Объясняю дочери самое невозможное для объяснений: войну, Катастрофу, смерти детей.
Смотрим с 6-летней дочерью по телевизору документальный фильм про блокаду Ленинграда. Про голод. Про дорогу через Ладогу. Дочь задает вопросы. Я отвечаю. Показываю ей кусочек хлеба, который полагался в день ребенку — только такой кусочек совсем не белого, как у нас, хлеба, на весь день, больше ничего. Да, совсем ничего, даже молока не было, и суп не из чего было сварить, и картошки не было, только один маленький кусочек хлеба.
Моя эмпатичная девочка расспрашивает, как жили дети, когда их родители умирали, беспокоится, нашли ли после войны своих родителей те, кого вывезли из города.
На экране кадры хроники. Бомбардировка. Объясняю дочке, что люди погибали не только от голода и холода зимой, война же. Многие люди не могли от слабости даже дойти до бомбоубежищ, когда звучала сирена.
Мама, а что такое сирена?
Это сигнал противовоздушной обороны. Когда гудит сирена, люди прячутся от бомб в убежище.
Гудит — это как гудок? Мама, а мы от чего в Израиле прятались, когда гудок гудел?
Так получилось, что моей дочери довелось пережить войну — не такую страшную и долгую, без голода, без умирающих людей на улицах. Но с бомбоубежищами и сиренами. На Ближнем Востоке.
И еще она помнит другой гудок — гудок памяти в дни памяти жертв Катастрофы (так в Израиле называют Холокост) и памяти жертв войн и терактов.
От теракта нас судьба хранила. Хотя когда безумный палестинский террорист ворвался с ножом в автобус в Тель-Авиве, мы вполне могли быть в том автобусе. Он первыми начал резать тех людей, кто сидели на передних сиденьях — напротив ветрового стекла и за кабиной водителя — там, где мы с дочкой обычно и сидели в автобусах.
После той войны прошло уже 4,5 года, и до сих пор и я, и дочка на мгновение замираем, когда мимо нас в Москве проезжает скорая помощь — первые тона московской скорой такие же, как у сирены «цева адом» в Израиле.
Мама, а как мы выжили?
Повезло…
Мама, а кому еще из нашей семьи повезло?
Повезло твоему отцу, — его бабушки и деды смогли пережить Холокост, и он смог появиться на свет.
А что такое Холокост?
Сегодня не только день прорыва блокады Ленинграда. Сегодня день памяти жертв Холокоста. В Израиле говорят Катастрофа, очень точное слово. Рассказываю дочери про музей Катастрофы в Иерусалиме, про детский зал. Полная темнота, через которую идешь, держась за стену. И на черном небе загораются и гаснут звезды. Каждая звездочка — погибший ребенок, и голос называет имена и возраст. Тех, чьи имена и возраст неизвестны, тоже называют. Я вышла оттуда с дыхательным спазмом, глубоким астматическим приступом.
Мама, а сколько погибло детей моего возраста? А как они погибли? А за что их убили? Мама, почему убивали евреев?
Что я могу сказать ребенку? Как я могу объяснить ей, почему миллионы людей умирали с голоду и погибали в печах, газовых камерах и зарытыми в землю? Почему кто-то решает, что другие люди — жители какого-то города или люди какой-то национальности, должны быть истреблены? Что я могу ответить ей на вопрос, зачем террористы бросают ракеты на мирные города? Как я ей объясню особенности международной политики, которая дает деньги и на изготовление ракет, и на систему противовоздушной обороны, которая перехватывает эти ракеты? Как объяснить ребенку, что кто-то зарабатывает на войнах? Что сказать, когда ребенок спрашивает, почему бывают войны?
Мама, а где-то на земле сейчас есть война? Мама? Почему ты плачешь?
Потому что я тебя люблю, дочка.
Написано для проекта Little Fellow