Немножко о Солженицыне
Арестован в 1945 году, осуждён за контрреволюционные действия, до 1950 г. мотался по бюро конструкторским бюро тюремного типа близ Москвы (т.к. закончил физмат), в 1950-1953 гг. тянул лямку в Степлаге (Казахстан).
После окончания срока доброй рукой власти был отправлен «навечно» в ссылку в Южный Казахстан, но из-за проблем с тестикулами (метастазы от удалённой в лагере опухоли) в «ссылке» прожил совсем немного: уже в 1956 г. его освободили.
Его произведения печатались в СССР с 1962 года, тогда же Солженицын был принят в Союз писателей, его пьесу ставили московском театре имени Ленинского комсомола. В 1964 он предлагал Шаламову вместе работать над «Архипелагом ГУЛАГ», но получил категорический отказ.
Музыка играла недолго: в 1965 при обыске у Солженицына всё изъяли и с тех пор ничего печатать не хотели, оттепель кончилась. Писатель вознегодовал и стал мутить воду: проводил встречи, читал публично свои опусы, за рубежом печатали его романы, в рубеже его травили и исключили из Союза Писателей.
После этого товарищ #Солженицын вслух сказал примерно следующее: «Раз так, то я вам давно хотел сказать, что я православный патриот, а вы все шушера». Это очень понравилось миру, и товарищ получил Нобелевскую премию (по литературе, другой не нашлось). Как пишет Википедия, «от первой публикации произведения Солженицына до присуждения награды прошло всего восемь лет — такого в истории Нобелевских премий по литературе не было ни до, ни после».
На фоне всего этого добрые власти предлагали уехать из страны и не морочить людям голову, но товарищу Солженицыну больше нравилось жить в квартире в центре Москвы (через 2 дома от ст. м. Пушкинская).
Начались безумства власти и Солженицына:
- власть создаёт специальное подразделение КГБ чисто для тов. Солженицына;
- тов. Солженицын пишет новый роман, где повторяет, что он де есть вестник божий и патриот России-матушки;
- власть подсылает кэгэбиста и тот делает тов. Солженицыну укол (предположительно, с ядом рицинином);
- тов. Солженицын болеет, но не умирает;
- тов. Солженицын пишет письмо патриарху Пимену, влезая в церковные дела;
- власть заставляет машинистку тов. Солженицына выдать один экземпляр рукописи «Архипелаг ГУЛАГ», после этого машинистка идёт домой и вешается;
- тов. Солженицын велит печатать «Архипелаг ГУЛАГ» за границей, а сам пишет «Письмо вождям Советского Союза», в котором зазывает их отречься от коммунизма и возродить русское национальное государство;
- советские писатели публикуют письмо, где осуждают Солженицына и Сахарова за антисовесткие взгляды, клевету и проч. (среди подписавшихся были Чингиз Айтматов, Константин Симонов, Михаил Шолохов, Валентин Катаев ну и, разумеется, Сергей Михалков);
- власть предлагает отказаться от печатания «Архипелаг ГУЛАГ» взамен на публикацию «Ракового корпуса» в СССР;
- тов. Солженицын опасается обмана, и «Архипелаг ГУЛАГ» выходит в свет за рубежом;
- Начинается травля тов. Солженицына как «литературного власовца» и вообще «он в годы ВОВ с гитлеровцами якшался»;
- тов. Солженицын продолжает мутить воду за рубежом и в рубеже;
- власть немножко устала и приняла решения выдворить надоевшего товарища из страны. Что и было исполнено в феврале 1974 года.
После этого тов. Солженицын путешествует по Европе, летает в США, опять путешествует по Европе, прекрасно себя чувствует и переезжает жить в США. Там что-то пишет, возится, критикует СССР и Америку. По словам той же Википедии, вызывает «со стороны американской прессы ответные обвинения в неблагодарности и неуживчивости с любым строем».
В годы перестройки в СССР опубликовали не только душераздирающие рассказы Варлама Шаламова, но и «Архипелаг ГУЛАГ», и знаменитую всем луркофагам статью «Как нам обустроить Россию?», и проч., и проч., и проч. В 90-е вернулся в Россию, где собрал множество наград и премий, стал академиком РАН, и в 2008 благополучно скончался, оплаканный властью и церковью.
Эволюция отношения Варлама Шаламова к Солженицыну
Переписка между Шаламовым и Солженицыным началась в 1962 году, после публикации «Одного дня Ивана Денисовича»: Варлам Тихонович сам написал автору письмо, в котором высказал положительное мнение о повести, но отметил, что описанный лагерь не сравнится с настоящей Колымой: «это лагерь «легкий», не совсем настоящий». И далее:
«Блатарей в Вашем лагере нет! Ваш лагерь без вшей! Служба охраны не отвечает за план, не выбивает его прикладами. Кот! Махорку меряют стаканом! Не таскают к следователю. Не посылают после работы за пять километров в лес за дровами. Не бьют. Хлеб оставляют в матрасе. В матрасе! Да еще набитом! Да еще и подушка есть! Работают в тепле. Хлеб оставляют дома! Ложками едят! Где этот чудный лагерь? Хоть бы с годок там посидеть в свое время. Сразу видно, что руки у Шухова не отморожены, когда он сует пальцы в холодную воду. Двадцать пять лет прошло, а я совать руки в ледяную воду не могу».
После этого переписка продолжается, Шаламов рассказывает о своих злоключениях с редакциями, цензурой, комментирует произведения Солженицына, передаёт приветы, зовёт в гости и т.п. Шаламов записывает в черновиках свои впечатления от их встреч в 1963 г. (речь идёт об идее написания «Архипелаг ГУЛАГ»)
«Небольшие пальчики моего нового знакомого быстро перебирали машинописные страницы.— Я даже удивлен, как это Вы… И не верить в Бога!— У меня нет потребности в такой гипотезе, как у Вольтера.— Ну, после Вольтера была Вторая мировая война.— Тем более.— Да дело даже не в Боге. Писатель должен говорить языком большой христианской культуры, все равно — эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе.
Колыма была сталинским лагерем уничтожения, все ее особенности я испытал сам. Я никогда не мог представить, что может в двадцатом столетии [появиться] художник, который [может] собрать воспоминания в личных целях. Почему я не считаю возможным личное мое сотрудничество с Солженицыным? Прежде всего потому, что я надеюсь сказать свое личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын. Свои собственные работы в прозе я считаю неизмеримо более важными для страны, чем все стихи и романы Солженицына»
Называя Солженицына «дельцом» #Шаламов в общем-то не преувеличивает и не марает его имя: у тов. Солженицына была вполне определённая стратегия завоевания доверия у самого Хрущёва. Стратегия в те годы давала свои плоды, и его труды публиковались в Советском Союзе, дело дошло даже до обсуждения вручения тов. Солженицыну Ленинской премии (спойлер: не дали).
Варламу Тихоновичу такой подход был чужд; все эти многочисленные телодвижения, хваткость, кабинетная ловкость — всё это было несвойственно писателю, прожившему в Севвостлаге долгие 16 лет и желавшему «сказать правду, как бы она ни была страшна».
Тов. Солженицын считал иначе:
«А сейчас я просмотрел бегло несколько Ваших рассказов. Нет нигде, чтобы герой был верующим. Поэтому, — мягко шелестел голос, — в Америку посылать этого не надо, но не только. Вот я хотел показать в «Новом мире» Ваши «Очерки преступного мира». Там сказано, что взрыв преступности был связан с разгромом кулачества у нас в стране — Александр Трифонович не любит слова «кулак». Поэтому я все, все, что напоминаете кулаках, вычеркнул из Ваших рукописей, Варлам Тихонович, для пользы дела»
В сентябре 1963 тов. Солженицын пригласил Шаламова к себе в Солотчу (микрорайон под Рязанью), где произошёл некий срыв покровов, опять же смотрим по заметкам Варлама Тихоновича:
«Символ «прогрессивного человечества» — внутрипарламентской оппозиции, которую хочет возглавить Солженицын — это трояк (три рубля — прим. автора), носитель той миссии в борьбе с советской властью. Если этот трояк и не приведет к немедленному восстанию на всей территории СССР, то дает ему право спрашивать:— А почему у писателя Н. герой не верит в Бога? Я давал трояк, и вдруг…<…>— При ваших стремлениях пророческого рода денег-то брать нельзя, это Вам надо знать заранее.— Я немного взял…Вот буквальный ответ, позорный.
Я хотел рассказать старый анекдот о невинной девушке, ребенок которой так мало пищал, что даже не мог считаться ребенком. Можно считать, что его не было. В этом вопросе нет много и мало, это — качественная реакция. И совести нашей, как адепта [Бога] [нрзб.]. Но передо мной сияло привлекательное круглое лицо.— Я буду Вас просить —деньги, конечно, [нрзб.] идут не из-за границы. Я не встречался с Солженицыным после Солотчи».
Прим.: «Шаламов считал наибольшей ценностью жизни независимость, поэтому категорически отказывался всегда от собранных прогрессивной интеллигенцией денег на помощь опальным, как принято было тогда».
Как мы видим, тов. Солженицын предстаёт перед Шаламовым лицемером и дельцом. Варламу Тихоновичу настолько не понравилось гостить у него, что он уехал в Москву уже через 2 дня, хотя планировал провести в Солотче неделю.
Через 9 лет в ответ на «Шаламов умер» живой Шаламов написал письмо Солженицыну о тех днях, но не отправил его:
«Умер для Вас я не в Москве, а в Солотче, где гостил у Вас всего два дня. Я бежал в Москву… от Вас, сославшись на внезапную болезнь…Что меня поразило в Вас — Вы писали так жадно, как будто век не ели и [нрзб.] было похоже — разве что на глотание в Москве кофе…Я подумал, что писатели [нрзб.] разные, но объяснил Вам методы своей работы.— Вы знаете, как надо писать. Я нахожу человека и описываю его, и все. Этот ответ просто вне искусства…Оказалось, главная цель приглашения меня в Солотчу не просто работать, не скрасить мой отдых, а — «узнать Ваш секрет». Дело в том, что кроме «превосходных романов, отличных повестей, со стихами — плохо». Вы [их] написали невообразимое количество, просто горы. Вот эти-то стихи мне и довелось почитать в Солотче еще две ночи, пока на третье утро я не сошел с ума от этого графоманского бреда, голодный добрался до вокзала и уехал в Москву…Тут я должен сделать небольшое отступление, чтобы вы поняли, о чем я говорю. Поэзия — это особый мир, находящийся дальше от художественной прозы, чем, например, [статья] от истории. Проза — это одно, поэзия — это совсем другое. Эти центры и в мозгу располагаются в разных местах. Стихи рождаются по другим законам — не тогда и не там, где проза. В поэме Вашей не было стихов. Конечно, отдавать свои вещи в руки профана я не захотел. Я сказал Вам, что за границу я не дам ничего — это не мои пути, какой я есть, каким пробыл в лагере».
Весьма нелестные воспоминания, однако не стоит забывать, что написаны они в тяжёлый период: когда Шаламов остался без здоровья, без работы, его исключили из Союза Писателей, его именем прикрывались антисовесткие западные журналы. И в это-то время тов. Солженицын пишет «Шаламов умер». Поэтому тона Шаламова резкий и категоричный.
Но это 1972 год, а до тех пор как будто бы ничего особенного не случилось.
Вплоть до 1966 года Шаламов продолжает писать Солженицыну письма, в которых хвалит его произведения, поддерживает его в период начавшейся травли, рассказывает о своих делах с редакциями и т.п. То есть, ведёт вполне приличную переписку и встречается лично. Во время одной из встреч тов. Солженицын предложил Шаламову принять участие в написании «Архипелага ГУЛАГ», поскольку «он имел все права на участие», однако получил категорический отказ. Со слов тов. Солженицына, отказ был из-за желания печататься, а не тратить силы на труд, который ляжет в стол и не принесёт автору известность. Бедняга Солженицын «был тяжело поражён» таким ответом.
В конце 1964 года Шаламов ясно пишет, что не считает Солженицына лжецом, что художественная литература нуждается не в правде, а в таланте. В 1965 году помогает в поиске типажа для романа и рассказывает о Колыме и её образе в литературе. В 1966 году было написано последнее письмо, где Шаламов поздравлял с написанием «В круге первом» и хвалил роман, впрочем подчеркнув, что «форма романа архаична, а рассуждения персонажей не новы».
После этого отношения Шаламова и Солженицына прекратились.
Причиной окончательного разрыва кажется совершенно разное мировосприятие этих людей:
"Там, где Шаламов проклинает тюрьму, исковеркавшую его жизнь, Солженицын верит, что тюрьма – это и великое нравственное испытание и борьба, из которой многие выходят духовными победителями". Анна Шур
Кто-то мог задаться вопросом, а почему Папуша не приводит письма Солженицына к Шаламову? Что это за односторонний подход? А вот почему:
Уважаемая Ирина Павловна! На печатание писем Шаламова ко мне Вам тоже требуется разрешение, и я Вам его даю. Они представляют и общественный интерес. Напротив, имеющиеся у Вас мои письма к нему (у Вас комплект их не полный, не все тут) такого интереса не представляют.
К тому же я не хочу поощрять начавшуюся лавину печатания моих писем, обычно без спроса. Моих писем к В. Т. печатать не разрешаю. Всего доброго. А. Солженицын
Солженицын к Сиротинской И.П., 1990 г.