинградского ОГПУ Платонов говорил: «Касаясь своих политических убеждений, должен сознаться, что я - монархист. Признавал династию и болел душой, когда придворная клика способствовала падению б царствующего дома Романовых».
Повторюсь, Это был еще не 1937 год, а только 1930-ый. В стане еще действовала уже агонизирующая дореволюционная система судопроизводства. Тезис «нет человека – и нет проблем» не был еще оформлен юридически.
С учеными мужами поступили «по-божески».
Постановлением Коллегии ОГПУ во внесудебном порядке, несмотря на грозные обвинения, большинство ученых приговорили к пяти годам ссылки.
Многие заговорщики, как и Платонов, были уже в довольно преклонном возрасте (да и пребывание в тюрьме в период следствия им здоровья не добавило), поэтому умерли уже в ссылке.
Другие перекованными вернулись к научной и преподавательской деятельности и принялись за написание правильной истории.
Некоторые в 1937 году попали под следствие по второму кругу. Теперь вставшая на свои окрепшие кривые ноги советская система судопроизводства была уже не столь лояльна к «врагам народа».
«Ущерб, нанесенный «делом» Платонова изучению русской истории, огромен. – Подводит итог своему исследованию историк Брачев. - После разгрома, который был учинен в конце 1929 г. в Библиотеке АН и Археографической комиссии, здесь фактически не осталось сколько-нибудь крупных специалистов. Из старой профессуры уцелел лишь Б. Д. Греков, который, просидев в 1930 г. без предъявления какого-либо обвинения несколько месяцев в тюрьме, был освобожден и смог вернуться к работе в качестве ученого секретаря реорганизованной на новых началах Археографической комиссии».
Еще более абсурдным было «Дело славистов» (Дело «Российской национальной партии»), начавшееся три года спустя. Более подробно о нем я рассказывал своим читателям в статье "Старики – разбойники или дело престарелых «Шуриков».