Свершилось. Утром запиликал телефон. Это звонила мама. Только она могла звонить по линейному телефону, мобильные не признавала.
- Все, сынок, приезжай. Настал день. Забирай отсюда, - глухо сказала в трубку мама.
Ну, вот и все, - подумал я, - наконец-то. Который год все не мог заставить мать переехать ко мне. Осталась одна-одинешенька в деревне. Все соседи, ее ровесницы, кто перемерли, кого дети забрали. Одна мать упорная оказалась. Нет и всё. Пока ноги носят, никуда не поеду, - отрезала она на все мои просьбы переехать. А каждый раз ее навещать - далеко. Почти двести километров от города, да и не каждый раз вырвешься. Быстренько собрались. Жена даже торопила меня. Хотя видно по ней, что не больно рада этому известию. Но молодец, сдержалась. Помнила, что когда ее маме занедужилось, она последние четыре года у нас жила, жена присматривала за ней до ее самой смерти. Так что настал и мой черед. Как говорится долг-платежом красен. Дети, было, наладились с нами ехать. Однако я умерил их желания, мол, бабушка переезжает, в машине место нужно, как для нее, так и для вещей. Те похныкали, однако, утешились тем, что считай, весь день нас не будет, можно вволю в Интернете посидеть. Наконец-то тронулись и выехали из города. Всю дорогу молчали. О чем говорить и так все ясно. Приехали в деревню, проехали по пустой улице вдоль разваливающихся усадеб. В конце свернули в переулок. Вот он, отцовский дом. Он еще смотрелся хорошо на фон других домов. Все-таки каждый раз приезжая, я ремонтировал его. Где дощечку прибью, где столб поправлю. Сарай перебрал, мать там козу и кур держала. Уже год, как извела всю живность со двора. Сил не стало ухаживать. Мать не встретила нас, как обычно, на крыльце. Может что случилось? Поспешили войти. На стук двери раздался голос:
- Сынок, это ты? Заходи. Прости, что не встретила. Ноги совсем отказывают. Еле до телефона дошла и обратно.
В полутемной комнате огляделись. Мать сидела на кровати. Сгорбленная маленькая старушка с самым милым лицом на свете.
- Мама, что случилось? – кинулся я обнимать ее, жена поспешила на кухню приготовить, что-нибудь поесть, чай вскипятить.
- Ох, сынок, совсем занемогла я. Ты прости меня, старую. Не хотела тебя беспокоить, да только вот ноги отнимаются. Забоялась я. А вдруг, куда не так ступлю, переломаю себе все, а помощи ждать неоткуда.
- Мама, я давно говорил, айда в город, по больницам походили бы, глядишь, поправила бы здоровье.
- Э-э, сынок, напрасные хлопоты. Старость не лечиться. Только зазря деньги потратили бы.
- Вот сейчас перекусим и поедем, - сказал я.
- Не спеши, сынок, давай переночуем в последний раз, - попросила мать.
- Мама, ну зачем? Только себе хуже сделаешь. Понимаю тебя, но зачем оттягивать, все равно уезжать. Больней будет.
- Ну, прошу тебя, выполни мою просьбу. Попрощаться надо, - жалобным еле слышным голосом сказала мать, смотря из-под низу на меня. Что-то так захолонуло у меня на сердце глядя на ее сморщенное, просящее лицо. Прежде всего, молили ее блеклые, выцветшие, когда-то ярко-голубые глаза. Веки стали набухать слезами:
- Прошу тебя. Этот дом выстроил твой дед, Отец в нем родился. Сюда девчонкой ступила хозяйкой. Тут родились ты, Аня с Людой. Из этого дома выносили твоего отца на погост. Думаешь, легко мне? – и слезы струйкой поползли по щеке. Мама закрыла лицо ладошками. Я с тяжелым сердцем пошел на кухню. Там во-всю орудовала жена.
- Сейчас, вот уже готово. Веди свекровь.
- Мы остаемся ночевать.
- Как это? Вы чего еще выдумали? А дети как же? Одни дома.
- Они уже почти взрослые, как-нибудь перекантуются без нас, не маленькие. Мама просит напоследок переночевать в доме. Надо уважить ее просьбу. И, даже не вякай, - предупредил я, заметив недовольный жест жены, - позвони Людке, пусть приедет к нам домой вечером проведать детей. И все.
Ужинали в полной тишине. Мать молчала, видя, как недовольна невестка, я же молчал, чтоб не обострять ситуацию.
Спасть легли рано, как стемнело за окном. А до сумерек я прошелся по былой моей улице. Безрадостно было все кругом. Осевшие дома зияли пустыми оконными проемами. Былые тропинки заросли травой, да и уличная дорога уже вся покрылась муравой, так,… кое-где проблёскивая проплешинами укатанных участков. И стояла тишина. Такой тишины я никогда не слышал в деревне. В моем детстве все село было пропитано звуками. Ночь и та была пронизана ими, где-то корова вздыхала, укладываясь на ночь в сарае, где-то овцы толклись чем-то встревоженные. Всхрапывали лошади на конном дворе, взлаивали суматошные собаки. В ночи на скамейках сидела молодежь. Слышались приглушенные смеющиеся голоса. И так до рассвета. А утром вся улица наполнялась звоном торжествующей жизни. Хозяйки выгоняли скотину на пастьбу, мычали коровы, блеяли овечки, хлопали калитки, мужики выходили и гуськом шли на работу, кто в МТМ, кто на ферму, кто в поле, всем хватало работы. Женщины перекликались звонкими голосами, собираясь стайками ехать по колхозным нарядам в бригады. Где-то в стороне взрыкивали заводящиеся трактора, оглушительно стреляя «пускачами», заводились машины. И весь этот мир шумел, стрелял, говорил, смеялся и над всем этим гулко вещал «колокол» радиоточки, покрывая все пространство радостными и бодрыми песнями. Как давно это было.
Теперь вот сижу на скамейке один, а кругом все замерло. Звенящая тишина. Я никогда не думал, что тишина может быть такой пугающей. От нее в груди становилось пусто, одиноко и страшно тоскливо.
- Ну, чего сидишь? – спросив, подсела жена.
- Понимаешь, я тут вырос. Во времена детства и молодости, этот мир, село казалось чем-то незыблемым, постоянным, вечным, как сама Вселенная. А теперь вот сижу на его похоронах.
- Эк, куда заволокло. В философию ударился, - усмехнулась жена. Я неприязненно взглянул на нее. Та уловила мое недовольство и, просунув руку под локоть, прижалась ко мне.
- Ладно, не обижайся.
Сумерки густыми синими мазками стали стелиться в тенях деревьев, заборов, домов вдоль улицы. Вскоре все кругом потемнело, на небе заискрились звезды. И гулкая, вязкая, засасывающая тишина. Я обнял жену и задумчиво уставился в неизвестную точку на горизонте. В голове ни одной мысли, ни сожалеющей, ни осуждающей. Просто пустота в голове. Нет, была у меня мысль: Как был прав один из великих сказавший «Никогда не возвращайтесь в те места, где когда-то были счастливы». До сей поры, моя деревня была солнечным пятном в моих воспоминаниях. А теперь останется картиной полного разорения и упадка. Местом безысходной тоски и томительной светлой печали. До самой смерти будут, представляется вот эти разваливающиеся избы, покосившиеся заборы, запущенные сады, заросшие улицы и какое-то мучительное чувство вины меня самого, что я допустил такое. Вроде как предал ее. Эх, ну вот что поделаешь?
Подул свежий ночной ветерок. Жена в тонком платье, да и я сам в одной рубашке. Зябко стало.
- Пойдём в дом. Прохладно стало, - поднялась со скамейки жена, - не застудится бы. Спать пора.
Я согласно поднялся и направился в дом. В темноте шагая через порог, задел обо что-то и там загремело. Чертыхнулся про себя «Медведь».
- Сынок, это ты? – послышался голос мамы.
- Я, я, мама. Извини, потревожил твой сон.
- Да какой тут сон. Лежу и вся жизнь перед глазами. Присядь около. Поговорим чуток.
- Мама, ты устала, поспи. Рано вставать, а поговорить еще успеем.
- Кто его знает, что завтра будет, - сказала в ответ она, - я вот что хотела. Все-таки последняя ночь под родным кровом. Хочу попросить у тебя прощения, сынок. Ты прости меня, может когда-нибудь, ведь жизнь долгая была, обидела тебя чем, словом, или делом. Может, оттолкнула, когда тебе нужна была. Ведь всего не упомнишь. Прости, не со зла и без умысла. Хотя нет, вспомнила. Тебе было десять лет, караулил гусят на лужайке, заигрался с мальчишками, а соседский пес одного утащил. Я хлестнула тебя хворостиной за недогляд, - и расплакалась.
- Ой, мама, я сам виноват был. Поделом мне было.
- Не утешай. Сколько лет живу, а эта хворостина до сих пор в моей душе ожогом хлещет. Отец твой меня укорил, дескать, за гусенка, сына готова была изувечить.
Правда, отец никогда не ругался, только глазами укорял, а это было страшней самой порки.
- Так простишь, сынок? – еле слышно спросила мама.
- Господи, мама, о чем ты говоришь, конечно, простил, - я обнял ее.
- Ну, вот и славно, слава Богу. Иди спать, сынок. И вправду рано вставать. Тут я еще воспоминаниями.
- Мама, с тобой все хорошо? Может, успокоительное дать?
- Нет-нет, все нормально. Иди-иди, не беспокойся.
- Ладно, если что, стучи палкой.
Я прошел к жене в спальню.
- Чего она? – спросила.
- Да так, старческое, - ответил я и лег. Как не странно уснул быстро. Проснулся от прикосновения жены.
- Что - то с мамкой твоей случилось. Вроде как… не дышит.
Я мигом соскочил. Вошел в заднюю избу. На кровати свернувшись клубочком, лежала мама. Я потрогал ее за руку. Она была холодна. И вправду не дышит. Умерла во сне. Достал телефон. Все, ушла мама! Наверное, чувствовала свою смерть, потому и прощалась со мной и напросилась переночевать в последний раз. Эх, мама, мама. Через слезы, набрал расплывающийся в глазах номер «скорой», участкового. Предстояли печальные хлопоты.