Валеру, моего лучшего и единственного друга, никто не смог бы назвать хлюпиком или подкаблучником. Он всегда мог постоять за себя и за своих родных и близких. Все свои отношения с людьми он старался строить искренне, честно и открыто. В нём ещё жил ребёнок. Многие этим пользовались, неизбежно оставляя раны в душе моего друга. И в последнее время в нём что-то надломилось, хрустнуло, как он говорит. Может быть, была потрачена последняя капля доверия к людям, может, накопилась и навалилась чрезмерная усталость. Чтобы окончательно не перегореть и не упасть в глубокую депрессию, Валера ухватился за алкоголь, как за спасательный круг. Сейчас же он сидел передо мной на моей кухне, вертел в руках чашку с уже остывшим чаем и делился своей болью.
- Понимаешь, Санёк, зацепило... Не могу бросить... Не скажу, что радостно становится. Нет. Но как-то легчает, тяжесть отступает...
- Да, она отступает, но временно, чтобы потом навалиться с ещё большей силой.
Валера замолчал. Он всё понимал, и ему не нужны были никакие объяснения и замудрёные правильные слова, которые не попадают в душу, а отскакивают, как горох от стены. Ему было крайне важно найти мотив и силы. За этим и пришёл. Я чувствовал.
Я посмотрел на его шрам под левым глазом и вспомнил давнюю историю из нашей с ним юности.
- Ты не забыл, как тебе прилетело кастетом? - я показал ему на его отметину.
- Такое забудешь, - ухмыльнулся он.
- Но ты же меня тогда не бросил!
- Не понял?! - искренне удивился друг. - Ты во мне усомнился?
- Помнишь, их было пятеро, нас двое. Ты прикрывал мою спину, и я был уверен в тебе больше, чем в себе. Они быстро почувствовали, что мы умеем драться и будем стоять до конца... Когда они поняли, что им без потерь не обойтись, отступили.
- И к чему ты это всё вспомнил? - недоумевал Валера.
- А к тому, что я тебя всегда считал надёжным другом, настоящим мужиком, который и жизни за меня своей не пожалеет, отдаст не раздумывая! Поверь, без всякого пафоса говорю. В наше время такое качество - большая редкость!
- Да брось... Было и было.
- А что брось?! Что ж ты тогда, подлец, своих девчонок предаёшь? - брови Валеры поползли вверх, глаза стали округляться. - Жену и дочку? Они ж за твоей спиной прячутся от невзгод жизни. Думали, надеялись, что мужчина их крепкий, надёжный, а оказался - слюнтяй! Что ж ты их под танки-то бросаешь?! Они ж тебе самые родные! Роднее некуда! А ты заливаешь свою утробу и плевать тебе на всё!
На кухне повисло тяжёлое молчание. Желваки на скулах друга заходили ходуном. Был даже слышен скрип его зубов. “Зацепил,” - подумал я. “Ничего, ему полезно.”
Валера тяжело и медленно встал, подошёл к окну, упёрся лбом об стекло. Я был уверен, что он смотрит на огни вечернего города, но не видит их. Главное, чтоб не саданул своим здоровенным кулаком оконное стекло, не сорвался и не начал крушить мебель, а заодно и меня. На ум пришли слова известной песни: “Больно, мне больно! Не унять эту злую боль!..” Но слава Богу, всё обошлось. Валера тяжело вздохнул, крепко выругался и, не взглянув на меня, медленно и почему-то раскачиваясь, как моряк во время шторма, пошёл в прихожую. Уже у входной двери, наконец-то, посмотрел мне в глаза, протянул руку. Мы крепко обнялись.
- Прости, брат...
- Брось... Всё верно... Пойду пройдусь... Подумаю...
“Думай - не думай, - размышлял я, - а надо постараться, изо всех своих сил постараться забыть про себя и жить для своих родных и дорогих девчонок. А как иначе? Иначе полный крах...”