Однажды, увлёкшись идеей родноверия и всей этой новомодной движухой, мы стали ездить по разным местам и в нашей жизни, как чёртики из табакерки стали появляться люди с коловратами, оберегами разного порядка, топорами, стопами книг Асова, славянских вед и прочей атрибутикой. Увлечение прошло, т.к. для почитания своего рода мне не нужны хороводы у костра и крики, мне нужны мои воспоминания о них, рассказы родных и продолжение в детях.
В самый разгар увлечённости, пришла во сне ко мне моя прабабушка Лена, которую я не застала в живых, но о которой была очень наслышана от родственников и множества других людей. Она была глубоко верующим человеком, молитвами отчитывала болящих, знала множество трав и составов из них.
Во время войны вЫходила и отмолила партизанившего прадеда, которого насмерть забили немцы, после того, как его сдали свои. Немцы запретили подходить к кровавому месиву тела. Прабабушка смогла подползти к нему только в ночи и услышала, что дышит.
Особой силой обладала бабушка Бабойдиха, к той ехали со всех округ. Вдвоём они выходили партизана, который тут же с удвоенной энергией принялся искоренять врага за сгоревшего в танке сына, что пел на всесоюзном радио, за затравленных овчарками односельчан, за то, что не добили его у собственного дома.
- Знаю я о твоих капищах, - сказала она и перекрестила меня.
- Скажи, что в будущем нас ждёт?
- Езжай на Гудковщину, там и узнаешь.
Гудковщина - отдельно стоящий хутор на три двора в Стародубском районе, где жил прадед, купив там дом, уже долго после смерти жены, женившись вторично и куда мы ездили обязательно на Пасху и в Рождественские дни. Бабушка так и не приняла новую жену отца, но не смела перечить. Слово отца - закон. А он сказал только одно: "В доме должна быть хозяйка". И была хозяйка, которую он выстроил под себя. Конечно, она не была такой же как прабабушка Елена, да и сложно было тягаться с таким человеком, но очень старалась и прадед выдрессировал её так, что как бы она любила или не любила кого-то, в доме всегда был радушный приём, накрытый стол и мирные праздничные беседы. Мне она нравилась, за свою улыбчивость, по отношению ко мне:)
Мне знаком был крепкий бревенчатый дом с крепким крыльцом, коврами охотничьих сцен на стенах, шифоньере с открытками томных красавиц 30-х годов, абажуром над круглым столом и конечно же, разбитый новый сад. Большой сад остался в проданном доме, где яблони, казалось, сами опускали ветви, чтобы прадед снял их налитые плоды.
Гудковщина оказалась заброшена, три некогда крепких дома разграблены, а к стенам прадедовского дома подступило кукурузное поле. Но деревья, крепко сомкнулись вдоль оставшихся стен. Укрыли своими кронами крышу, сберегая её от снегопадов и проливных дождей. Окна в доме были нараспашку, стёкла выбиты. Перед домом стоянка искателей старины.
Дом не пустил меня к себе. Крыльцо перекосилось и дверь была заблокирована. Нелюдимый, холодный, насупленный, дом зиял пустотой оконных проёмов и был чужой.
Какое будущее? Будущее в том, чтобы помнить прошлое, но не пытаться в него вернуться.
А родноверие... родноверие растворилось в течении жизни и молитвами тех, кто дорог.