"Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт!" Руководствуясь этой блестящей аксиомой от Владимира Семеновича, рассмотрим поведенческие и психологические аспекты недолгой жизни еще одного представителя Серебряного века, чтобы получше разобраться в том удивительном времени и людях, в нем живущих.
Рыбинск - как еврейское местечко
Бородатый Михаил Захарович очень проникновенно исполняет песню про еврейское местечко:
"Местечко, местечко, над крышей дым колечком,
Упала на крылечко субботняя звезда.
Таким местечком для семейства купца Вигдора (Виктора) Израилевича Киссина и его жены Сары Марковны, стал достославный город Рыбинск, раскинувшийся на берегах матушки Волги. Семейство Киссиных было большим и дружным. Три сына, четыре дочери.
Согласно поговорке, что "каждый второй еврейский мальчик рождается с мыслью стать первым русским поэтом" двое из трех сыновей Киссина - Адольф и Самуил - выбрали писательскую стезю, а средний Яков пошел по папкиной линии - делать деньги и давать их в рост. Но это чужим дядям и тетям. А своим кровным братикам и сестричкам беспроцентно.
Яков молодец, но нас интересует младший братец (1885 г.р.) - Самуил, которого мама Сарочка, да и вся родня, иначе, как Муней не называли. Ну, Муня, так Муня. Просто, когда мальчик подрос, его друзья по гимназии и юрфаку московского университета, где он учился, немного подкорректировали имя-прозвище, сделав его чуть интеллигентнее, немного таинственнее и где-то даже созвучным буддийскому - Муни.
Камнем по лбу - урок житейской мудрости
Вот только по молодости лет особым смирением Муни не отличался. Согласно старой еврейской традиции он, учась в университете, активно участвовал в различных антигосударственных мероприятиях социалистов-демократов, и даже преодолев национальную осторожность выскочил на Пресню в 1905 году. Там он успешно получил по лбу пролетающим камешком, после чего всю потугу к бузотерству и смуте, как рукой сняло. Действенный, выходит, жизненный урок получил наш герой, перенаправив вектор своих интересов в сторону литературы.
Нет, пару стишков за "братство и равенство" он сочинил, но быстро сдулся, правильно оценивая, что второго кирпича лохматая черноволосая головушка не выдержит. Да и организм студента Муни, соответствующий его 20-летнему возрасту, стремил свои силы к противоположному полу, что отразилось в творчестве начинающего поэта, нашедшего ряд оригинальных рифм "кровь-любовь", "сны-луны" и т.п. Некая Мария Х. явилась объектом влечения бородатого студиоуза, но судя по всему, только раззадорила его курчавую смоляную бородку и ушмыгнула птичкой в весеннюю даль.
Муни взгрустнул, и это, кстати, пошло ему на пользу в плане творчества. Его декадентские стихи с раздумьями о бренности бытия получались вполне стильными и запоминающимися. Мне вот запомнился тот, где автор сравнивает себя с камнем, а Судьбу с Сизифом, которая никак не может поднять его на вершину славы, поскольку он постоянно скатывается к подножию. Метафорично, аллегорично, самокритично.
Я тебя закритикую, ненаглядный мой
Кстати, о критике. Здесь Муни рубил жестко. Он шинковал стихи знакомых и не очень поэтов в такую капусту, что даже ближайший его дружок-корешок Владя Ходасевич, боялся показывать ему свои выверенные и высококачественные стихи.
Почему боялся? Да потому, что суровый рубака Муни, прослушав новые стихи цедил: "Ну, подпишись Поярковым и можешь публиковать" . (Имя Николая Пояркова было для друзей синонимом графоманства и пустословия). В лучшем случае, Муни требовал у Ходасевича печатный вариант стихов, чтобы визуально оценить и разбомбить написанное.
"Ты голосом подыгрываешь, украшаешь, а я глазами проверю!", =
требовал суровый критик.
Впрочем, он и к себе относился столь же строго, самоедствуя и выжимая из себя творческие соки и силы. Впрочем, до поры до времени, силы эти они с Фелициановичем успешно восстанавливали, начиная свой день с завтрака в кафе, и заканчивая в кабинете "Вены", где полировали четвертинкой "Мартеля" уже откушанный литровый штоф водочки. Поэты в творческом полете. Как полагается.
Ясное дело, с таким жестким подходом к творениям других (к себе-то ладно, пожалуйста), Муни стал неприглашаемым в литературные салоны и на дружеские поэтические пьянки читки, в крайнем случае, с него брали "честное муневское", что он выступать с анализом услышанного не будет.
Негр-барабанщик? Муни точно что-то знал!
Муни не оставлял попыток найти себя в литературе, пробуя даже сочинять коротенькие пьесы в стиле театра абсурда. Написанная в 1908 году пьеска "Месть негра" (адепты BLM, ау-у-у) вполне могла бы "зайти" зрителям из палаты №6 "Психиатрической Клиники им. П.П.Кащенко", но она (клиника) откроется только в следующем 1909 году, когда в жизни Муни случится весьма важное событие.
В той пьеске негр в клетчатых брюках с красными подтяжками и огромным барабаном наперевес достает всех своим грохотом и обещаньями "Я вам отомщу". В конечном итоге этого чернокожего барабанщика переезжает трамвай. Бред полнейший.
Только, а что если Муни каким-то образом заглянул на сотню лет вперед и "увидел" песню "Запрещенных барабанщиков" (!) про негра (!!)? Ну, писал же Ходасевич в своем очерке из "Некрополя", что его друг обладает даром провидения - то предскажет, что ось у коляски извозчичьей сломается, то "организует" встречу с заказанным человеком.
Свадьба на пике антисемитизма
Пока же он продолжал учебу в универе, где успешно овладевал юридическими знаниями, все-таки серебряную медаль в гимназии зря не вручают. В "альма матер" он скорешился с Сашей Брюсовым (брат мэтра символизма Валерия Брюсова) и с Борей Зайцевым (что станет позже знатным писателем).
Через Александра Брюсова, Муни знакомится с младшей сестрой братьев Брюсовых - Лидией, и уже далеко от себя ее не отпускает. Свадебку сыграли, как полагается, да вот только старшего брата, Валерия Яковлевича на ней молодые не увидели.
То ли мэтр символизма в это время "мистифицировал" свою очередную пассию (о дамах В.Брюсова здесь), то ли его синусоидальный антисемитизм вышел на пик (Пи/2 + 2Пи*n), но мистик (и где-то даже черный маг) Валерий мероприятие присутствием не почтил.
Армеец Москвы в гренадерах страны
Семейная жизнь требовала от Муни более активного зарабатывания денежек, тем более дочка Лия родилась с непростым заболеванием.
Однако, 18 или 20 опубликованных в периодической печати стихотворений и горстка рецензий там же, вряд ли могли дать финансовую независимость и уверенность молодой семье. Нужен был хороший сборник, но природный пофигизм Муни в плане систематизации творчества не способствовал формированию книжки.
Муни решает передернуть карты судьбы и идет на короткий срок послужить в императорскую армию в качестве вольноопределяющегося. Гарантированная (и достойная) зарплата, питание, обмундирование - все было весьма кстати, тем более в полк его определили элитный, гренадерский, да и войны-то еще не было.
Эх, зять - нечего взять
Хотя над матушкой Россией уже висела гроза, которая разразилась через пару лет Первой мировой войной. Муни был мобилизован в интендантское подразделение по обеспечению бойцов медикаментами, чтобы, как юрист с высшим образованием, все грамотно подсчитывать, описывать и логистику выстраивать. Но системный подход был абсолютно чужд этому человеку.
Быть может, общение с зятем Валерием и могло облегчить душевные страдания интенданта Самуила Киссина (кстати, после свадьбы, видимо повзрослев, Муни стал иногда подписывать отправляемые на публикацию стихи своим именем), но Брюсов не хотел общаться с шурином, выстраивая свои отношения с Муни, словно линию обороны барона Маннергейма. А, точнее, пана Пилсудского, поскольку и Брюсов (в качестве военного корреспондента), и Муни обитали по соседству - оба в 1914 году находились под Варшавой.
Еврей? Не вхож на юбилей!
Характерная деталь - на свой юбилей, отмечаемый в Варшаве, Брюсов шурина не пригласил. Ходасевичу он потом рассказывал:
«Поляки – антисемиты куда более последовательные, чем я. Когда они хотели меня чествовать, я пригласил было Самуила Викторовича, но они вычеркнули его из списка, говоря, что с евреем за стол не сядут.
Пришлось отказаться от удовольствия видеть Самуила Викторовича на моем юбилее, хоть я даже указывал, что все-таки он мой родственник и поэт».
Муни же со своей стороны тоже часто писал Ходасевичу, жалуясь, что вокруг "хамы и быдло", мечтал закатиться с другом Владей в кабинет "Вены", но Судьба-Сизиф распорядилась его именным Камнем иначе.
Остается, братцы, только пулю в лоб
Точнее, решение принял сам Муни. После краткосрочного отпуска в марте 1916-го он нашел для себя выход из жуткой депрессии, в которую загнал сам себя, а вывести ни друзья, ни жена не смогли.
Приехав в расположение части в Минск, интендант Муни зашел в кабинет сослуживца, увидел лежащий на столе пистолет и пустил себе пулю в висок. Самуилу Киссину было тридцать лет.
В мартовский 16-го года визит в Москву, в вагоне поезда он написал свою последнюю поэзу "Самострельная", в которой подводит итог недолгой жизни и прощается с друзями и близкими.
Жена Лидия сумеет поднять их дочку Лию, сохранит архив мужа, который, удивительным образом, даже с того света будет препятствовать изданию сборника своих сочинений.
Дочка Лия Киссина закончит Консерваторию, станет видным музыкальным историком и библиографом. Как и мама, проживет большую интересную жизнь.
Владислав Ходасевич посвятит Муни свою книгу стихотворений "Путем зерна".
Для тех, кто дочитал
Ну а нам с вами, друзья, остается еще раз перечитать "Самострельную", чтобы понять Самуила Викторовича.
Понять и простить.
________________________________
Самострельная
Господа я не молю,
Дьявола не призываю.
Я только горько люблю,
Я только тихо сгораю.
Край мой, забыл тебя Бог:
Кочка,болото да кочка.
Дом мой, ты нищ и убог:
Жена да безногая дочка.
Господи Боже, прости
Слово беспутного сына.
Наши лихие пути,
Наша лихая судьбина...
18-21 марта 1916
_____________________________