Солнце изо всех сил карабкалось вверх по небесному своду, стараясь хоть немного пробить плотную снеговую завесу, хоть чуточку осветить и украсить чёрно-белый город. Откуда ему знать, что наблюдающей за его стараниями Анне Николаевне оно, солнце, видится как ненавистная вещь – растекшийся яичный желток, болтающийся в не менее отвратительном овсяном киселе. Фу. Анна Николаевна опускает взгляд, ищет, на чём бы более радостном и приятном сфокусировать внимание, но вокруг нет ничего, что не раздражало бы. Три аптеки на одном пятачке, три, а люди мрут как мухи. Киоск со всякой ерундой (кому это может понадобиться и при каких невероятных обстоятельствах?), хлебный ларёк (девчонка берёт буханки голыми руками, без перчаток, мерзость какая), голуби (как крысы, только летающие). Фу. Автобуса нет и нет, придётся сесть в почти заполнившуюся маршрутку, ехать неудобным и долгим кружным путём почти через весь город, но уж лучше так, чем торчать на остановке с настроением «достань гранату, и будет праздник».
Анна Николаевна впервые за много лет оказалась в дневное время предоставленной самой себе. Это бесило, но не так сильно как перспектива все дальнейшие дни своей жизни проводить наедине с собой. Сын вырос, обзавёлся женой и детьми, приезжает редко, из столицы не накатаешься. Муж ушёл так давно, что уже и не вспомнишь, был ли вообще. Работа увлекала, давала стимул жить, приносила достойный заработок, но маленькая их фирма не смогла пережить кризис, влилась в большую, а в большой престарелым тёткам места нет. Тут Анна Николаевна снова испытала мощный прилив негативной энергии, который, однако, вернул в реальность, и стало ясно, что в маршрутку она всё же села и едет уже пару остановок.
За окном как раз заканчивалась единственная центральная улица и начинался частный сектор. Неожиданно пришла мысль – сейчас бы в баню: с веником, с брусничным морсом. А после бани лечь бы и лежать, просто лежать – чистой на чистом, отдыхая каждой косточкой тела и каждым шрамиком души. Когда-то давно такая благость была доступна каждую субботу. Анна Николаевна ездила к сестре, там и баня, и пироги, и душевный разговор за полночь. Близкими они были, Аня и Галя. Никаких подружек не надо, когда такая сестра.
Отношения закончились в один миг, в день маминых похорон. Когда Анна, осипшая от горя, звонила и звонила Гале, нуждаясь в ней, как задыхающийся - в глотке воздуха. Галя появилась только на следующий день. Прости, сказала, операция была сложная. У кошки операция. Кошка дороже матери и сестры. Ну и живи с кошкой. И на восемь лет повисло молчание. Ни радость, ни горе, ни нужда – ничего не являлось поводом, чтобы возобновить общение. В который раз за сегодня Анна Николаевна произнесла своё мысленное «фу» и закрыла глаза.
Как долго ехать ещё! Дурацки спланирован город, дурацки проложены дороги, дурацкие горки-пригорки. Почему она осталась? Нужно было уезжать, пока молодая и бездетная, тогда все ехали в другие города, а то и страны. Анна не хотела уезжать от матери и сестры, не хотела бросать домишко, по уши заросший сиренью. Родительский дом, что с ним сейчас, стареющая Галя справляется ли с ремонтом, копает ли грядки или всё бурьяном поросло? Анна Николаевна вновь вынырнула из своих мыслей и очень удивилась, обнаружив свои руки замёрзшими, а себя идущей вниз от остановки узкой тропкой, вытоптанной в снегу кем-то затейливым, судя по количеству изгибов. Тропа вывела в переулок с заборами по обеим сторонам, переулок вывернул к оврагу, снова тропа. Дома незнакомые, пялятся стеклопакетами, щеголяют фасадной отделкой. Зачем она тут? Совсем с головой нехорошо. Надо выяснить название улицы и вызвать такси, хватит на сегодня приключений. Напрягла зрение, прочла на ближайшем доме – «ул. Котовского». Вот дела! Задумалась о родительском доме, а ноги сами привели на родную улицу. Действительно, нехорошо с головой. Ну, раз уж тут, надо глянуть хоть, не зря же в такие дебри забралась.
Отчий дом не изменился. Чуть наклонился в сторону оврага, но выглядел молодцом, и, хоть новые технологии ремонта и строительства никак его не коснулись, всё же бедным родственником на фоне соседей не казался. И шифер новый, и наличники свежие, улыбаются белым и голубым, и забор добротный. Сирень ещё больше разбуянилась, затянула весь палисадник, старые и молодые кусты сплелись в живую изгородь, под шапкой снега выглядит довольно сказочно. Анна Николаевна улыбнулась. Возвращение блудной дочери. Для полноты картины из трубы должен идти сизый дым, а окна приветливо и щедро разливать янтарный свет. Чтобы приходящему было заранее понятно, что внутри тепло и уютно.
Ранние зимние сумерки уже рисуют тени, самое время топить печь, ведь к ночи похолодает. И снег не разметён. Наверно Гали дома нет. И славно. Не будет соблазна войти. Всё равно нужных слов не подобрать, не скажешь ведь, что до икотки соскучилась, но прощения просить не желаешь, потому что не ты виновата. Да что уж теперь, восемь лет порознь жили, не померли, ещё столько же проживём. Не имела вчера, так и завтра не пригодится. Подумав так, Анна Николаевна, натянула чуть не до бровей шарф и собралась уходить в сторону магазина, чтобы из тёплого его нутра вызвонить машину, а потом, прикрыв глаза, дремать за спиной водителя, зная, что спешить незачем, ужин готовить некому, из неотложных дел – просмотр сериала и только-то. Воображение уже нарисовало пузатую чайную чашку с двумя дольками лимона. Ладно, хорошего помаленьку, погостила и будет.
Анна Николаевна уже готова идти, но что-то мешает. Оглядывается, ничего не видит. Только звук. Что-то знакомое, тревожное. А, собаки воют. Это к несчастью. Фу. Когда мама умирала, пуделёк Арни вот так же жалобно выл двое суток, ничем не отвлечь. Анна Николаевна зачем-то смотрит на окна и видит в каждом окне по собачьей голове. Ой, Матерь Божья!
Ворота открываются легко, крыльцо скрипит под ногами, дверь в сени открыта, ещё рывок. Но, увы, дверь в дом заперта изнутри. Там, в доме, воют, лают и мяукают. И слабый голос Гали, слов не разобрать. А вдруг в подпол свалилась и лежит там, вся переломанная?
- Галя, Галя! Это я, Аня. Чем помочь? Не могу дверь открыть!
(продолжение следует)
вторая часть тут