Аксюта была не просто некрасивой. Она была очень некрасивой. Это клеймо «гадкого утёнка» тащилось за ней с раннего детства: злые мальчишки дразнили её «лупоглазой», «циклопом», «лягухой». Столько было прозвищ, что и не упомнишь. Она действительно была большеротой, с неаккуратно зашитой заячьей губой, с огромными, какими-то стеклянно-выпуклыми глазами и большим мясисто-красным носом – картофелиной. Как всё это умещалось на маленьком личике, даже не понятно.
Нежеланная
Кроме того, Аксюта была нежеланным ребёнком: мать родила её, когда у старшей дочери уже были свои дети, а младший сын пришёл из армии.
Мать говорила, что и подумать не могла о том, что дитя под сердцем носит. Думала с желудком какие-то проблемы, всё мучилась изжогой, да отвращением к пище. Ревела, убивалась, стонала: «Да на что мне это дитя, я ведь старая, не нужно оно мне!»
Но ребёнок родился. Мать невзлюбила девчонку сразу и даже не скрывала этого. Отец же, которому уже было к шестидесяти, сначала оторопел: «Да ты что, баба, какие дети? Нам на погост скоро, а ты рожать!». Но потом грел дочку у себя на русской печи, что-то ей рассказывал. И назвал её этим ненавистным именем тоже он. Придумал же: Аксинья! Все вокруг Иры, Оли, а она как дурочка какая-то – Аксинья. У отца бабку Аксиньей звали, вот он в честь неё и имечко дал, сам в сельский совет ходил, с женой даже не советовался. Просто пришёл, положил свидетельство о рождении на стол: «Вот, мать, дочку нашу теперь Аксютой звать-величать». А жена только огрызнулась: «Да хоть бы вовсе то не было!».
Так началась её горемычная жизнь Аксюты. Из-за того, что была она некрасивой, нелюбимой и нежеланной, росла злобной и нелюдимой. Братья и сёстры были намного старше её, поэтому каких то родственных отношений у них и не сложилось. Относились они к ней, как к приблудившемуся неухоженному коту: и гнать – не гнали, и любить- не любили.
Только около отца иногда и грелась Аксюта: заберётся к нему на печь и слушает его храп да сонное бормотание. Он проснётся: «Аксюта, ты тут? Ну лежи, лежи, горемычная…». Горемыкой и росла: в школе ни с кем не дружила, училась еле-еле, учителя больно то её и не мучили- поставят «тройку», мол, чего с неё возьмёшь?
Аксюта росла со стойкой нелюбовью к миру и людям в нём. На людях никогда не плакала, а уж ночами-то, начав взрослеть и понимать свою некрасивость, мочила подушку слезами. В душе копилась обида, зависть и мстительность.
После восьмого класса старшая сестра стала устраивать её в ГПТУ. О её желаниях-мечтаниях никто и не спросил. Сестра хотела пристроить её в группу поваров: «Всегда хоть сытой будет!», но там мест уже не оказалось, и Аксюту зачислили на обучение в группу продавцов продтоваров. Сначала мать воспротивилась: «Лучше бы в маляры определила. Она ведь ладом и считать то не может». Но дело было сделано, место в общежитии было закреплено- Аксюта начала учиться.
Преподаватели относились к ней как-то настороженно, но в основном жалели. Надо же всё равно девчонке хоть какой-то профессией овладеть. Овладела со скрипом, без особого старания, но понимала, что это единственный шанс хоть как-то устроиться в этой жизни.
Пока училась (а это и было-то всего 10 месяцев). Сидела около телевизора, съедала поставленную перед ней тарелку супа, в которую сестра бросала ложку сметаны, потом, подумав, добавляла ещё немного: «Худо, наверно, кормят тебя? Пойдёшь, я тебе с собой пряников положу». Но почему-то забывала об этом, а Аксюта не спрашивала.
У сестры был сын, спокойный, хороший мальчишка. Одна нога у него была короче другой, и это как-то уравнивало их. Он показывал ей свои тетрадки, с увлечением рассказывал о географии. Аксюта мало что понимала и запоминала, но всё равно ходила к сестре. Даже не из-за тарелки супа, а из-за него, племянника, получается. Он как то, то ли не замечал её некрасивости, то ли просто не обращал на это внимания, и ей было хорошо и спокойно рядом с ним.
Но его увезли на операцию, хотя он не хотел. Мол, ну и что, что одна нога короче другой, не мешает она ему. Да родители настояли. Аксюта заскучала, а когда пришло горькое известие, что племянник во время операции умер, загоревала, затосковала- никого ещё она так не жалела. Даже по отцу так не плакала, когда тот тихонько скончался на печке. Она даже не думала, что может так о ком-то, а не о себе, плакать…
После учёбы вернулась домой, в магазин продавцы не требовались, а вот уборщицей взяли. Глядя исподлобья на заведующего райпо, Аксюта пробурчала: «А по что я тогда училась то? Полы мыть?» «Ну да ничего. Поприглядываешься, попривыкнешь, а там, глядишь, Семёновна и на пенсию уйдёт».
Семёновна – продавец со стажем, работала бы и работала ещё, да стала прибаливать, и всё косилась на Аксюту:
— Это ты, поди, чувырла, меня тут выживаешь! Ишь, зенками то заворочала! Всю силушку ты из меня вытянула. Видать, вдвоём нам тут не работать.
…Семёновна умерла прямо за прилавком, и заведующий райпо сказал:
- Ну, вот теперь ты, Аксинья, опыта набралась, работай. Только смотри, честно и людей не обманывай!
А она вроде и не обижала. Слов плохих не говорила, молчала больше, но в магазин люди шли по необходимости, новостями делились уже за порогом, стараясь поскорее выскользнуть, уйти от недоброго взгляда Аксюты. Она то быстро поняла свою власть: куда в деревне без магазина? И продавец там большой человек. Ему кланяются издалека, заискивающе заглядывают в глаза.
Ночной гость
От злобности и одиночества и близко стоящих ящиков со спиртным Аксюта стала прикладываться к рюмашке: на душе сначала становилось веселее, зато потом мучило и выворачивало так, что приходилось закрывать магазин на « санитарный день».
А однажды произошло чудо. Погас свет, а в её двери постучался человек, и мужским веселым голосом сказал: «Хозяйка, пусти переночевать. Я заплачу». Сначала Аксюта хотела послать мужика куда подальше, но почему-то открыла двери, зажгла свечку, постелила на диване и даже поставила на стол холодную картоху с грибами. «А согреться нечем»- спросил незнакомец. Молча принесла Аксюта недопитую бутылку, свеча потухла, а мужик оказался жарким и настойчивым.
Сладко, ох, как сладко было Аксюте в эту ноченьку. Но чем лучше вечером, тем хуже утром, говорят люди. Когда в комнату ворвался рассвет, мужик открыл глаза, увидел улыбающуюся от нежданного счастья Аксюту и как-то восторженно протянул: «Ну, ты и образина!» Горькое чувство неполноценности, унижения и обиды заполнило её душу: «Да, почему ж я такая горемыка? За что, за что всё это?».
Про беременность неопытная в женских делах Аксюта сначала и не поняла ничего. И приняла её как очередной удар судьбы. Мужик тот исчез сразу. Аксюта порой не могла даже понять – да была ли та ночь? Вроде, как пригрезилось ей всё. Но нежданная беременность наложила на неё свой отпечаток: Аксюта, конечно, как была нелюдимой, так и осталась, но её большие выпуклые глаза стали светиться загадочным светом, и «гадкий утёнок» стал немножко хорошеть. «Видать Господь спохватился. Почто эдакую личину дал, потому сейчас разглаживает», - высказывали старухи своё мнение о переменах в Аксюте. Но в магазине по-прежнему не задерживались, потому что от общения с ней на душе становилось тягостно и не приятно. Вроде бы в чём-то виновата, а в чём не знаешь.
Божий подарок
Через 9 месяцев Аксюта сала матерью одиночкой. Мальчик родился хорошенький, здоровенький, спокойный – бессонных ночей она не испытывала. Сначала не могла понять, как она относится к сыну, и даже первое кормление не принесло её никаких материнских чувств. Поэтому Аксюта относилась к нему равнодушно и как к неизбежному: родился уж, так куда его? Но когда трёхмесячный мальчонка заболел, видать, просквозило, жар поднялся, вот тогда Аксюта поняла, как он ей нужен, как он ей дорог. Тряслась от страха за его жизнь, недоверчиво выспрашивала у медсестёр в больнице: «А что мало-то пенициллину вкололи?».
С этого момента начался в душе Аксюты переворот – она оказалась очень хорошей матерью, нежной, доброй, ласковой. Вроде как подменили её, хотя народ от неё по-прежнему отворачивался. По привычке видать, но подмечали: уже не так Аксюта смотрит, не по волчьи. Долго судачили, от кого понесла. Всех мужиков местных перебрали, но так и не поняли, каким ветром надуло ей живот. Да сама-то Аксюта порой думала, что приснилось ей всё.
Но мальчик рос и был абсолютно не похож на Аксюту: улыбчивый, общительный, он и друзей быстро нашёл. Его полюбили и малые дети, и взрослые: какое-то тепло шло от его чистого ангельского лица.
И сама Аксюта светлела, глядя на него, радуясь, что такое чудо Господь подарил ей. Никогда не верившая в Бога, она сердцем стала понимать, что ребёнок этот от Него, Господа- радость для неё, награда за всю её горемычную жизнь.
«А отец нам и не нужен, сынушка, мы с тобой и без него проживём. Да это поди и не мужик был. Я ведь даже его не запомнила»- думала Аксюта ночами глядя на счастливое, даже во сне улыбающегося лицо сына. Любовь к этому Богоданному ребёнку стала лучами освещать её душу, растапливать злобу, ненависть к людям, мстительность и зависть. И если раньше она совсем не дорожила своей жизнью, то теперь только и думала: «хоть бы пожить подольше!» И тихо шептала: «Сынушка ты мой, родименький!» Она научилась улыбаться, и улыбалась не только уже сыну- людям. А улыбка любого красит.