Карен Уайт 3

Глава 11

Элеонор

Все плыло перед моими глазами, когда я медленно шла в музыкальную комнату. Я застыла на ее пороге и стояла там, уставившись в темноту, в самом центре которой проступал силуэт инструмента. Я включила свет… хрустальная люстра заиграла разноцветными огнями, отражающимися в полированном верхнем щите великолепного рояля из черного дерева. Я представила, как вредная старуха лежит в постели, желая услышать ноктюрн Шопена, который в этой темной, пыльной комнате будет исполнять девчонка, игравшая на протяжении последних безрадостных лет лишь популярные мелодии в барах. Наверное, Хелена не сомневалась, что на этом я сломаюсь, подниму руки вверх, признавая поражение, и уйду навсегда. Я мало что знала о ее жизни и причинах такого безжалостного ко мне отношения, но еще меньше она знала обо мне. Я медленно опустилась на скамейку, уставилась на опущенную крышку, скрывающую клавиши рояля, и положила на нее пальцы, чувствуя, что нет сил поднять ее. Я думала о нашем старом доме у самого края прибрежных болот, о симфонии, исполняемой дружным хором птиц и насекомых, о ярком солнечном свете, который врывался в комнату и заливал нас с отцом, когда мы сидели бок о бок у пианино. На мгновение прикрыв глаза, я попыталась представить, что отец рядом, но не почувствовала ничего, кроме одиночества, которое казалось еще острее в заброшенной темной комнате. Я открыла глаза и перевела взгляд на тяжелые шторы, они, очевидно, служили для того, чтобы не пропускать в комнату солнечный свет или же скрывать что-то, не предназначенное для посторонних глаз. Мне не хотелось ломать голову над ответом, я просто сидела, уставившись на плотную ткань, завешивающую окна. И тут я поняла, что надо сделать. Я встала и быстро подошла к первому окну, перебирая бесконечные ярды тяжелой пыльной ткани, чтобы найти шнур, а найдя, подергала за него, сначала безо всякого результата, потом еще раз чуть сильнее. Шнур с треском оборвался и теперь висел в моих руках. Я забросила его за штору и просто отдернула в сторону сначала одну половину пыльных гардин, потом вторую. Вокруг меня взметнулись целые облака пыли. Я принялась чихать, но все же была исполнена решимости выполнить свою миссию. Я быстро подошла ко второму окну и раздернула шторы, уже не пытаясь оторвать шнур, а потом отступила на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться плодами своих усилий. Несмотря на бушующую за окнами грозу и бьющий по стеклу дождь, свет, проникающий через огромные окна во всю стену, мягко опустился на комнату, как призрачная вуаль, прогоняя тени и освещая темные прямоугольники на стенах. Оттуда, где я стояла, казалось, что они все составляют странную фигуру – лицо с двумя глазами, носом и неулыбчивым ртом. В приглушенном свете пасмурного дня от стены, казалось, исходило напряженное ожидание. Без дальнейших раздумий я вернулась к роялю, подняла огромный тяжелый верхний щит, с трудом удерживая его одной рукой в попытке найти правильное положение. Закрепив его, я отступила назад, чтобы посмотреть на рояль. Казалось, я ждала, что он вдруг заиграет сам по себе или же рассыплется облаком пыли, словно труп из древней гробницы, впервые за тысячу лет оказавшийся на солнце. Я не представляла, сколько времени прошло с тех пор, как я вышла из комнаты старухи, но, видимо, достаточно для того, чтобы она поверила, что я в конце концов покинула ее дом навсегда. Я снова присела на скамейку у рояля, не торопясь выбрала правильную высоту и расстояние между мной и клавишами инструмента. Открыла крышку, пригляделась к чернобелым клавишам, как к странным друзьям, а потом осторожно опустила на них пальцы. Мне вдруг показалось, что я слышу, как таящаяся в них музыка растекается по пальцам, наполняя вены, всю меня, и гулко отдается в том месте груди, где я наглухо заперла все воспоминания, потеряв от них ключ. Рояль на миг представился мне одним из «хранителей тайн», которые плела Да Джорджи – корзинкой, крышка которой подпрыгивала, а бока подрагивали от рвущейся на свободу музыки. Правой рукой я нащупала первую ноту, с которой начинался ноктюрн, и, не нажимая на клавиши, вообразила его начало, медленное, словно неспешная походка. Andante sostenuto. Я не исполняла эту вещь с четырнадцати лет, но тем не менее помнила каждую строку, и каждая ее нота хранилась в моем сердце. Наверное, если бы я дожила до ста лет, то все равно смогла бы сесть за пианино и исполнить его по памяти. Во всем этом было нечто большее, чем просто искусство извлекать из инструмента звуки и знание нот. Я понимала, что старуха пыталась меня запугать, играя на моем нежелании воскрешать мертвых. Элеонор, отец которой плакал, когда она исполняла Шопена, давно исчезла, словно береговая линия после шторма. Она существует под слоем воды, но скрыта от глаз. Я растянула пальцы левой руки во всю октаву от ми-бемоль до ми-бемоль, уже готовая начать играть регтайм Скотта Джоплина, чтобы у старухи, которая, я была в этом уверена, с нетерпением ждала музыки, взорвались уши. Но остановилась, вспомнив ее последние слова. «Идите и играйте. Я хочу послушать Шопена». Когда Хелена во второй раз попросила меня сыграть Шопена, она не уточнила, какое именно произведение хочет услышать. С ехидной улыбкой на лице я начала играть «Полонез ля мажор», более известный как «Военный». Услышать эту вещь вместо обещанного ноктюрна – то же самое, что выйти на улицу во время грозы и обнаружить, что с небес на вас струится патока. С точки зрения техники полонез не требовал особой виртуозности – того, что я называла акробатическим трюкачеством на клавишах, – но все же поглотил все мое внимание, так как надо было часто пробегать обеими руками по целым октавам и темп – allegro con brio — был очень быстрым. Я настолько слилась с музыкой, что не услышала, как Финн зовет меня по имени, пока он не подошел к роялю вплотную и не позвал меня еще раз: – Элеонор! Я остановилась на середине музыкальной фразы, мои руки зависли над клавишами, пока я не пришла в себя и не положила их на колени. Он успел переодеться и сейчас выглядел как обычно, в брюках цвета хаки и трикотажной тенниске. Я подняла взгляд, не зная, чего ожидать. – Тетя Хелена просила передать, чтобы вы сыграли что-нибудь другое. Она сказала, что вы знаете, о чем идет речь. Я нахмурилась, делая вид, что понятия не имею, о чем он говорит. – Она просила сыграть что-нибудь из Шопена, а это один из его полонезов. – Понимаю. И нам с Джиджи очень понравилось, но тетушка Хелена сказала, что эта музыка звучит так, словно ребенок бьет по клавишам палкой. Сестре Уэбер пришлось дать ей средство от головной боли. – Извините, видимо, я не поняла! – чуть не задохнувшись от возмущения, произнесла я и поняла, что мой голос был похож на жалкий писк. Конечно, я давно не практиковалась, но, несомненно, мое исполнение вовсе не было таким дурным, как это представила Хелена. Словно предвидя, что я собираюсь сказать, Финн поднял руку. – Я вовсе не сказал, что согласен с ней. Мое первое впечатление остается прежним. Она просто просит вас сыграть что-то другое. То, что она вам заказала. Я напряглась. – Она прекрасно знает, почему я не могу играть эту вещь, и просит меня сделать это, потому что знает, что в этом случае мне придется уйти.

Он бросил на меня встревоженный взгляд. – Не представляю, почему она вас так невзлюбила, но, по крайней мере, она проявляет хоть какие-то эмоции, чего не было с тех самых пор, как мы забрали ее из больницы домой. Польза от вашего присутствия очевидна. Поверьте, вы нам здесь очень нужны. Кого он имеет в виду, говоря «мы»? Я посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, впервые увидев в нем человека, который чуть не потерял ребенка. Да, девочка уже почти четыре года была в состоянии ремиссии, но одному богу известно, сколько Финну пришлось пережить. Горе имеет множество обличий, и, глядя на Хелену Жарка, я подозревала, что за ее отчаянием скрывается нечто большее, чем просто боль от потери сестры. – Вы сказали, что первым обнаружили двоюродных бабушек, и Бернадетт уже скончалась, а Хелена умирала от голода. – Я нахмурилась в попытке прояснить картину. – Почему же Хелена не позвала на помощь? В неясном свете его лицо казалось высеченным из камня – мрамор и игра теней. – Она не хотела жить без сестры. Я начала неспешно перебирать клавиши большим и средним пальцами правой руки, в свете пасмурного дня эти звуки прозвучали мрачно и одиноко. – Она сама вам так сказала? Он слегка покачал головой. – Она напрочь отказывается это обсуждать. Мои пальцы застыли на клавишах, когда я вспомнила почти пустую спальню наверху и дверь, которая должна была оставаться закрытой, храня за замком чьи-то тайны. – Когда в последний раз вы слышала, как Бернадетт играет на рояле? Он на мгновение задумался. – Не припомню. Я обычно навещал их раз в неделю, и Бернадетт играла для нас после обеда. – Нахмурившись, он принялся нервно ходить по комнате, от одного окна к другому. Надо сказать, в офисе он это тоже делал, когда обдумывал что-то важное, и его секретарша Кэй часто ворчала, что он портит старинный ковер. Финн ненадолго остановился и начал разглядывать отдернутые шторы, словно впервые заметил тусклый свет, льющийся из окон. Потом он повернулся и взглянул на меня. – Был канун Рождества. Я запомнил это, потому что в тот день мы с Джиджи распевали рождественские гимны в компании нескольких соседей. Я не смог появиться у них до конца января по причине нескольких запланированных деловых поездок и приехал уже после Крещения. Рождественскую елку и украшения еще не убрали, что было совсем не характерно для тетушек. А когда Джиджи попросила Бернадетт что-нибудь сыграть, та ответила, что больше не прикоснется к инструменту. Рояль был закрыт, и я не припомню, чтобы слышал ее игру с того самого Рождества. Он замолчал и несколько секунд настороженно глядел на меня. – А почему вы спрашиваете? Мои пальцы по-прежнему лежали на клавишах, казавшихся их безмолвным придатком, внезапно лишенным голоса. – Я перестала играть после того, как погиб мой отец. – Я замолчала, не зная, что сказать дальше, но в конце концов пояснила: – Поэтому и поинтересовалась. Внезапно из недр дома донесся глухой стук. Я вздрогнула от неожиданности и взглянула на Финна, который, казалось, вовсе не был удивлен, хотя, судя по поджатым губам, явно был не слишком доволен. – Полагаю, тетушка Хелена уговорила сиделку дать ей трость. – И теперь она стучит по полу? – По стене. – Он еще больше выпятил подбородок. – Думаю, она хочет сказать, что готова послушать, как вы исполняете что-то еще. Я прищурила глаза.

– Джиджи умеет пользоваться китайскими палочками для еды? Мы могли бы составить прекрасный дуэт. Его губы чуть скривились. – Не думаю, что Хелена ждет от вас именно этого. – Разумеется. – Я коснулась крышки над клавишами, готовая захлопнуть ее, но остановилась. – Вы, случайно, не помните, где Бернадетт хранила свои ноты? – Представьте себе, они валялись где попало. Некоторые из них лежат в скамейке, на которой вы сидите. А еще она рассовала их по тем многочисленным соломенным корзинкам, которые расставлены по всему дому. Я встала, зашла за скамейку и открыла крышку. Там лежали три аккуратные стопки нот, сложенные так же идеально, как губки для стирания мела в классе в первый день учебного года. Стараясь не нарушить порядок, я перебирала нотные тетради и сборники, узнавая своих старых друзей: Шуберта, Бетховена, Моцарта, Мендельсона и Брамса. В самом низу третьей стопки обнаружилась старая нотная тетрадь – бумажная обложка и несколько вложенных туда страниц. На обложке витиеватым шрифтом было написано «Csárdás». Надписи на английском не было, но я видела, что страницы были очень старыми, их правые углы обтрепались или просто отсутствовали. Я живо представила длинные тонкие пальцы пианистки, старательно переворачивающие страницы, чтобы не пропустить ни ноты. – Похоже, именно это и есть ее любимая вещь, – сказала я, протягивая тетрадь Финну, чтобы он мог получше разглядеть название. Он взял ноты из моих рук и принялся внимательно рассматривать. – Да, я ее узнаю. Это «Csárdás», – сказал он, произнося незнакомое слово, как «чардаш».  – Народный венгерский танец, который танцуют парами. Я помню, что Бернадетт довольно часто исполняла чардаш, когда я был совсем маленьким, и настаивала, чтобы я непременно научился танцевать его. Я вовремя прикусила язык, но представить благовоспитанного маленького мальчика из хорошей семьи, лихо отплясывающего народный венгерский танец, было не под силу даже моему буйному воображению. – Ну и как? Вы научились? – Я изо всех сил старалась не рассмеяться. На лице Финна появилось почти обиженное выражение. – Разумеется. И у меня это довольно неплохо получалось, по словам тетушек. Как вам известно, в моих жилах течет венгерская кровь. После того как я узнала, что его двоюродные бабушки были родом из Венгрии, я легко могла представить его мадьярским воеводой, однако образ Финна, танцующего венгерский танец, никак не укладывался в моей голове… Но возможно, этот человек мог сочетать в себе обе ипостаси. Я взяла ноты и установила их на пюпитр. Наклонившись к ним, чтобы получше рассмотреть частые нотные знаки, я заметила: – Боже мой, сыграть это будет нелегко. В начале композиции темп был довольно медленный, но шел по нарастающей на протяжении всей пьесы, занимающей шесть страниц, в некоторых местах строки были почти черными от тридцать вторых нот, скачущих вверх и вниз по скрипичному и басовому ключам. Изучая ноты, я почувствовала, что волосы на затылке встают дыбом, но музыка уже пела у меня в голове. – Насколько я помню, обычно эту мелодию исполняют на скрипке, но версия для фортепьяно тоже звучит весьма неплохо. Это очень быстрая вещь, – произнес Финн, наклоняясь через мое плечо, чтобы рассмотреть ноты. И тут, словно против моей воли, пальцы побежали по клавишам. Я давно уже не исполняла ничего по нотам, но, думаю, это можно сравнить с ездой на велосипеде, и мне хватило пары музыкальных фраз, чтобы освоиться. По крайней мере, до того самого момента, когда музыка понеслась в бешеном темпе и мои пальцы едва успевали с ней справляться. Но я уже не могла остановиться. Было такое ощущение, что я достигла вершины крутого утеса, куда очень долго добиралась, и по инерции сорвалась и лечу в пропасть. Я продолжала играть, удивленная тем, что Финн в нужное время переворачивал страницы нот, пока пьеса не закончилась. Я задержала ногу на сустейн-педали дольше, чем следовало, пытаясь заставить ноты подольше повисеть в комнате, словно задерживая гостей после давно закончившейся вечеринки. Лишь после того, как я сняла ногу с педали, мы смогли услышать стук, доносящийся из комнаты Хелены. Я закусила губу и с виноватым видом посмотрела на Финна. – Знаю, это было ужасно. Если бы у меня была трость, я тоже от возмущения барабанила бы ею по стене. Удивительно, но он даже не поморщился. – И вы хотите сказать, что исполняли это в первый раз? Я кивнула. Он перевел взгляд на ноты, стоящие на пюпитре, а потом снова взглянул на меня. – Это было потрясающе, – тихо сказал он. Стук раздался снова, и мы оба посмотрели в сторону холла. – Думаю, надо сходить, узнать, что она хочет, – сказал Финн. Я бы рассмеялась, уловив панические нотки в его голосе, если бы сама не была в таком же состоянии. – Пожалуй, я пойду с вами, – сказала я, поднимаясь со скамьи. Очень медленно, словно нашкодившие школьники на пути в кабинет директора, мы прошли через кухню в спальню Хелены. Тери Уэбер сидела на стуле у кровати и вязала нечто, напоминающее свитер. Она со смущением взглянула на нас, когда мы вошли. – Я хотела пойти за вами, но мисс Жарка настояла, что лучше привлечь ваше внимание с помощью трости. Спицы в руках сиделки продолжали стучать друг о друга, она через силу улыбнулась. Отложив вязание, сестра Уэбер встала и склонилась над кроватью, где сидела Хелена, уставившись на поднос с едой. – Вы уверены, что закончили есть? Это куриный суп, приготовленный по рецепту моей матери. Вообще-то я собираюсь получить на него патент, потому что это действительно чудодейственное средство, которое может вылечить все, что угодно – от депрессии до грибка ногтей. Хелена молча перевела на нее взгляд, а затем привычным движением обеими руками оттолкнула от себя поднос. Именно тогда я в первый раз обратила внимание на ее скрюченные пальцы с распухшими суставами, которые больше не могли распрямляться. Наши глаза встретились, и на память пришли слова Финна. Хелена словно сливалась с музыкой, когда играла. Именно в тот момент я невольно почувствовала сострадание к старухе и начала понимать всю глубину ее горя. Сестра Уэбер с поджатыми губами подняла поднос и вышла из комнаты в кухню, но Хелена смотрела только на меня. –  Это было ужасно,  – медленно произнесла она с еще более выраженным акцентом. Видимо, когда ее охватывали эмоции, в речи проявлялась память о родном языке. Несмотря на то что я сама так считала и даже высказалась точно так же, я невольно почувствовала себя оскорбленной. – Я играла с листа. И потом, я никогда раньше не слышала, как исполняется эта вещь… – Никогда… больше… это… не играйте. – Она делала паузу после каждого слова, словно пытаясь переводить с другого языка. Казалось, она полностью потеряла способность бегло говорить по-английски. Финн даже вздрогнул от удивления.

– Я… больше… никогда… не желаю… это… слушать. Я была поражена, увидев, что из глаз старухи хлынули слезы, и тут вдруг до меня дошло, что ее нежелание слышать эту пьесу ни в коей мере не связано с моей манерой исполнения. – Простите меня, – произнесла я, опустив глаза и разглядывая руки, так как не в силах была видеть ее слез. – Эта пьеса принадлежит к сокровищам венгерской культуры, а вы ее изуродовали. Она снова обрела контроль над своим голосом, и, подняв глаза, я с удивлением обнаружила, что слезы в ее глазах исчезли без следа. Но я их точно видела, и эти слезы говорили о том, что сердце этой женщины переполнено переживаниями, причину которых я пока не могла понять. – Прошу прощения, – снова повторила я, невольно выпячивая подбородок. – Вы же не уточнили, какие произведения вы запрещаете мне играть. Ее глаза сверкнули, и я даже подумала, что она, вероятно, испытывает удовольствие, играя на моих нервах. –  Уверена, что их число будет увеличиваться, но, пожалуйста, поместите «Csárdás» в начало списка. – Вот и замечательно, – холодно произнесла я. – Обещаю, я не буду играть эту пьесу, но только в том случае, если вы никогда больше не будете просить меня исполнить «Ноктюрн до минор» Шопена. В ее глазах снова появился проблеск гнева или, может быть, изумления – сложно было судить о природе этих эмоций. – Посмотрим, – услышала я в ответ. – Разумеется, – согласилась я. – Посмотрим. Я направилась к двери. – Мне нужно выйти на свежий воздух. Пойду, пожалуй, прогуляюсь. А вы в это время подумайте, чем хотите заняться, когда я вернусь. – Вообще-то на улице дождь, – заявила старуха с явным злорадством в голосе. – Не сахарная, не растаю, – парировала я. Я уже была на кухне, когда она вдруг ехидно сказала: – А вот злая ведьма из страны Оз растаяла, когда промокла. Я не остановилась, пока не вышла на воздух и не оказалась в палисаднике перед крыльцом. Я подняла голову, подставляя лицо дождю, и неожиданно громко рассмеялась.

Глава 12

Джиджи нашла меня сидящей в одном из кресел-качалок на террасе и сунула мне в руки большое мягкое полотенце. – Вот, держите. Папа сказал, вам это может понадобиться. Я подняла голову и взглянула на нее сквозь мокрые волосы, с которых капала вода, потом завернулась в мягкую ткань и принялась вытирать волосы концами полотенца. Девочка опустилась в соседнее кресло-качалку, ее босые ноги не доставали до земли. – Мне тоже нравится тут сидеть, когда надо подумать над проблемами, – серьезно сказала она. Я собиралась было поинтересоваться, какие проблемы могут быть у десятилетней девочки, но потом вспомнила о ее болезни. – Ну и как, помогает? – спросила я с сочувствием. Она серьезно кивнула. – Так же, как и это. – Она подняла руку и продемонстрировала нечто размером с ее кулачок, завернутое в бумажную салфетку. – А что это такое? – Шоколадные пирожные. Сестра Уэбер испекла. – Джиджи взяла одно маленькое пирожное, а остальные передала мне вместе с бумажной салфеткой. – Ты очень умная маленькая девочка, Джиджи. Тебе кто-нибудь уже говорил это? Она просияла и стала поразительно похожа на отца в те редкие моменты, когда он улыбался. – Да, мэм. Пару раз говорили. Я засмеялась, а потом с удовольствием откусила шоколадное пирожное. – Потрясающе! Сестра Уэбер, несомненно, понимает толк в готовке. – Это вы еще не пробовали ее печенье с шоколадной крошкой. Это просто сказка! Если хотите, я сделаю вид, что у меня плохое настроение, и она тут же приготовит его. Я чуть не засмеялась, но рот, к счастью, был полон пирожным. Проглотив, я сказала: – Отлично. Шоколадные пирожные ей явно удались. Девочка задумчиво посмотрела на меня. – Знаете, вы мне очень напоминаете тетушку Бернадетт. Думаю, поэтому вы и нравитесь тете Хелене. Я чуть не подавилась кусочком пирожного. – Сдается мне, я все же не слишком ей нравлюсь. – На самом деле это не так. Если бы вы ей не нравились, она бы просто не обращала на вас внимания. Несколько мгновений я сидела, уставившись на девочку. Потом спросила: – Ты сама так решила? – Да, мэм. Думаю, папа тоже это очень скоро поймет. Он обычно на все реагирует медленнее, чем я. Я некоторое время сидела, покачиваясь в кресле. Дождь уже прекратился, и сквозь прорехи в облаках осторожно проглядывало солнце. Оно освещало крышу крыльца, с которой падали слезы дождя, и дальний луг с высокими травами, который вел к причалу и широкой бухте с мутной водой, лежащей совсем близко к реке. Все это напомнило мне о тех временах, когда мы с Люси после шторма залезали в плоскодонную лодку и бороздили волнующиеся непредсказуемые воды в поисках тайных сокровищ, которые стихия могла поднять на поверхность со дна. Я мечтала найти пиратские сокровища, или послание в бутылке, или хотя бы скелет утопленника, но все, что нам попалось, – это старый башмак и мертвая змея. По мере взросления я начинала понимать, что именно волнующее ожидание чего-то неизведанного и чудесного толкало меня на поиски, а после смерти отца почувствовала тягу к риску и опасности. И по прошествии стольких лет я все еще чувствовала зов реки и бухт с их высокими приливными волнами, которые словно говорили мне, что, хотя ландшафт моей жизни и изменился до неузнаваемости, все же в ней есть вещи, остающиеся неизменными. Я повернулась к Джиджи. – А что именно во мне напоминает тебе Бернадетт? Она пожала плечами. – Ну в основном то, как вы разговариваете с тетушкой Хеленой. Большинство людей – это, конечно, не касается нас с папой – побаиваются ее. А вы нет. Вы говорите ей то, что думаете. И не потому, что хотите ее обидеть. Просто потому, что говорите то, что действительно чувствуете. Она замолчала, возможно, чтобы перевести дыхание. Джиджи тараторила так быстро, что мне приходилось сосредотачивать на ее словах все свое внимание, чтобы не упустить ее мысль. – А еще мне кажется, что вы ей нравитесь из-за музыки. Я имею в виду то, как вы играете на рояле. Я смотрела вниз, на реку, тускло поблескивающую в солнечных лучах, пробивающихся сквозь облака, и думала, что ее воды все еще тщательно хранят свои тайны. – То есть? Она соскользнула со стула и легонько прикоснулась пальцем к пуговице у меня на груди, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Ее темно-серые глаза пристально смотрели на меня, словно заглядывая в душу. – Вы чувствуете музыку здесь, своим сердцем. Пальцы стучат по клавишам, но музыка рождается у вас здесь. Она отошла от меня и снова забралась в кресло. – Мадам ЛеФлер то же самое говорит о танце, поэтому не хвалите меня за то, что я сама это придумала. Я была слишком поражена, чтобы рассмеяться. После минутной паузы я сказала: – Почему ты так думаешь? Первая пьеса, которую я играла, был военный марш, и я не исполняла его уже много лет. А вторая вещь, скажем прямо, не удалась. На ее лице снова появилась ослепительная улыбка. – Потому что, когда вы играли, у меня отозвалось здесь. – Она прижала обе ладошки к груди. – Мадам ЛеФлер говорит, это признак того, что перед нами истинно прекрасное произведение искусства. То самое тяжелое, почти забытое чувство снова шевельнулось в моей груди, словно неведомое существо, пробуждающееся от зимней спячки. Я все еще раздумывала, что на это сказать, когда наше внимание привлек шелест машины, движущейся по подъездной дорожке. Я перестала раскачиваться в кресле, встала и, подойдя к ограде террасы, сразу же узнала машину, медленно движущуюся по рытвинам и лужам. Джиджи соскользнула с кресла. – Пойду скажу папе, что у нас гости. Она скрылась в недрах дома до того, как я успела сказать ей, чтобы она не беспокоилась, потому что я узнала, кто был этот неожиданный посетитель и к кому он на самом деле направлялся. Я была уже на нижних ступеньках террасы, когда Глен вылез из машины. – Надеюсь, ничего не случилось? С Евой и ребенком все в…? – К горлу подступила тошнота, и я даже не смогла закончить предложение. Он сунул большие пальцы в передние карманы джинсов.

–  Все нормально, не стоит ни о чем беспокоиться.  – Он подбросил камушек носком ботинка, стараясь скрыть свое смущение. – Мне сегодня не надо было идти на работу, и мы все решили, что мне будет неплохо сюда съездить и проверить, все ли с тобой в порядке. – Кто это – «мы»? – Я почувствовала, что невольно тянусь к нему – привычка, от которой я никак не могла избавиться. – Как кто? Твоя мать и Ева беспокоятся из-за того, что ты согласилась на эту работу, ничего практически о ней не зная, вот я и вызвался сюда подъехать, чтобы удостовериться, что все нормально. Я шагнула к нему. – Значит, ты обо мне беспокоился? – Разумеется. Что мы знаем об этом парне? Он притащил тебя в этот дом, где неизвестно, что происходит. Ведь здесь человек умер, разве не помнишь? Вот я и хотел проверить, не случилось ли чего с тобой. – Здравствуйте, рад вас снова видеть. Мы обернулись и увидели, как из передней двери выходит Финн с профессиональной отстраненной улыбкой на бесстрастном лице. Глен подошел к нему, и они пожали друг другу руки. Было заметно, что мужчины оценивают друг друга, и я невольно подумала, что они похожи на бродячих псов, которых мне не раз приходилось видеть, выясняющих, кто будет вожаком стаи. Глен отступил ко мне, а Финн остался на крыльце, словно каждый обозначил свою территорию. – Я могу вам чем-то помочь? – спросил Финн, и у меня возникло подозрение, что он ненароком услышал часть разговора, когда Глен упомянул, что в доме кто-то умер и вообще происходит что-то подозрительное. – Просто решил подъехать, чтобы посмотреть, как Элеонор справляется с новой работой. Позвонить некуда, а ее мать и сестра просто места себе не находят от беспокойства. Финн подошел к самому краю крыльца и непринужденно облокотился на ограду, но от меня не укрылось его раздражение. – Благодарю за то, что напомнили. Я только что купил айфон для Элеонор и предоставил ей корпоративный номер, чтобы с ней можно было связаться, где бы она ни находилась. Телефон у меня в портфеле, и я непременно передам ей его сегодня вечером. Финн выпрямился, и я в какой-то момент вдруг вообразила, что он собирается пригласить Глена зайти в дом. Эта мысль привела меня в ужас. Но вместо этого Финн повернулся ко мне. – Хелена проснулась и просит вас прийти к ней. Она хочет, чтобы вы ей что-нибудь почитали. – Мне самой выбрать книгу? – Не стоит беспокоиться. Она уже послала Джиджи за книгой, которая ее интересует. Поворачиваясь к Глену и глядя ему в лицо, я произнесла: – Вот видишь, со мной все в порядке. Тем не менее спасибо за проявленную заботу. Я помолчала немного, выжидая, когда уйдет Финн, чтобы поговорить с Гленом наедине. Однако Финн не стронулся с места. Глядя Глену в глаза, я сказала: – Я тебе позвоню со своего телефона, чтобы ты сохранил номер. Я улыбнулась, не в силах скрыть от него, как я рада, что он приехал сюда, что думал обо мне, беспокоился и хотел проверить, все ли у меня в порядке. Я вовсе не хотела чувствовать благодарность, пытаясь отбросить те чувства, которые испытывала к нему, но остановить их было невозможно, как приливы и отливы, вызываемые магией луны. – Вот и отлично, – сказал он, направляясь к машине. – Увидимся позже. Нам ждать тебя к ужину?

Тут снова раздался голос Финна: – Мы собирались поужинать здесь. Глен слегка скривился, глядя на Финна. Повернувшись ко мне, он сказал: – Конечно. Увидимся позже. – Глен помахал рукой, сел в машину, развернулся и уехал гораздо быстрее, чем приехал сюда. Я довольно долго смотрела ему вслед, просто чтобы не встречаться с Финном взглядом. – Полагаю, мне стоит помочь Джиджи найти книгу для Хелены, – сказала я, не поворачивая головы. Ответа не последовало, и я неохотно заставила себя посмотреть на него. Глаза его потемнели и стали такого же серо-стального цвета, как грозовые облака, которые все еще упрямо висели в небе и никак не хотели уходить, словно дети, не желающие вечером отправляться в постель. Я покраснела до корней волос и нарочито медленно стала подниматься по ступенькам, всем своим гордым видом давая ему понять, что никогда не опущусь до того, чтобы влюбиться в мужа собственной сестры, что бы он там обо мне ни думал. – Вы даже не спросили меня, какую именно книгу хочет почитать тетушка Хелена. Не знаю, что я ожидала услышать, но уж точно не это. Я нахмурила брови. – Действительно. И что же это за книга? – спросила я, внезапно охваченная неясным беспокойством. Один уголок его рта приподнялся, словно Финн с трудом подавил улыбку. – «Волшебник страны Оз». Я не удержалась и издала совершенно неприличный смешок, но, честно говоря, испытала при этом немалое облегчение. – Это замечательно, – кивнула я, когда Финн открыл переднюю дверь, чтобы пропустить меня в дом. – Могу изобразить венгерский акцент, когда буду читать ту самую часть про злую колдунью. Финн рассмеялся, следуя за мной, и я подумала, что нечасто слышала его смех. Он был явно расположен ко мне, и оставалось только надеяться, что он забыл, как я невольно потянулась к Глену, словно цветок к солнцу, а главное – то, как встретил меня в баре Пита, флиртующей с мужчиной с печально опущенными плечами и лицом неудачника. Но я тут же вспомнила его мрачный взгляд и с грустью подумала, что вряд ли у него такая короткая память. Я оторвала глаза от книги и даже зажмурилась от удивления при виде стрелок часов, стоящих на прикроватной тумбочке. Хотя я раз двадцать смотрела «Волшебника страны Оз» по телевизору, мне раньше никогда не приходилось читать ставшую классикой книгу Фрэнка Баума. Видимо, волшебная сказка увлекла меня гораздо больше, чем моих слушателей, – оказалось, что я читала вслух уже почти два часа подряд. Хелена лежала, откинувшись на кружевные подушки, и слегка посапывала. Я воспользовалась возможностью лучше рассмотреть ее, пока никто не видит, и впервые обратила внимание на все еще гладкую кожу, высокие скулы и изящно изогнутые брови. Волосы ее были совсем седыми, с желтоватыми прядями, но все еще густыми и пышными, и я внезапно не без удивления поняла, что когда-то она, вероятно, была очень красивой женщиной. Однако ее физическую красоту в моих глазах портили не только прожитые годы и предвзятое отношение ко мне. Было такое впечатление, что на ней лежит какая-то тень, словно в объектив камеры вставили фильтр, чтобы сделать фотографию четче и красивее, но добились противоположного эффекта. Я невольно отпрянула от Хелены, вжавшись в спинку стула. Мой разум отказывался приподнимать завесу над чужими тайнами, я не желала знать, что заставляет Хелену хмуриться во сне и почему Бернадетт перестала играть на рояле. Мои собственные тени глубоки и мучительны, и я чувствовала, что могу потерять себя, если погружусь в чужие.

Мой взгляд опустился к подножию кровати, где свернулась калачиком Джиджи, которая тоже присутствовала при чтении сказки. Она мирно спала, и ее узкие плечики поднимались и опускались, а на губах играла улыбка. Я знала, что младенцы улыбаются во сне, но мне всегда казалось, что детишки постарше уже теряют способность разговаривать с ангелами. Громкое всхрапывание привлекло мое внимание к Тери Уэбер, которая притащила в спальню стул из кухни и, энергично работая спицами, вязала свитер, пока я читала. Сейчас она спала, наклонившись вперед, а вязание лежало у нее на коленях. Стараясь не шуметь, я закрыла книгу, накрыла спящую Джиджи шерстяным пледом и вытащила одну из подушек из-под головы Хелены, чтобы она могла лечь удобнее. Забирая вязание с колен сестры Уэбер, я впервые обратила внимание на граммофон, стоящий в углу на небольшом столике. Я его раньше не замечала, потому что его закрывала открытая дверь шкафа, на полке которого стоял телевизор. Но, когда сестра Уэбер принесла стул из кухни, ей пришлось закрыть эту дверцу. Я никогда раньше не видела граммофон так близко. Он оказался больше, чем я ожидала, – тщательно отполированный медный рожок шириной около фута с половиной и примерно такой же высоты. Он стоял на прямоугольной деревянной основе с медной ручкой на боку. Рядом в глубокой круглой соломенной корзинке лежала груда пластинок в тонких пожелтевших обложках. Мне хотелось их просмотреть, чтобы понять, какую музыку предпочитает Хелена, но я не могла это сделать, не потревожив сиделку. Пользуясь тем, что меня никто не видит, я не спеша изучала комнату, разглядывая бледно-голубые стены и тяжелые ажурные шторы, которые явно были совсем с другого континента и даже из другой эпохи. Вплотную к стене стоял небольшой туалетный столик со множеством косметики и духов. Столик, как и стул рядом с ним, был покрыт тяжелой бархатной тканью лилового цвета, складки которой эффектно ниспадали почти до пола. Драпировка была старой и выцветшей, но все еще сохраняла роскошный вид, достойный королевской спальни. Комната Хелены сильно отличалась от спальни ее сестры. Мне хотелось знать, как раньше выглядела комната Бернадетт, ведь по ее убранству можно было бы судить о личности хозяйки. Интересно, как две таких разных сестры могли быть настолько близки духовно? Я тут же подумала о нас с Евой, обо всех этих годах, что отделяли наше детство от нынешнего существования. О том, что время обладает способностью захлестывать жизни людей, словно вышедшая из берегов река, сметая воспоминания, которые потом оседают на дне, покрываемые песками забвения. Я с удивлением отметила, что в этой комнате на стене висела одна-единственная картина размером одиннадцать на четырнадцать дюймов, изображающая Моисея. Написавший ее художник, как и время создания, были мне неизвестны. Подобно всем другим картинам в этом доме, полотно слегка обвисло в раме, и вся красота образов омрачалась неровно падающим светом. Я наклонила голову, пытаясь понять, что же такого странного было в этой картине, но так и не разобрала, однако мой взгляд постоянно возвращался к ней в надежде найти ответ на мучающий меня вопрос. Я потянулась, чтобы размяться, и услышала, как у меня заурчало в животе. Из кухни доносились соблазнительные запахи, и мне стало интересно, кто позаботился об ужине и поставил мясо в духовку. Пройдя на цыпочках по комнате, я вошла в кухню, где никого не оказалось. На стойке лежал смятый прямоугольный кусок фольги со следами соуса «Маринара». Я принюхалась и уловила явный запах чеснока и сыра. Действительно, Тери спрашивала меня, люблю ли я лазанью, но я знала, что она не покидала комнату Хелены, чтобы заранее положить ее в духовку. Прислушиваясь к тишине спящего дома, я медленно вышла в холл, заглянула в столовую и музыкальную комнату, но там, как и на кухне, тоже никого не было. Я уже было собиралась вернуться на застекленную террасу, но все же решила проверить, здесь ли машина Финна. Я открыла переднюю дверь и от удивления замерла на пороге.

В одном из кресел-качалок сидел Финн. Он был так сосредоточен на своем занятии, что не сразу заметил мое появление. Перед ним стояло другое кресло-качалка, на котором лежал лист бумаги, и он складывал его точно по диагонали. У его ног отчаянно звонил «Блэкберри», но Финн не обращал на телефон ни малейшего внимания. – Вы складываете бумажный самолетик? Было видно, что я застала его врасплох, Финн растерялся, но тем не менее тут же вспомнил о хороших манерах и поднялся на ноги, произнеся с лукавой мальчишеской улыбкой: – Вы застали меня на месте преступления. Никак не могу отделаться от этой дурацкой привычки. Тут он наконец соизволил обратить внимание на звонящий телефон, поднял его и, взглянув на дисплей, напечатал какое-то сообщение, а затем сунул мобильник в карман. – Они все еще спят? Я посмотрела на него с подозрением. – А откуда вы знаете, что они уснули? – Потому что, когда я заглядывал в комнату в последний раз, они спали без задних ног. А вы, как мне показалось, были так увлечены сказкой, которую читали, что я не стал вам мешать. Я усмехнулась. – Благодарю. И спасибо, что не забыли поставить в духовку лазанью. Он жестом указал на кресло-качалку, стоявшее рядом, и я без колебаний приняла его приглашение. Постукивая длинными пальцами по подлокотнику кресла, он сказал: – Смею заметить, вам еще надо поработать над венгерским акцентом. Но, увы, тут я вам не помощник. Помнится, я как-то пытался сымитировать акцент тетушки Хелены, но получил такую взбучку, что оставил эти попытки раз и навсегда. Я передвинула кресло поближе к ограде, затем сбросила сандалии и положила ноги на перекладины. Он странно посмотрел на меня, и я уже собралась было опустить ноги, как вдруг он сбросил ботинки и последовал моему примеру. Его ноги были длиннее моих, и он был вынужден слегка отодвинуть кресло. Улыбнувшись, я сказала: – Если бы я знала, как пользоваться камерой моего нового айфона, я бы сделала снимок и отослала бы его прямо в офис на электронную почту Кэй. Его лицо вдруг посерьезнело. – Не думаю, что сотрудникам это понравилось бы. Я не ожидала такого ответа. – Что вы имеете в виду? Он уставился на незаконченный самолетик в своей руке. – Я – старший партнер в компании, который каждый день общается с сотрудниками. Работодатель, который выписывает им зарплату. Важно поддерживать определенный имидж, чтобы все понимали, что дела фирмы идут как надо и у них надежные руководители. Меня учил этому отец, а его – мой дед. Я кивнула в знак понимания, но теперь-то я знала, что под строгим деловым костюмом из тонкой шерсти скрывается человек, который хочет сидеть, закинув босые ноги на решетку ограды, и складывать бумажные самолетики. Некоторое время мы сидели молча, слушая стрекотание цикад и пение птиц, приветствующих окончание дня, солнце начало плавно опускаться в воды бухты. В сумрачном вечернем свете Финн снова занялся самолетиком, его изящные пальцы ловко загибали края бумаги, складывали ее и надрывали в нужных местах. Я опустила ноги и пододвинула кресло поближе к нему, чтобы получше рассмотреть процесс рождения самолетика. – Кто вас этому научил?

– Моя мать, – ответил он, не поднимая головы. Я не могла скрыть удивления. Между тем он продолжал: – Она всегда поощряла, когда я занимался тем, что меня действительно интересовало, независимо от того, что думал на этот счет мой отец. Именно она купила мне первый игрушечный авиаконструктор и первое руководство по изготовлению бумажных самолетиков. Она всегда сидела со мной, и мы вместе ломали голову над каждой моделью. Он взял свое творение в руки. – Готово! – сказал он, поднимая самолетик, чтобы я могла его разглядеть. – Это моноплан «Фоккер» – истребитель времен Первой мировой войны. Мне вдруг захотелось захлопать в ладоши, я снова ощутила себя ребенком. – Это просто потрясающе! И вы умудрились создать это великолепие из простого листка бумаги! Он смущенно кивнул. – Да. И если бы у меня были ножницы, он выглядел бы еще лучше. Более аккуратным, что ли. Впрочем, и так сойдет. – Можно посмотреть? Он положил самолетик мне в руки, и я подняла его на уровень глаз, держа в оранжевом свете, который еще лип к небесам, словно сахарная вата. Крылья и хвост были так искусно сложены, что если бы я вздумала его разобрать, то вряд ли смогла бы сложить снова. Я оглянулась на Финна. – А он может летать? – Сейчас проверим. Я последовала за ним по влажной траве, ноги быстро промокли. В свете сумерек мы направились к причалу – к тому самому месту, где берег плавно переходил в заводь. Финн посмотрел на самолетик в руке, поправил пару складочек с таким видом, словно ему не хотелось расставаться со своим творением. Потом серьезно взглянул на меня. – Мать всегда говорила, что нужно загадать желание, прежде чем запустишь самолет в воздух. –  И вы загадываете?  – спросила я тихим голосом, потерявшимся среди стрекотания сверчков и криков ночной цапли. Финн покачал головой. – Больше не загадываю, – ответил он и повернулся к реке. – Ну как, готовы? – Готова, – кивнула я. Он отвел руку назад и медленным, но уверенным движением запустил самолетик в воздух. Мы смотрели, как его подхватил порыв ветра, и бумажные крылья плавно заскользили над струящейся водой. Я затаила дыхание и неожиданно обнаружила, что невольно скрестила пальцы, как будто это могло помочь самолетику пересечь бухту и достичь сырого луга с зарослями спартины, который простирался на другом берегу. Внезапно со стороны океана в нашу сторону подул сильный ветер, и самолетик начал вихлять в воздухе, словно засомневавшись, стоит ли держать высоту. Он рыскал вправо и влево, пытаясь выправить траекторию полета, но тут порыв ветра снова подхватил его и швырнул в воду, где он и нашел свою бесславную гибель. Мы стояли, не произнося ни слова, и смотрели, как течение уносило от нас самолетик и он постепенно погружался в воду, пока не исчез из виду. Наконец Финн повернулся, чтобы уйти, и я последовала за ним в дом в полном молчании, думая, что, если бы мы загадали желание, это помогло бы самолетику удержаться в воздухе и улететь в неведомые края. Интересно, какое желание загадал когда-то Финн и почему после этого он перестал загадывать?

Дверь на крыльце открылась, и на пороге появилась Джиджи. Она стояла там в ореоле света, словно маяк, указывающий нам обратный путь к дому, и ночная цапля издала протяжный крик, словно желая нам спокойной ночи.

Глава 13

Ева

Я невольно ахнула, когда Элеонор переместила меня из инвалидного кресла на пассажирское место «Вольво». SUV был выше, чем автомобиль Глена, и сестре понадобилось на это больше усилий, чем обычно. Я была легкая как пушинка, но следила за тем, чтобы руки оставались сильными, и всегда могла ей помочь, поэтому до сих пор отсутствие у меня способности передвигаться самостоятельно не представляло особой проблемы для близких. Уложив кресло в багажник, Элеонор села за руль и на полную мощь включила кондиционер. Ее нос и верхняя губа были усеяны капельками пота, и пряди волос прилипли к щекам. Я отвернулась, удивленная внезапно накатившим чувством вины. Сестра наклонилась к кондиционеру, подставив лицо под струю холодного воздуха, и спросила: – Почему ты не можешь, как все нормальные люди, приобрести инвалидный фургон со специальным трапом, что облегчило бы жизнь нам всем? Я резко повернулась к ней, удивленная тем, что она словно прочитала мои мысли. С момента несчастного случая, оставившего меня инвалидом, я никогда не слышала, чтобы она жаловалась. За все эти годы – ни разу! Но теперь она снова ездила на Эдисто. Запах спекшейся глины и соленого воздуха расшевелил старые воспоминания, как деревянные ложечки, перемешивающие магическое зелье. Я ждала, что она еще что-нибудь скажет, но она молча включила зажигание и положила руки на руль. Я не ответила, потому что просто не знала, что сказать. После несчастья я отказывалась принимать все, что говорило бы о моем увечье, все, что напоминало бы, что я больше не являюсь полноценным человеком. Я не хотела ездить в специально оборудованном фургоне или ставить перед домом пандусы. Единственной уступкой был знак, говоривший о том, что в машине инвалид, этот знак мы использовали на парковке, и то по настоянию Глена. Я весила мало и всегда считала, что меня легко поднимать и переносить в машину, когда мне надо было куда-нибудь поехать, а это случалось крайне редко. Но даже мне пришлось признать, что с беременностью все может измениться. Дважды проверив боковое зеркало и зеркало заднего вида – чего она никогда не делала в подростковом возрасте, – Элеонор выехала с парковки у офиса врача и направилась в сторону шоссе 17. – И все-таки я не понимаю, зачем ты сменила доктора и выбрала именно этого, и теперь надо ездить в Маунт-Плезант, хотя прежний находился почти рядом с домом. Я сосредоточилась на проносящихся мимо машинах. – Мой прежний врач сама посоветовала доктора Уайз. Я почувствовала на себе ее удивленный взгляд. – Значит, это по ее рекомендации? – Конечно. Кажется, они считают, что моя беременность связана с немалыми рисками. – С рисками? – Она слегка повысила голос. – А до этого ты о них не знала? – До чего? До того, как я занималась с мужем сексом, не предохраняясь? Она поморщилась. – До того, как ты решила забеременеть. Разве ты не обсуждала это со своим доктором? Или с Гленом?

Я напряглась, готовясь к сражению. Я очень хотела ребенка. Мое стремление было настолько сильным, что я почти физически ощущала, как держу младенца в руках и прижимаю его к себе по ночам. – Мой доктор лишь сказала мне, что, если я забеременею, она больше не сможет нести за меня ответственность. – Что? – Сестра резко нажала на тормоза, водитель едущей за нами машины засигналил и промчался мимо на большой скорости. Поглядывая в зеркало заднего вида, Элеонор пересекла две полосы и въехала на парковку у торгового центра. Салон автомобиля наполнился тошнотворным сладковатым запахом жареного мяса, долетавшим сюда от одного из ресторанов, от чего у меня тут же скрутило желудок. – Почему она решила отказаться от тебя? – твердым голосом спросила Элеонор. Я пожала плечами. – Видимо, любой пациент с позвоночником, поврежденным выше определенного нервного узла, может столкнуться с рисками во время беременности. Большинство врачей не одобряют этого. – Почему? – тихо спросила она. Я сидела, разглядывая маленький бриллиантик на обручальном кольце. – Потому что у людей с такой травмой, как у меня, может возникнуть риск развития автономной дисрефлексии. Доктор Уайз снабдила меня большим количеством литературы, чтобы мы были проинформированы и готовы ко всему. Она явно пыталась скрыть волнение в голосе. – Насколько это серьезно? – В лучшем случае моя беременность пройдет нормально, без осложнений. – А в худшем случае? – Может быть смертельный исход. Она закрыла глаза и какое-то время молчала, и я прислушивалась к ее дыханию в тишине, воцарившейся в машине. – А что на этот счет думает Глен? Я выглянула из бокового окна, не зная, что ей сказать. Ребенок сейчас был не больше горошины, но это был мой второй шанс возродить то лучшее, что во мне было. Стать личностью, которой я когда-то хотела стать, и сейчас все еще не отказалась от этих надежд. Наконец я повернулась к ней. – Нельзя говорить ему, что это настолько серьезно. Конечно, придется сообщить, что моя беременность связана с определенными рисками, чтобы он смог распознать симптомы, так как я сама не смогу их почувствовать, но он ни в коем случае не должен знать, что я могу умереть, понимаешь? К тому же все действительно может пройти прекрасно, и у меня вовсе не будет осложнений. Или же автономная дисрефлексия может проявиться, но я легко перенесу это безо всяких последствий для себя и ребенка. Просто я вовсе не хочу, чтобы Глен переживал из-за этого – у него и так предостаточно поводов для беспокойства. Элеонор с силой ударила ладонями по рулю, распахнула дверь и выскочила на парковку. Она отошла от машины и направилась к полосе зеленой травы, отделяющей припаркованные машины от шоссе. Она стояла спиной ко мне, с опущенной головой, но ее сжатые кулачки говорили о том, что она отошла отнюдь не для того, чтобы вознести молитву. Сестра стремительно повернулась и бросилась назад, к машине. – Но почему? – закричала Элеонор. – Как ты можешь быть такой глупой? Я оглядела площадку и увидела нескольких покупателей, возвращающихся к машинам и с любопытством посматривающих на нас. Я не была бы дочерью своей матери, если бы не сказала: – Замолчи. На нас люди смотрят.

– Не дай бог, – пробормотала она, усаживаясь в «Вольво» и захлопывая дверь. – Не дай бог, совершенно незнакомые люди узнают, какая ты идиотка. Она наклонилась вперед и опустила голову на деревянный руль. – Ну почему? – снова прошептала она едва слышным голосом. Я положила ладонь на ее руку, сжала пальцы, чувствуя под ними упругие мышцы. – Потому что я хочу, чтобы у меня было что-то, что всецело принадлежит мне. Что-то, что расширит узкие границы моей нынешней жизни. Она отпрянула, словно я ударила ее, и сбросила мою руку. – Тебе, очевидно, придется много ездить по врачам в следующие девять месяцев. И как ты думаешь держать Глена в неведении? Ты же собираешься ему все рассказать, правда? – Я еще так далеко не заглядывала. – Я отвернулась, чтобы спрятать от нее наворачивающиеся слезы. В кои веки я залезла тогда на высокое дерево сама, никем не понукаемая. Мне так хотелось почувствовать биение жизни, чистую, ничем не омраченную радость бытия. Я не готова была упасть. – Замечательно, – уже мягче сказала сестра, застегивая ремень безопасности. – Просто замечательно. А мама об этом знает? Я покачала головой, все еще не в состоянии смотреть на нее. – Нет. Она этого не вынесет. Они с Гленом так счастливы по поводу ребенка. Я не хочу отнимать у них эту радость. Элеонор откинула голову на подголовник. – Я ценю твое стремление щадить чувства Глена и мамы. Но ты совершенно забыла обо мне. Я пристально смотрела на свою младшую сестру, представляя девочку, которую когдато любила больше всех на свете, и пыталась примирить этот образ с сидевшей рядом со мной женщиной, в которую она превратилась. Но это было все равно что смотреть на старую школьную фотографию и не узнавать саму себя из-за другой прически и детского лица. – Вот уж никак не думала, что ты примешь это так близко к сердцу. – Я опустила глаза и принялась рассматривать свои руки. Мне было страшно – по крайней мере, себе я могла в этом признаться, – до боли страшно потерять то единственное, чего я хотела больше всего на свете, потому что не исключено, что именно это я никогда не смогу получить. И разумеется, я обратила весь свой гнев и всю боль на одного-единственного человека, который, я знала, безропотно это примет. Этому я хорошо научилась за последние четырнадцать лет. – А мне кажется, тебя должна бы обрадовать эта новость. Если я умру, ты будешь свободна. По лицу Элеонор было видно, что она потрясена, ее глаза заблестели от слез. – Ты не можешь умереть сейчас, Ева. Дай мне время заслужить прощение, – едва слышно произнесла она. Я долго смотрела на нее, понимая смысл того, что она только что сказала, но отказываясь это признавать. Было проще продолжать жить так, как мы жили сейчас, чем думать о том, какой наша жизнь могла бы быть. Прощение было дверью между жизнью, которую я до сих пор вела, и жизнью, которую я для себя хотела. Может быть, беременность покажет мне путь к этой двери. И все, что останется сделать, – это найти способ ее открыть. Я почувствовала, что моя бравада тает, словно медленно сдувающийся воздушный шарик, и я сникла на сиденье, тяжело опустив плечи. – Обещай, что ничего им не скажешь, – повторила я. Не глядя на меня, она кивнула, а потом вывела машину со стоянки. Весь оставшийся путь домой мы ехали в полном молчании и обе знали, что нам больше нечего сказать друг другу.

Элеонор

Я завезла Еву домой и помчалась на Эдисто, не замечая даже развесистых дубов, чьи ветви, как балахин, нависали над шоссе 174. Все мои противоречивые чувства к сестре смешались в голове, словно обезьянки, выскакивающие из бочек в компьютерной игре, в которую мы играли в детстве. Обезьянки извивались, переплетали разноцветные лапки и сцеплялись друг с другом так, что их невозможно было разделить. В детстве мы вместе играли, иногда дрались, но никогда не забывали, что мы сестры, связанные судьбой кровными узами. Когда мы ссорились, мать всегда напоминала нам, что когда-нибудь их с отцом не станет и мы с сестрой останемся единственными родными людьми на белом свете. Мы любили и ненавидели друг друга с одинаковой страстью, но все же никогда не забывали, что мы сестры. Я даже иногда думала, что несчастный случай был неизбежен, словно боги, плетущие нити наших судеб, решили, что нам наконец пора определиться в чувствах друг к другу. Я припарковала «Вольво» прямо за «Кадиллаком» Хелены. Я не удивилась, не увидев машины сестры Кестер, так как ее каждый день привозил и увозил с работы муж, я знала, что по расписанию в тот день должна была дежурить именно она. И тут я вздрогнула, когда узнала фигуру, стоявшую на крыльце, твердо опиравшуюся на трость из темного дерева. Сестра Кестер чуть не прыгала у нее за спиной, всплескивая руками. – Она настояла на том, чтобы встать и пойти на крыльцо, чтобы встретить вас, когда вы приедете. Но я не думаю, что у нее достаточно сил для этого… Она замолчала под взглядом Хелены, выражение глаз которой я, слава богу, не могла разобрать. – Доброе утро, мисс Жарка. – Мой голос прозвучал уверенно, хотя меня и охватила внутренняя дрожь. – Вы опоздали. Финн сказал, что вы приедете сюда с утра пораньше. Я прикусила язык и не произнесла тех слов, которые вертелись у меня на языке. – Извините. Дело в том, что мне пришлось отвезти сестру к врачу. – Она что, не умеет водить машину? Я поднялась по ступенькам. – Она просто не может ее водить, потому что передвигается в инвалидном кресле. На лице старухи не отразилось почти никаких эмоций, она только подняла бровь. – Почему это она в инвалидном кресле? Я молчала, потому что мне нужно было время, чтобы обуздать эмоции, ведь я не хотела потерять работу на второй день. – Ей-богу, мисс Жарка, – вмешалась сестра Кестер. – Вы должны присесть. Это просто замечательно, что вы сами смогли сюда добраться, но начинать ходить надо постепенно, иначе вы снова будете прикованы к постели. – Она взяла старуху под руку. Решив воспользоваться возможностью сменить тему разговора, я поднялась по оставшимся ступенькам и взяла ее под другую руку, а затем помогла сестре Кестер усадить Хелену в кресло-качалку. Она с надменным видом повернулась к сиделке. – Девушка уже здесь, так что вы можете заняться чем-нибудь другим, что избавит меня от вашего общества. – Да, мэм, – нахмурившись, ответила сестра Кестер. – Я буду на кухне, если вам чтонибудь понадобится. – За спиной Хелены она подняла глаза к небу, словно взывая к божьей помощи.

Я уселась в кресло-качалку рядом с Хеленой и стала смотреть в сторону бухты, видневшейся за пекановой рощей. На мою ногу приземлился изголодавшийся москит, и я прихлопнула его, беззастенчиво прервав его кровавую трапезу. – А вот меня москиты никогда не кусают. Она смотрела на меня вызывающе, словно пыталась спровоцировать на очевидное высказывание: Потому что боятся отравиться. Не поддавшись на провокацию, я сказала: – Везет же вам. Я только начала покачиваться в качалке, как она сказала: – А все же почему ваша сестра в инвалидном кресле? Я ответила не сразу, раздумывая, насколько откровенной мне следует быть, но почемуто мне казалось, что она сразу поймет, если я солгу. – Когда ей было девятнадцать лет, с ней приключился несчастный случай. – И что это за несчастный случай? Я глубоко вздохнула, чувствуя себя словно паук под увеличительным стеклом. – Она упала с дерева. – Я взглянула ей в глаза и поняла, что она не перестанет задавать вопросы, пока не вытащит из меня всю историю. – Она на спор полезла на дерево. – На спор? Я посмотрела на старуху, и у меня появилась уверенность, что она уже знает ответ. – Да. Мы с ней поспорили. Мы были на том отрезке Кингс-хайвей – на Уэскотт-роуд, – где по обе стороны дороги друг напротив друга стоят два очень старых дуба. Я заявила, что смогу забраться на вершину одного из них быстрее, чем она. Хелена наклонилась вперед, опираясь руками на набалдашник трости. – Зачем? Я почти четырнадцать лет искала ответ на этот вопрос и выбрала самое простое объяснение этого безумного поступка. – Мы обе старались произвести впечатление на бойфренда моей сестры. Но идею подбросила именно я. Все самые ужасные идеи всегда исходили от меня. – Значит, это вы во всем виноваты. – Она откинулась назад, опершись на спинку креслакачалки. Я взглянула в ее глаза и поняла, что не смогу соврать. – Да. Она не отрываясь смотрела на поверхность бухты, покрытой рябью от сильного ветра, словно гадалка, разглядывающая узоры из чайных листьев на дне чашки. – Когда мы встретились в первый раз, вы мне сказали, что вам однажды чуть не пришлось оплакивать гибель сестры. Значит, поэтому чувство вины делает невыносимой вашу жизнь рядом с ней? В моих венах пульсировал бешеный гнев, я почти задыхалась. Но потом я вспомнила, какие слова произнесла Ева сегодня утром. «Если я умру, ты будешь свободна». Я закрыла глаза, меня захлестнуло чувство стыда. Я прекрасно помнила, что в какое-то мгновение действительно так думала и хотела ее смерти. – Я и вправду виновата, – произнесла я, вспоминая, как в детстве Ева разрешала мне забираться к ней под одеяло во время грозы и делилась со мной шоколадками, которые мать покупала для нее. И как она хотела научиться шить, чтобы смастерить мне наряд для собеседования при поступлении в Джульярдскую школу искусств. Старуха посмотрела на меня жестким взглядом, и мне показалось, что она читает мои мысли. Впрочем, у нее ведь тоже была сестра, и она прекрасно понимала, что я имею в виду. – А что случилось с этим бойфрендом? – спросила она. Хелена Жарка обладала приводящей меня в бешенство способностью бить прямо в цель, словно тепловая самонаводящаяся ракета. Я была слишком задета, чтобы выйти из игры, и просто произнесла:

– Ева вышла за него замуж. Ее брови поползли наверх. – То есть он предпочел ее вам, даже несмотря на то, что она больше не могла ходить? Да, с этим действительно трудно жить. К моим щекам прилила горячая кровь. Я продолжала смотреть на воду, избегая встречаться с Хеленой взглядом. – Ева… Она потрясающе красива. Я чувствовала на себе ее взгляд, но не повернула головы. – И теперь они вместе с мужем живут рядом с домом вашей матери? – Мы все живем вместе. – На сей раз я повернулась к ней, потому что хотела удостовериться, что действительно увижу на ее лице выражение ужаса, смешанного с неприкрытым торжеством. Однако, к моему великому удивлению, в ее взгляде на мгновение промелькнуло сочувствие, хотя она и смотрела на меня, прищурившись, как на подопытного кролика. – И вы, вероятно, воображаете, что все еще влюблены в него. Но древнегреческая трагедия была бы не полной, если бы, как я смею предположить, этот парень тоже не испытывал бы к вам нежные чувства, только, разумеется, он слишком джентльмен, чтобы заявить об этом прямо. Это, конечно, всего лишь мои догадки. Видимо, я просто начиталась дамских романов. Но я ведь не ошиблась, да? Я посмотрела на нее в полном смятении, не в силах вымолвить ни слова, а потом резко отвернулась. Я разглядывала пологий склон холма, покрытый болотистым лугом, спускающимся к причалу, и слушала, как волны хлещут по сваям, словно отвешивают им пощечины. Я и сама чувствовала себя так, словно меня только что отхлестали по щекам. – Mindenki a maga szerencséjének kovácsa. Хелена произнесла эти слова на иностранном языке очень тихо, словно они не предназначались для моих ушей. – Что это значит? – спросила я, вовсе не уверенная, что хочу услышать ответ. Она несколько мгновений помолчала. – Отношения между сестрами – это невообразимая смесь рая и ада. Но надо помнить, что у сестер одна душа на двоих. Я подумала о Бернадетт, о закрытой крышке рояля, о музыке, от которой она отказалась, как будто она ей больше была не нужна. Пытаясь отвлечь ее внимание от своей персоны, я спросила: – А почему ваша сестра прекратила играть на рояле? Наверное, что-то сильно опечалило ее, раз она решила отказаться от любимого занятия? Хелена глубоко вздохнула. Я терпеливо ждала ее ответа, но его не последовало. Вместо этого она произнесла: – Прошу вас собрать все ноты в доме и рассортировать их, создав некое подобие архива. Вы должны показывать мне каждый сборник, каждую нотную тетрадь, которые найдете, а я разделю их на те, которые вы можете исполнять, и те, к которым не должны прикасаться. Они все старые и вот-вот развалятся, поэтому вы должны сделать для них новые обложки и придумать, как закрепить их там. Может быть, вы и рисовать умеете? Мне бы хотелось, чтобы картинки на обложках были сохранены. Многие ноты настолько истрепаны, что ксерокопировать их не представляется возможным, поэтому придется воспроизводить вручную. – Воспроизводить вручную? – Я тут же вспомнила мой разговор с Финном по поводу должностных обязанностей, при этом ничего не было сказано о том, что я позволю кому бы то ни было издеваться над собой. –  Знаете, я не обладаю необходимыми для этого художественными способностями,  – довольно резко ответила я. – Конечно, я поищу ноты, но…

Старуха приподняла изящно изогнутую бровь и с уже привычным для меня высокомерием заявила: – Если вы не хотите или просто не способны этим заниматься, пожалуйста, скажите мне об этом, чтобы я смогла сообщить Финну, что вы не можете оказывать мне помощь в том объеме, в каком он надеялся. Я несколько секунд покачалась в кресле, прислушиваясь к себе и пытаясь оценить, когда же переполнится чаша моего терпения и я решу, что мои мучения не стоят тех денег, которые мне посулили. – И где искать эти ноты? – спросила я, изо всех сил стараясь не допустить, чтобы она заметила в моем голосе что-то, помимо возбуждения. На лице Хелены появилась самодовольная улыбка. – Они разбросаны по всему дому, а особенно много их распихано по соломенным корзинкам, которые собирала Бернадетт. – На какое-то мгновение на ее лице появилось серьезное выражение. – Но не смейте рыться в комнате сестры. Она для вас закрыта навсегда. Вам это понятно? Я изучала ее лицо, вспоминая закрытые зеркальные дверцы, и гадала, уж не сообщил ли ей Финн о том, что застал меня у открытого шкафа. – Вы все поняли? – повторила она, не дождавшись моего ответа. – Да, – ответила я, а потом с трудом выдавила из себя: – Если хотите, могу приступить к поискам сегодня после обеда. Она внимательно смотрела, как я поднимаюсь из кресла, и в глазах ее, в которых отражалась синева неба, я заметила странный лихорадочный блеск. – Вижу, вам позарез нужна эта работа. Интересно, почему? И тут я почувствовала, что во мне проснулась прежняя лихая Элли, которая подзадоривала меня, напоминая, что вообще-то мне нечего терять. – Потому что Ева беременна. А находиться с вами для меня менее невыносимо, чем с ней. По ее лицу ничего нельзя было прочитать, но я хорошо помнила, что она сказала раньше: Отношения между сестрами – это невообразимая смесь рая и ада. Но надо помнить, что у сестер одна душа на двоих. Я хотела доказать ей, что она ошибается, но мое неосторожное признание возымело обратный эффект. Как ни в чем не бывало, словно до этого мы обсуждали лишь погоду, она вдруг заявила: – На обед я хочу бутерброды, и чтобы на них непременно положили кусочки свежих помидоров. Пожалуйста, съездите в супермаркет «Пинк», там они всегда свежие и не раскисшие. А после этого мы начнем собирать ноты. Боюсь, моя сестра не отличалась особой собранностью, и нам придется потратить на их поиски изрядное время. Но мы же никуда не спешим, верно? По крайней мере, в ближайшие девять месяцев. Она попыталась встать, опираясь на трость, но я не предложила ей свою помощь, а она, надо признать, этого и не попросила. К двери подошла сестра Кестер, но тут Хелена остановилась. Она тяжело дышала, однако я упрямо не подходила к ней. Было такое ощущение, что гнетущее бремя воспоминаний и отголосков прошлого тяжелым ярмом лежит как на ее, так и на моих плечах. – Если вам удастся быстро справиться с заданием, я разрешу вам немного поиграть на рояле. Я нахмурила брови. – Финн сказал мне, что вы любите слушать фортепьянную музыку. И это я буду делать вам одолжение, играя для вас, разве не так? Она тоже сдвинула брови, взгляд ее неожиданно стал жестким. – Не переоценивайте свой талант, Элеонор. Правду говорят, Господь возмещает отсутствие таланта излишней самоуверенностью.

Я не могла съездить ей по лицу, поэтому выбрала самые близкие по воздействию слова. – Вы когда-нибудь говорили это Бернадетт? Она скривила рот в некоем подобии ухмылки. – Разумеется, говорила. Какие могут быть церемонии между сестрами? Я наблюдала, как сестра Кестер провожает ее в дом. Старуха тяжело переставляла ноги, сжимая изуродованными пальцами набалдашник трости, на которую опиралась. Я опустилась в кресло-качалку, вся кипя от гнева и негодования. Но в то же время чувствовала себя полной сил и странным образом обновленной, словно после долгой изнурительной пробежки, которая прочистила мне мозги. По воде скользили два желтых каяка, и я вдруг обнаружила, что дышу глубоко и свободно, в одном ритме с синхронными движениями их весел. Все беспокойство, связанное с беременностью Евы, улетучилось. Каким-то странным образом Хелена умудрилась вытащить из меня всю подноготную моего прошлого. По крайней мере, большую часть. Она сравнила мою ситуацию с древнегреческой трагедией, но и не отвернулась в ужасе, узнав мои постыдные тайны. Я направилась в дом, и из головы у меня никак не выходила ее торжествующая улыбка. У нее был такой вид, словно она добилась желаемого. Слегка помедлив на пороге, я подумала, что она не так уж не права.

Глава 14

Хелена

Словно легкий теплый ветерок коснулся моей щеки, и я почувствовала чье-то присутствие на постели рядом со мной. Открыв глаза, я повернула голову и увидела милое личико Джиджи. Малышка оперлась подбородком на ладони, положив локти на матрас. – Ты уже проснулась? – спросила она. Я притворилась на мгновение, будто обдумываю, что ответить. – Полагаю, да, bogarkam. Она рассмеялась, наморщив носик. – Я не букашка! Я улыбнулась, и беды мои показались мне не такими ужасными. – Очень рада, что папа учит тебя венгерскому языку. – Я разглядывала ее, вспоминая, что ее не было в комнате вчера, когда я укладывалась спать. – Неужели уже суббота? Она снова рассмеялась и осторожно вскочила на кровать, стараясь не задеть меня. – А разве ты не знаешь, какой сегодня день недели? Я всю неделю провела в лагере, где мы занимались танцами, а вчера у нас было большое выступление, значит, вчера была пятница. А сегодня суббота, потому что суббота всегда наступает после пятницы. Как обычно, она говорила слишком быстро, я не могла все разобрать, но все же уловила основной смысл ее слов. Я протянула руку, взяла с ночного столика наручные часы и, прищурившись, посмотрела на циферблат. – Сейчас только девять часов. Почему это вы приехали сюда так рано? Она соскользнула с постели, наклонилась к скамейке, стоявшей в ногах кровати, и подняла две прозрачные пластиковые папки с тремя пробитыми дырочками на боку. Одна была розового цвета, а вторая – лилового. – Мы хотели узнать, какой цвет тебе нравится больше. – Мы? – Ну да. Мы с Элли. Мы пытаемся разобрать все ноты тетушки Бернадетт. Я едва сдержала смех. Конечно же, Элеонор нашла способ выполнить мое задание, не совсем соблюдая изначально выдвинутые условия, в точности как это делала моя сестра. Просто поразительно, как они похожи с Бернадетт, гораздо больше, чем я когда-либо признаюсь Элеонор. Я вспомнила, что она сказала о несчастном случае, приключившемся с ее сестрой Евой. «Все самые ужасные идеи всегда исходили от меня». Я была уверена, что Бернадетт тоже могла сказать что-то подобное, правда, причины ее поступков были бы совсем иными. Джиджи увидела, что я щурюсь, быстрым движением схватила очки, лежащие на прикроватной тумбочке, и водрузила мне на нос. – А какое отношение эти пластиковые папки имеют к нотам Бернадетт? – Я намеренно говорила высокомерным тоном, чтобы дать девочке понять – я недовольна, пусть она передаст это Элеонор. Но малышка была слишком полна энтузиазма, чтобы заметить это. – Сестра Уэбер вызвалась нам помочь, потому что она очень хорошо умеет все мастерить. Элеонор объяснила ей, что нам надо, и она принесла эти папки. – Джиджи наморщила лобик, пытаясь что-то вспомнить. – Она говорит, что это специальные папки для хранения арки… архивных документов, чтобы сохранить старую бумагу. Они прозрачные, и можно видеть, что внутри, а сверху – отверстие, чтобы можно было вынуть ноты. А самое интересное, можно украсить обложку любой картинкой. – Она широко улыбнулась. – А еще Элли сказала, что отведет меня в магазин, и мы купим скоросшиватели на трех кольцах и сложим туда все ноты после того, как поместим их в папки. Она пообещала, что разрешит мне самой выбрать цвет. – Значит, все папки будут розовыми? – спросила я, удивляясь, что не испытываю ужас при этой мысли. Одним из немногих преимуществ преклонного возраста является безразличие к внешнему виду вещей. – Я сказала Элли, что подумаю. Как по мановению волшебной палочки, на пороге появилась Элеонор с подносом, на котором стоял мой завтрак. Я смотрела, как она ставит поднос на скамейку у меня в ногах, одаривая меня улыбкой, которая по неискренности могла сравниться только с моей собственной. Элеонор поправила подушки и помогла сесть поудобнее, а я сказала: – А где сестра Уэбер? – Она пробивает ноты дыроколом, чтобы разместить их в папки. Я сказала, что меня вовсе не затруднит принести вам завтрак. Я недовольно хмыкнула, старательно морща нос, а она положила поднос мне на колени. – Если мне не изменяет память, я именно вам, а не кому-нибудь другому поручила рассортировать ноты. Все еще улыбаясь, она заткнула салфетку за воротник моей ночной рубашки. – Все верно, вы попросили меня выполнить это задание, но я подумала, что сама могу решать, кого мне привлечь к этой работе. – Так какие тебе папки больше нравятся, тетя Хелена, розовые или лиловые? – настойчиво допытывалась Джиджи, кладя две папки между мной и моим завтраком. – У нас две большие коробки и тех и других на всякий случай. Я протянула руку и погладила ее мягкие волосы, стараясь не замечать свои уродливые пальцы. –  Выбор за тобой, bogarkam. Все эти ноты когда-нибудь будут принадлежать тебе, поэтому решай сама. – Но я же занимаюсь танцами, тетя Хелена. Понимаешь, я не смогу и танцевать, и играть на пианино. Мама сказала, что надо выбрать что-то одно, потому что, если заниматься и тем и другим, на это будет уходить слишком много времени. Слишком много времени для Харпер, подумала я, с трудом сдержавшись, чтобы не всплеснуть руками и не сказать что-либо нелицеприятное о матери ребенка. Поистине за выработанное годами терпение меня скоро можно будет возвести в ранг святых. – Но ведь сейчас лето. Ты же не ходишь в школу, и поэтому можно заняться и чем-нибудь другим, помимо танцев. Элеонор подозрительно притихла, и я не могла понять причину, пока меня не осенило: – Элеонор может учить тебя игре на пианино. К концу лета вы разучите несколько простеньких пьесок, и тогда можно будет устроить небольшой концерт. – Но я ведь не преподаватель… – начала было Элеонор. Я резко оборвала ее: – Вы постоянно рассказываете мне, чего вы не можете делать. Если бы я знала, что вы так неохотно выполняете свои обязанности, я бы с самого начала сказала Финну, что вы мне совсем не подходите в качестве компаньонки. Возможно, он и прислушался бы к моему мнению. Не знаю, почему я продолжала ее провоцировать. Было совершенно ясно, что мотивы, побуждающие ее оставаться здесь, гораздо сильнее желания бросить все и выйти из игры. К тому же, если честно, я не так уж была уверена, что хочу, чтобы она ушла. Было такое впечатление, что благодаря ее присутствию здесь у меня появились смысл и желание вставать с постели каждое утро. И ее поразительное сходство с Бернадетт создавало иллюзию, что моя покойная сестра все еще рядом. – Но вы же сами ясно дали мне понять, что мое исполнение никуда не годится. Вот я и удивлена, что вы хотите мне доверить вашу внучатую племянницу. Удар засчитан. Если бы кто-нибудь вел счет, то, несомненно, признал бы ничью в нашем поединке. – Ну как, она ест? – В комнату вошел Финн и сразу заполонил все пространство, не прилагая к этому никаких усилий. Мне нравилось думать, что он унаследовал эту черту от моей сестры Магды, чьи красота и обаяние стали легендарными. Она была столь привлекательна, что, несмотря на весьма ограниченное знание английского языка, до такой степени вскружила голову крупному бизнесмену из Чарльстона, с которым познакомилась в одном из светских салонов Парижа, что он немедленно предложил ей руку и сердце. Но надо отдать должное Финну, его осанка и внушительная манера поведения, выработанные годами отказа от собственных устремлений ради возложенных на него обязанностей, сами по себе производили неизгладимое впечатление на окружающих. Вот почему он ничего не хотел менять в своей детской комнате. Она служила ему и другим напоминанием о том, кем он на самом деле надеялся стать. – Что-то у меня пропал аппетит, – произнесла я, отталкивая миску с овсяной кашей, несмотря на то, что на самом деле была голодна. – Я попросила Элеонор о небольшом одолжении, а она мне отказала. Я опустила голову, чтобы не расхохотаться при виде возмущенного выражения лица своей компаньонки. Было заметно, что Финна это действительно взволновало. – О каком одолжении идет речь, Элеонор? Я снова вмешалась в разговор, изо всех сил стараясь изображать вздорную старуху – что было не так трудно, как я ожидала, – и противным голосом произнесла: – Я думала, что этим летом Джиджи неплохо было бы научиться играть на пианино. Она ведь не ходит в школу и не берет уроки танцев. Музыка так много значила для Бернадетт, да и для меня тоже, вот я и решила, что это будет хорошая дань памяти сестры. – И Элеонор вам отказала? – Я не отказывала, – вмешалась в разговор Элеонор. – Я просто сказала, что никогда не преподавала музыку. – Но вы прекрасно играете на фортепьяно и, несомненно, могли бы научить новичка основам этого искусства.  – Как всегда, аргументы Финна были обоснованы и исполнены логики. – Но может быть, Джиджи самой это не интересно? – Интересно! Интересно! – воскликнула девочка, подпрыгивая так высоко, что я смогла разглядеть ее розовые лосины и сандалии. – Ну хорошо, – произнесла Элеонор, а я гадала, заметил ли кто-нибудь, кроме меня, неожиданную жесткость в ее голосе. – Приступим к занятиям на следующей неделе. Потому что на этой неделе я буду занята, собирая по всему дому ноты и украшая обложки. – А разве не этим сейчас занимается сестра Уэбер? – удивленно спросил Финн, подвигая миску с овсянкой поближе ко мне. – Ну, сейчас, когда мы все решили, почему бы тебе не поесть? Я подняла ложку, с нетерпением ожидая следующего хода Элеонор. Но она молчала, разглядывая единственную картину на стене, которую я перенесла сюда из старой спальни. Дождавшись, когда из комнаты вышли Финн и Джиджи, она спросила, не поворачивая головы: –  Когда закончите завтракать, может быть, захотите присоединиться к нам на кухне, чтобы помочь с обложками? Я нахмурилась.

– Почему вы считаете, что мне это будет интересно? Я еле ложку держу в руках. – Не сомневаюсь. Но ведь вы любите мастерить что-нибудь своими руками. – Вовсе нет. И потом, я не понимаю, на что вы намекаете. – Я быстро положила ложку овсяной каши в рот, обжигая при этом язык, и отвернулась, всем видом показывая, что разговор окончен. Мать пользовалась этим приемом, и, надо сказать, это всегда срабатывало. Но от Элеонор не так-то легко было избавиться. – Вижу, все картины в вашем доме вставлены в рамы отнюдь не рукой профессионала. Вы сами этим занимались или вам помогала Бернадетт? Моя ложка замерла на полпути ко рту. Я опустила ее в тарелку, подняла голову и посмотрела прямо в глаза Элеонор. – Когда мы с сестрой ехали сюда из Венгрии, мы взяли с собой кое-какие произведения искусства из нашего дома в Будапеште, но у нас было очень мало денег. Мы целиком и полностью зависели от нашей сестры Магды и ее мужа. Они давали нам кров и кормили нас. Я не хотела тратить лишние деньги на то, чтобы вставлять картины в достойные рамы, и выбрала более дешевое решение. Ее взгляд был не менее вызывающим, чем мой, словно мы пытались вынудить противника первым отвести глаза. Положение спас Финн, который вошел в комнату, чтобы забрать поднос. Видимо, племянник услышал часть нашей беседы. – Тетя Хелена, может быть, все же стоит поместить картины в новые рамы? Будет жаль, если они пострадают. Я позволила забрать поднос с моих коленей, молясь, чтобы съеденный завтрак не оказался на простынях. – С картинами все в порядке. И с ними ничего не надо делать. Финн стоял на пороге с подносом в руках и разглядывал картину, изображающую Моисея. – И все же я настаиваю, что надо хотя бы пригласить оценщика и получить представление об их художественных достоинствах и стоимости. Я упрямо покачала головой. – Как я уже сотню раз говорила, мне не нужны в этом доме незнакомые люди, роющиеся в моих вещах. Когда я умру, на это у вас будет предостаточно времени. Он отвернулся, но я все ж успела заметить, как он поджал губы. Это был стародавний спор, в котором я просто не имела права проиграть. Элеонор последовала за ним из комнаты, но тут ее внимание привлек старый граммофон, прятавшийся за дверью шкафа в углу комнаты на столике, под которым стояла одна из соломенных корзинок Бернадетт. – Я совсем забыла об этой корзинке. Там, наверное, тоже есть ноты? Я видела пластинки, но не просматривала их, чтобы узнать, есть ли что-нибудь под ними. Прежде чем я успела ответить, она залезла в круглую корзинку и подняла одну из пластинок. – Они, наверное, очень старые? – А вы разве сами не видите? Я откинулась на подушки, наблюдая за ней с деланым безразличием. Я заметила, что девушка обладала потрясающей способностью отвлекаться от серьезных проблем в своей жизни на выполнение повседневных задач, сосредотачиваясь на тех вещах, которые она могла контролировать и направлять. Такой же была и Бернадетт, она могла как ни в чем не бывало спокойно сложить ноты и закрыть крышку рояля, словно в этот момент вокруг нее не рушился весь мир. Как будто легкие брызги воды могли спасти дом от пожара. Элеонор принялась рыться в пластинках, остановившись на одной, у которой еще сохранилась обложка. Подняв ее, она с удивлением прочитала название: – «Сестры Жарка»? – А разве Финн вам ничего не говорил? Мои сестры – Бернадетт и Магда – и я были довольно известны в Венгрии и вынашивали большие планы по переезду в Америку, чтобы продолжить карьеру певиц. Она медленно прочитала вслух то, что была напечатано под названием более мелким шрифтом: – …исполняют «В полном одиночестве» Ирвинга Берлина. – Запись была сделана в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Элеонор снова посмотрела на пластинку, словно я говорила по-венгерски, а она пыталась перевести. – Вы записали альбом? – Да. И, представьте, он имел в Англии большой успех. Она подошла к кровати, осторожно зажав пластинку между ладонями. – Значит, вы еще и певица? Во мне вместе с чудесными воспоминаниями поднялась и былая гордость. – Нас сравнивали с сестрами Эндрюс, но мы были гораздо красивее. Никогда не стала бы хвастаться этим раньше, но я уже в преклонных годах и легко могу отбросить ложную скромность, которая ушла вместе с роскошными золотыми волосами и изящными прямыми пальцами. – Нам предложили записать ставшую потом знаменитой песенку про горниста – Boogie Woogie Bugle Boy of Company B, что означало бы немедленное заключение нового контракта на запись пластинок и переезд в Америку, но мы отказались от этого предложения. Мы прогадали, зато сестрам Эндрюс повезло. К тому же в тысяча девятьсот сороковом году Магда вышла замуж, и ее муж счел, что жена уважаемого человека не должна быть певичкой, записывающей пластинки. А потом началась война. – Война? Я вздохнула. – Вторая мировая. Надеюсь, вы о ней слышали? И тут она наконец покраснела. – Конечно. В школе мы это проходили, но история не относилась к числу моих любимых предметов. – Она слегка наклонила голову, словно раздумывая. – Поэтому вам пришлось прервать карьеру? Ведь вашу страну захватили нацисты. Я нахмурилась и посмотрела на нее с осуждением. – Вам следует снова изучить учебник истории, Элеонор. Наша страна была союзником Германии, во всяком случае, в начале войны. – Я закрыла глаза в ожидании ее следующего вопроса, моля бога, чтобы он дал мне терпение. – Нет, я не разделяла взгляды нацистов, так же как и никто из моих родственников и друзей. Я замолчала, вспоминая, как долго мы цеплялись за прежнюю жизнь в Будапеште, словно не замечая перемен вокруг нас. Словно мы ничего не знали о том, что весь остальной мир пылает в огне. Возможно, такова человеческая природа – мы пытаемся избежать несчастья, сосредотачивая внимание на повседневной жизни. Наконец, взглянув в глаза Элеонор, я сказала: – Нам удалось бежать из Венгрии во время нацистской оккупации в тысяча девятьсот сорок четвертом году. И мы приехали сюда. Она долго и внимательно смотрела на меня, словно догадывалась, что я что-то недоговариваю и то, что я ей поведала, всего лишь легкий ветерок перед ураганом. – Вы когда-нибудь возвращались туда? В Венгрию?

Я почувствовала знакомое жжение в горле и поняла, что мне не следует продолжать разговор. Я просто покачала головой, не смея говорить о долгих годах разлуки, о потерянных друзьях и несбывшихся надеждах, о собственном прошлом. Элеонор снова принялась разглядывать пластинку, которую держала в руках. – Как вы думаете, граммофон еще работает? Я пожала плечами. – Я уже сто лет его не слушала, но, думаю, он еще исправен. Это ведь портативная модель, которую надо заводить. Глаза Элеонор заблестели. – Мне так хочется послушать хоть одну из ваших песен. Можно я сейчас поставлю пластинку? Мое сердце бешено заколотилось. Каждую ночь, ложась спать, я молилась, чтобы никогда больше не услышать голоса сестер, боясь того, что они могли сказать мне. Я просто не вынесу, если услышу их сейчас. – Я слишком устала. Может быть, потом послушаем. Она убрала пластинку в корзину, явно пытаясь скрыть разочарование. – Уверена, что Джиджи тоже захочет ее послушать. – Элеонор задержалась у двери. – Так как «В полном одиночестве» написал Ирвинг Берлин, могу поспорить, что найду ноты этой песни в Интернете. Если мне удастся сделать из этой мелодии простенькую композицию для фортепьяно, я могу научить Джиджи ее играть. Думаю, она будет в восторге. Я хотела было воспротивиться, но не смогла придумать правдоподобную причину. Элеонор попрощалась со мной, когда в комнату вошла сестра Уэбер, чтобы вымыть меня, но я отослала ее назад, сказав, что слишком устала. Я долго лежала в постели, вспоминая слова старой песни и тот день, когда мы записали ее в небольшой студии в Лондоне. Я хотела бы, чтобы память изменила мне, чтобы я была не в состоянии вспомнить прошлое. Но воспоминания были живы, словно зеленые листья на падубе снежной зимой, когда все вокруг замирает, – достойное наказание для тех, кто хотел бы забыть свои прегрешения.

Элеонор

Я стояла на террасе, глядя на алеющие небеса, и очертания облаков были так же расплывчаты, как мои неясные воспоминания. Скоро опустится темнота, но я почему-то не в силах была уехать. Посуда после ужина была уже убрана со стола, Тери Уэбер находилась в комнате Хелены, готовя ее ко сну, а Финн с Джиджи сидели на застекленной террасе, откуда открывался вид на прибрежные болота, и играли в карты в подкидного. Я целых полчаса объясняла им нехитрые правила этой простенькой игры, весьма удивленная тем, что они до сих пор были с ней незнакомы. Джиджи мгновенно ухватила суть, а вот с Финном пришлось повозиться, потому что он пытался найти в игре мудреные стратегии и тонкости, которых там не было. В конце концов я сдалась и, извинившись, вышла из игры, чтобы не стать свидетелем его разгрома. Я все еще пребывала в смущении по поводу своего невежества в отношении истории стран Европы во время Второй мировой войны и была исполнена решимости восполнить эти пробелы – по крайней мере, до такой степени, чтобы в следующий раз, когда эта тема будет затронута, беседовать с Хеленой на равных. Если, конечно, она позволит к ней вернуться. Она вообще была довольно резка в своих суждениях, но сегодня, когда она говорила об этом периоде своей жизни, ее лицо словно застыло, а глаза потухли. В семнадцать лет из-за несчастного случая с Евой я пыталась сбежать из родного дома, но отсутствовала менее часа. Хелена была вынуждена покинуть страну из-за жестокой войны, пересекла океан, чтобы попасть на другой континент, и никогда больше не возвращалась на родину. Период моих бед измерялся годами – смерть отца, а потом несчастье с Евой, – испытания же Хелены завершились в течение нескольких месяцев. Я размышляла о том, что тяжелее – постоянное переживание потери или кратковременная, но резкая боль, когда одним движением срывают повязку с раны. Может быть, страдания легче перенести, если все происходит быстро? Я зажгла настольные лампы и стоявший между креслами торшер и удивилась, что открытая книга все еще лежала на диванчике, а плед на спинке кресла был смят, словно сидевший там человек только что встал и вышел из комнаты. Я взяла книгу и закрыла ее, бросив взгляд на обложку. «Искусство оригами». Книга была в бумажной обложке, и я подумала, что она, должно быть, из библиотеки. Мои догадки подтвердились. Внутри стоял красный чернильный штамп: «Публичная библиотека округа Чарльстон», а под ним адрес – Маунт-Плезант. За уголком суперобложки обнаружился небольшой листок бумаги, похожий на квитанцию, где была обозначена дата: 13 февраля 2012 года. Увидев, что книгу надо была сдать в библиотеку еще четыре месяца назад, я положила ее на столик у двери, взяв на заметку, что надо бы спросить Хелену, не стоит ли мне съездить и вернуть ее. Это будет нетрудно сделать, тем более что это вовсе не противоречит очерченному кругу обязанностей, не говоря уже о том, что поможет успокоить чувство вины, которое я невольно испытывала из-за того, что втягивалась в перепалку с пожилой женщиной, недавно побывавшей на пороге смерти, хотя, конечно, она на это сильно напрашивалась. Я сосредоточила внимание на книжных полках, стоявших вдоль стены с дверью – единственной стены без окон. Я заметила их во время своего краткого тура по дому, но до сих пор не имела возможности выяснить, какие книги предпочитали сестры. К тому же я надеялась обнаружить там книгу по истории Венгрии. Если ее там не найдется, я возьму книги по истории в публичной библиотеке, раз уж все равно мне придется скоро туда наведаться. Я тщательно перерыла полки и несколько раз чихнула от пыли, когда брала в руки книги, которые выглядели так, словно их ни разу не касались с того момента, как поместили там. Среди них были книги по истории Эдисто и Чарльстона, по архитектуре, сельскому хозяйству, садоводству и плетению соломенных корзинок, а также кипы журналов National Geographic и номера Good Housekeeping. – Я могу вам чем-нибудь помочь? Я повернулась к Финну и улыбнулась. – Уже наигрались в карты? Он запустил пальцы в волосы и провел от макушки ко лбу, взъерошив их. Судя по всему, он не отдавал себе отчета, как сейчас выглядит, а я сочла невежливым говорить ему об этом. Его волосы были всегда так аккуратно причесаны, когда он находился в офисе, но в воздухе Эдисто явно витало нечто, что меняло всех нас, надеюсь, в лучшую сторону. – Потерпев четыре сокрушительных поражения подряд, я сдался. В этой игре ведь нет никакого особого смысла, разве не так? – Согласна, – серьезно кивнула я. – В следующий раз я научу вас играть в «пьяницу». Эта игра еще незатейливее. Хотя должна признаться, что в детстве проводила часы, играя в карты с Люси и сестрой. Тогда я не задумывалась, есть ли в этом смысл. Взгляд его сделался серьезным. – Рад, что вы проводите много времени с Джиджи. Ей просто необходимо общаться с кемто, кто может научить ее играть, как подобает ребенку. После всего, что ей пришлось вынести, мне часто приходится напоминать себе, что ей всего десять лет. – Она – чудесный ребенок, и мне нравится проводить с ней время. Кстати, ничего не имею против того, чтобы учить ее играть на пианино. А если ей захочется продолжить занятия после того, как она освоит основы, буду счастлива подыскать кого-то, кто будет более достойным преподавателем. В его глазах появилось такое же выражение, как у Хелены, когда та собиралась возражать, поэтому я быстро отвернулась к полкам. – Я ищу книги по истории Венгрии. Сегодня ваша тетушка рассказывала о своей стране во времена Второй мировой войны, и мне было стыдно признаться в своем невежестве. Мне хотелось бы восполнить пробел в своих знаниях по истории, чтобы больше не попадать впросак. Он подошел и встал рядом со мной, просматривая верхние полки, что ему было легко сделать благодаря высокому росту. – Мне кажется, здесь вы вряд ли найдете что-то подходящее. Бабушка и тети гордились своими венгерскими корнями, но не менее гордились и тем, что живут в Америке. Они никогда не рассказывали о своих последних годах в Венгрии. Было такое впечатление, что они предпочитают вести отсчет своей жизни с тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда переехали сюда. – Тем не менее они учили вас танцевать народный венгерский танец. – Я взглянула на него, не в силах сдержать улыбку. – Да, было такое. Думаю, с этим танцем связаны воспоминания об их счастливом детстве, и они хотели поделиться ими со мной. Для них это значит то же самое, что для вас игра на фортепьяно. Я несколько мгновений смотрела на него, а потом в смущении отвела глаза. Музыка действительно была самым счастливым воспоминанием моего детства. Но я открестилась от нее, когда погиб отец, словно это была часть его жизни, а не моей. До меня до сих пор не доходило, что этим можно наслаждаться и делиться с другими как частью моего прошлого. Для меня мое прошлое было как океан, в глубине которого скрываются опасные течения, которые могут затянуть вас тогда, когда вы этого меньше всего ожидаете. Стремясь сменить тему разговора, я сказала: – А вы говорите по-венгерски? – Совсем немного. Научился у бабушки Магды.

– Хелена тут на днях кое-что сказала на родном языке и перевела для меня, но мне показалось… – Я не закончила фразу, осознав, как можно истолковать то, что я собиралась сказать. Уголок его рта поднялся в подобии улыбки. – И вы подумали, что она дала смягченный перевод или вообще сказала что-то совсем другое? – Точно. Именно так я и подумала, – сказала я, улыбаясь в ответ. – А как это звучало? Я закусила губу, вспоминая странные гласные и согласные. – Что-то вроде «Минденки а мага шар»… – А, понятно. Mindenki a maga szerencsejenek kovacsa, – уверенно произнес он. – Я знаю, что это означает, потому что эту фразу часто произносила моя бабушка, в основном в адрес моего отца, когда он спорил с матерью по поводу моего воспитания. Я слегка нахмурилась. – Хелена сказала, что так можно сказать про отношения между сестрами. – В определенном смысле так и есть. Но точный перевод этого выражения – «каждый кузнец своего счастья». Я смотрела в огромное окно веранды, гадая, что же Хелена хотела этим сказать мне. На небе вдруг промелькнула светящаяся черточка и исчезла, словно чье-то невысказанное желание. Не раздумывая, я быстро направилась к двери. – Похоже, я видела падающую звезду, – сказала я, не дожидаясь, когда Финн пойдет за мной. Мы стояли в высокой траве, глядя в летнее небо, усеянное яркими звездами. Полумесяц луны висел высоко над нашими головами, но его тусклый свет не мешал звездам царить на темном небе во всем своем великолепии. И мы стояли так довольно долго, зная, что уже упустили одну падающую звезду, но все же упорно смотрели в тот же уголок неба, не теряя надежды увидеть еще одну, каким бы маловероятным это ни казалось. Словно мы оба верили в чудо, хотя законы Вселенной были сейчас против нас. До наших ушей доносилась симфония ночных болот, перенося меня в то время, когда мое сердце наполняла музыка. Финн стоял рядом, так близко, что я услышала его глубокий вздох. – «Если бы можно было услышать лунный свет, он звучал бы именно так», – тихо процитировал он. Я повернулась к нему. – Натаниель Готорн, да? Отец все время повторял эту фразу. Я улыбнулась при этом воспоминании, чего не делала никогда, вспоминая отца. Интересно, что во мне изменилось? Может быть, я взрослею, и время между моим детством и нынешним моментом подобно реке, текущей в океан, которая неуловимо меняется, и в конце пути, возможно, ее будет почти не узнать. Финн собирался что-то сказать, но остановился, когда внезапно сзади зажегся яркий свет, на мгновение ослепивший нас и словно стерший болото, реку и звездное небо, затопив их потоком света. Мы обернулись к веранде и увидели Тери Уэбер, машущую нам рукой, в которой был зажат спрей от насекомых. И тут, словно по сигналу, на мою руку спикировал москит, которого я благополучно прихлопнула. – Пора ехать, – обыденно сказала я. – Уже поздно. Финн кивнул и пошел вслед за мной к дому. Во время долгой поездки домой я ехала не спеша, с опущенными окнами, слушала музыку ночных болот и гадала, что же собирался сказать мне Финн.

Глава 15

Элеонор

– Привет, Элли. Я оторвала взгляд от новой презентационной папки из гладкой кожи, куда вкладывала информацию о компании и сопроводительное письмо, подписанное боссом. Серые глаза Джиджи улыбались мне из-за края письменного стола, а ее отец стоял у нее за спиной. Темный деловой костюм, белоснежная рубашка, волосы идеально уложены, выражение лица предельно серьезно. Интересно, как скоро после того, как Финн пересекает мост Мак-Кинли Вашингтона, начинается его превращение в делового человека, владельца инвестиционной компании, и что для него сложнее – физические или духовные изменения? Я встала, чувствуя на себе пристальный взгляд Кэй Тетли, сидевшей за секретарским столом. – Доброе утро, Женевьева и мистер Бофейн. Джиджи хихикнула, развеселившись от такого официального обращения, но ничего не сказала. Я взглянула на Финна, весьма удивленная, что вижу его здесь. Обычно, когда я утром прибывала на работу, он уже сидел за закрытыми дверями кабинета, потом выезжал с клиентами на обед и возвращался в офис один или в сопровождении деловых партнеров, когда я уже уходила с работы. Иногда он приносил мне еду из ресторана, что случалось в те дни, когда я оставалась работать допоздна, если приходила в офис позднее обычного, чтобы с утра отвезти Еву к врачу, и по пятницам, когда отправлялась на Эдисто. – Привет, Элеонор. – Финн опустил руку на плечи Джиджи, и на его лице появилось выражение, которое я раньше у него не видела. Если бы это был кто-то другой, я бы решила, что это неуверенность. Он кашлянул, чтобы прочистить горло. – Я хотел бы попросить вас об одной услуге… Его прервала Джиджи: – Я должна была на этой неделе жить у мамы, но лагерь отменили, а она не может сидеть со мной весь день, а я не хочу оставаться с миссис МакКенна, потому что все, что она хочет, – это играть в бинго и смотреть сериалы. – Она закатила глаза. – А мне надо сходить за покупками. Мама хотела отвезти меня, а теперь говорит, что не может. Я мысленно вернулась к первой части ее повествования и прокрутила его в голове на медленной скорости. – Ты говоришь, лагерь отменили? Эстафету перехватил Финн. – Лагерь для изучения французского языка методом погружения. Идея исходила от ее матери. Лицо его оставалось бесстрастным. Я вопросительно приподняла брови, надеясь, что Джиджи или Финн перейдут, наконец, от обсуждения лагеря для изучения французского языка к той услуге, о которой они хотели меня попросить. – Так как сегодня мать не может отвезти ее в магазин, я сказал Джиджи, что возьму выходной, чтобы пойти с ней, но она утверждает, что от меня там будет мало толку. Она ничего не объясняет, просто говорит, что ей надо купить что-то, что она пока хочет сохранить в тайне от меня, и готова обсуждать это только с вами, – продолжил Финн.

– Минуточку, – сказала я, взяла Джиджи за руку и пошла в кабинет Финна. – Мы скоро вернемся. Он кивнул и прислонился к моему письменному столу, но расслабленная поза нисколько не смягчала эффект от строгого костюма и уверенной манеры держаться. Игнорируя любопытные взгляды секретарши Финна, я затащила Джиджи в кабинет и закрыла дверь. – Ну, рассказывай, о каком таком большом секрете идет речь? Ее глаза расширились, и личико приобрело серьезное выражение, которого я до сих пор не видела. – У папы в субботу день рождения, и мне надо купить ему подарок. – Ах вот в чем дело, – сказала я, выпрямляясь. – Значит, тебе нужен кто-то, кто отвез бы тебя в магазин, а мама не может? – Да, мэм. А так как вы целый день сидите тут за рабочим столом, я и подумала, что вам гораздо веселее будет поехать со мной за покупками. – И ты сказала об этом своему папе? Она с готовностью кивнула. –  Я не сообщила ему, что собираюсь покупать, просто сказала, что хочу, чтобы вы поехали со мной. С улыбкой на лице я отвела ее к отцу. – Я была бы рада сопроводить Джиджи в магазин, но мне еще надо закончить составление презентационных папок… – Ничего, этим займется Кэй. Можете ходить по магазинам сколько потребуется, а когда закончите, позвоните мне. Я собираюсь отменить кое-какие встречи, запланированные на послеобеденное время, чтобы заняться Джиджи. Я оглянулась на Кэй, которая, нахмурив брови, строго смотрела на маленькую девочку, подобравшуюся к моему стулу и теперь крутившую его все быстрее и быстрее. Понизив голос, я сказала: – А вы уверены, что это не вызовет недовольства? Я могу заняться папками, когда мы вернемся, или задержаться попозже, если… – Я решу эту проблему, Элеонор. Для меня гораздо важнее, чтобы моя дочь не чувствовала, что взрослые перебрасывают ее друг другу как ненужную вещь. Ее мать… – Он осекся. – Буду вам весьма признателен, если вы согласитесь, – произнес он вместо чуть не вырвавшихся слов. – Мне самой сказать Кэй? – Я сделаю это сам, – категорично отрезал он, а мне стало интересно, была ли потребность все контролировать плодом воспитания его отца или же выработалась в силу обстоятельств его уже взрослой жизни. – Ну что ж, хорошо. – Я положила руку на спинку стула, останавливая его безумное вращение, и вытащила из ящика стола сумочку. – Я позвоню вам, когда мы закончим. Джиджи обняла отца, а он наклонился и поцеловал ее в лоб. – Слушайся Элеонор, Горошинка, и не слишком утомляй ее своей болтовней. Она все еще хихикала, когда мы уходили, решив перед поездкой посетить туалет. По пути нам пришлось идти мимо бухгалтерии, и мне оставалось лишь надеяться, что мы не наткнемся случайно на Люси. Как я ни скучала по совместным поездкам на работу и обратно и по нашей беспечной болтовне по дороге, я вдруг поняла, что избегаю ее. И причина была самая неожиданная – я боялась, что у меня возникнет непреодолимое искушение рассказать ей о том, что Финн на Эдисто совсем иной, чем в офисе, и что, по его собственному признанию, самым счастливым воспоминанием его детства была та самая ночь, когда он стоял у нашего домика и слушал, как я играю на пианино. Как назло, когда мы вошли в комнату для отдыха, Люси стояла у фонтанчика для питья. Быстро поздоровавшись с ней, я проследовала дальше за Джиджи, но Люси схватила меня за руку и потянула обратно. – Чем это ты тут занимаешься? – Я должна отвезти дочку Фи… мистера Бофейна в магазин, чтобы она купила ему подарок на день рождения. – Финна? Ты уже зовешь его по имени? – Ну не в офисе, конечно, – сказала я, понизив голос. – Но ты же знаешь, что там, на острове, все по-другому. Там более непринужденная обстановка, и, естественно, даже удобно называть его по имени, когда работаешь в доме его двоюродной бабушки. Люси понимающе хмыкнула и вздернула подбородок, что было красноречивее всяких слов. – Ее мать должна была поехать с ней, но не смогла, а ей надо выбрать подарок ко дню рождения отца, вот она и попросила меня помочь. И что здесь особенного? – проворчала я. На сей раз она посмотрела на меня таким взглядом, которым обычно нас одаривала Да Джорджи, когда мы ныли, что слишком жарко, чтобы идти собирать траву для ее корзинок. – Люси, перестань. Ты же меня знаешь. А эта работа – настоящее спасение для меня, и, поверь, не только из-за денег. – Я замолчала, увидев, что мимо нас проходит Рич Кобилт, директор по персоналу, с дымящейся чашкой кофе в руках. Я кивнула в знак приветствия и подождала, пока он уйдет. – Ева беременна. Однако Люси не стала бросаться ко мне с объятиями и поздравлениями, как следовало бы ожидать. Она лишь сказала: – Отлично. Надеюсь, теперь ты сможешь жить своей жизнью. Как говорится, пора возделывать свой сад. Нет, я рада, конечно, за Еву и Глена… – Она чуть нахмурилась. – Вернее, за тебя и Глена. Она наклонила голову, словно бык, готовый броситься в атаку, и я приготовилась к худшему. – И все же не стоило бы тебе путаться с мистером Бофейном. Это все равно что из огня да в полымя. – Ну ты даешь, Люси, – дважды изрекаешь банальности в одном разговоре. Ты бьешь все рекорды. – Ну-у-у, ты бы не говорила с таким возмущением, если бы не знала в глубине души, что я права. – Нет никакого возмущения. – Тут я осеклась, потому что из туалета вышла Джиджи, и я облегченно вздохнула, посмотрев на нее почти с благодарностью. – Нам пора идти. Поговорим позже. – Ты еще вспомнишь мои слова, да поздно будет! Я вышла вслед за Джиджи, делая вид, что не расслышала напутствия Люси. Убедившись, что Джиджи надежно пристегнута ремнем на заднем сиденье – она была еще слишком мала, чтобы сидеть на переднем под защитой подушки безопасности, – я повернулась к ней. – Итак, какие идеи по поводу подарка для твоего папы? Девочка подняла глаза к потолку машины, постукивая по подлокотнику пальчиками с аккуратными ноготками, покрытыми розовым лаком. – Тетушка Хелена посоветовала купить ему какую-нибудь хорошую книгу про звезды и ночное небо. Она сказала, что когда он был маленький, то очень любил наблюдать за ними. Я кивнула. – Просто замечательная идея. Сколько денег ты можешь потратить на подарок?

Она потянулась за розовой сумочкой, расшитой бисером, и вытащила небольшой конверт. – Тетя Хелена и сестра Уэбер положили сюда немного денег, чтобы я могла купить для папочки что-нибудь хорошее. А я добавила все мои карманные деньги – одиннадцать долларов и двадцать пять центов. – Можно посмотреть? Она передала мне конверт, к моему удивлению, оказавшийся довольно толстым. Открыв его, я заглянула внутрь. Там, по соседству с двумя мятыми купюрами по пять долларов и одинокой монеткой лежали десять новеньких хрустящих пятидесятидолларовых банкнот. Я с удивлением взглянула на Джиджи. – Она пояснила тебе, сколько из этой суммы ты можешь потратить? Девочка покачала головой. – Нет, мэм. Она только сказала, что я могу купить хорошую книгу и, может быть, чтонибудь еще. Я сидела в раздумье, борясь с желанием позвонить Люси и спросить ее мнение, но вовремя вспомнила наш последний разговор и отбросила эту идею. Мы несколько минут сидели в машине в полном молчании, с включенными двигателем и кондиционером, пока я пыталась сообразить, что делать. В конце концов я повернулась к Джиджи и указала ей на конверт. – Давай это пока будет у меня, ладно? А теперь снимай ремень и выходи из машины. Мы пойдем на Маркет-стрит, а потом на Кинг-стрит. Придется немного пройтись пешком, но это все же легче, чем искать там место для парковки. У меня появилась отличная идея. Она улыбнулась мне с заговорщицким видом и выпорхнула из машины, а моя ответная улыбка угасла при воспоминании о словах Люси, что мне пора возделывать собственный сад. Конечно, можно было продолжать лгать самой себе, что я не поняла ее намеков. Однако Люси знала меня слишком давно, сидела со мной рядышком, когда мы наблюдали, как Да Джорджи плела свои корзинки, и мы спрашивали ее, на какие из них будут похожи наши жизни. Я прекрасно знала, что Люси хотела сказать мне, просто я пока не готова была это выслушать. Три часа спустя мы с Джиджи уже укладывали в машину два огромных пакета. Было жарко, и мы слегка вспотели от долгой прогулки. Я включила кондиционер на полную мощь, выловила из сумочки мобильный телефон и набрала номер Финна. – Финн Бофейн слушает. – Голос его прозвучал как-то слишком резко. – Простите за беспокойство, это я, мистер Бофейн. В трубке воцарилось молчание. – Это вы, Элеонор? Извините, я тут как раз улаживаю небольшую проблему и потому не посмотрел на номер на дисплее. Могу вам чем-то помочь? – Вы же просили позвонить, когда мы с Джиджи закончим с покупками. Я покормила ее обедом, потому что поход по магазинам занял больше времени, чем я предполагала. – Благодарю вас, Элеонор – Снова наступило молчание. – Послушайте, дело в том, что в ближайшее время я не смогу уйти из офиса. Джиджи на ночь должна остаться у матери. Не могли бы вы завезти ее туда? Харпер уже дома и ждет ее. И можете считать себя свободной на всю оставшуюся часть дня. – Конечно. Никаких проблем. Но потом я могу вернуться в офис… – Я все держу под контролем. Увидимся утром. И пожалуйста, скажите Джиджи, что я обязательно позвоню ей, прежде чем она ляжет спать. Сейчас продиктую вам адрес. – На этом он со мной распрощался. Я повернулась к Джиджи. – Похоже, наши планы изменились. Я отвезу тебя к маме, хорошо? А папа обещал позвонить тебе перед сном.

Я ожидала увидеть выражение разочарования или недовольства, но она только улыбнулась мне. – Спасибо за все, Элли. Я прекрасно провела время. Тут запищал мой телефон, и я взглянула на сообщение, которое прислал Финн. Я тронулась с места и в зеркале заднего вида встретилась с девочкой взглядом. – Я тоже, Джиджи. Ехать до белого особняка на Куинн-стрит было недолго. Дом Харпер Бофейн-Гиббс был еще одним совершенным образчиком архитектуры старого Чарльстона с верандами по бокам и роскошным палисадником перед домом, усаженным цветами с дурманящими ароматами. И здесь я тоже заметила полное отсутствие индивидуальности, словно дом был лишь красивой картинкой на развороте модного глянцевого журнала. Я припарковала машину у обочины перед домом и еще расстегивала свой ремень безопасности, когда услышала щелчок ремня Джиджи, а потом она ткнула меня пальчиком в плечо. – Только не забывай называть меня Женевьевой, хорошо? У мамы не всегда бывает хорошее настроение и, если она услышит имя Джиджи, будет еще хуже. Она посмотрела на меня такими мудрыми и все понимающими глазами, что мне пришлось напомнить себе, что ей всего лишь десять лет. – Поняла, – сказала я, выходя из машины. Я поднялась вслед за ней по кирпичным ступенькам крыльца к передней двери, которая в любом другом городе таковой не считалась бы, несмотря на то что выходила на улицу. Она вела на большую веранду, где и располагался парадный вход в особняк. Я позвонила в дверной звонок, втайне надеясь, что дверь все-таки откроет горничная, а не хозяйка дома. Я помнила, что Финн рассказывал мне о ней, о том, как она поспешила уехать с Эдисто, потому что сочла остров убогим и необустроенным. Пытаясь отогнать эти неприятные мысли, я изобразила улыбку на лице и принялась ждать, когда откроется дверь. Женщина, открывшая дверь, явно не была горничной. Она была высокой и стройной, с рыжевато-каштановыми волосами и ярко-голубыми глазами. Несмотря на домашнюю обстановку, на ней были туфли на высоком каблуке, узкая юбка и роскошная шелковая белая блузка с треугольным вырезом, перехваченная толстым кожаным поясом. Дама была воплощением великосветского шика, и ее легко можно было представить в элитном яхт-клубе в Новой Англии. Впрочем, с таким изящным сложением и элегантным нарядом ее с радостью приняли бы в любом клубе для избранных. Внезапно мне пришло в голову, что так могла бы выглядеть моя мать, если бы вышла замуж за человека своего круга, а не связала жизнь с моим отцом. Два месяца назад я подумала бы, что именно на такой женщине и должен был жениться Финн Бофейн. Однако, представив его со взъерошенными волосами, складывающим бумажный самолетик на веранде дома на Эдисто, я больше не была в этом так уж уверена. – Мамочка! – Джиджи бросилась к женщине, подтверждая мои догадки. Харпер замерла на мгновение, а потом положила руку с идеальным маникюром на белокурую головку дочери. – Женевьева, милая, не надо мять мамину юбку. Джиджи отступила от нее, опуская руки. Потом как ни в чем не бывало, словно мать ее и не отчитывала, она схватила меня за руку и подвела к Харпер. – Это Элли. Она присматривает за тетей Хеленой и иногда за мной. Холодные голубые глаза окинули меня оценивающим взглядом с ног до головы – от светло-каштановых волос до более чем скромных юбки и блузки. Харпер и не думала скрывать, что находит меня убогой. Тем не менее она протянула мне руку. – Приятно с вами познакомиться. Женевьева все время о вас рассказывает.

Ее кожа была холодной и сухой, словно трава, слишком долго лишенная дождя. Харпер едва коснулась моих пальцев и тут же убрала руку. – Я тоже рада познакомиться. Мне очень нравится общаться с Женевьевой. – Не сомневаюсь. – Харпер повернулась к дочери: – Иди умойся, вымой руки и переоденься в домашнее платье, только не в розовое, пожалуйста. Мы с твоим отчимом ждем к ужину гостей, они будут здесь через час. Мне бы хотелось, чтобы ты открыла им дверь, когда они приедут. – Да, мэм, – сказала Джиджи, которая выглядела гораздо подавленнее, чем обычно. Она попрощалась со мной и медленно пошла в прихожую. Я уже прощалась с хозяйкой, когда Джиджи снова вбежала в дверь. – Элли! А как же подарки на день рождения? Вы не могли бы их завернуть в красивую бумагу? – Конечно. Не уверена, что справлюсь с большим пакетом, но что-нибудь придумаю. С книгой все гораздо проще. А ты напиши, пожалуйста, поздравительную открытку. – Спасибо! – Джиджи радостно улыбнулась и снова скрылась в доме. – Она говорит о дне рождения Финна? – Да. Я водила ее сегодня за покупками. На лице Харпер появилось неприкрытое раздражение. – Слава богу, я была от этого избавлена. И что же она ему купила? – Книгу по астрономии и телескоп. – Я, конечно, и не думала признаваться ей, что идея насчет телескопа принадлежит мне. – Значит, телескоп. А откуда у ребенка деньги на такой дорогой подарок? – Мисс Жарка дала. Но мы не потратили всю сумму. У меня есть бывший одноклассник, который держит магазин подержанных вещей на Маркет-стрит. Последний раз, когда я там была, у него на витрине стоял телескоп, и я надеялась, что он еще не продан. – И вам повезло? – Да. Теперь она смотрела на меня с большим интересом, поэтому я сделала шаг назад, показывая, что тороплюсь уйти. – Женевьева сказала мне, что вы выросли на Эдисто. Это правда? Я кивнула. – Я жила там до семнадцати лет, а потом мы переехали в Северный Чарльстон, где сейчас и живем. – Понятно. А где вы научились играть на фортепьяно? Я посмотрела на нее с удивлением. – Откуда вы знаете, что я играю на фортепьяно? – Финн как-то упоминал об этом. – Она продолжала изучающе смотреть на меня. – Меня отец научил. Она нахмурила брови. – И при этом Финн считает, что вы достаточно квалифицированы, чтобы учить музыке нашу дочь. – Это не был вопрос. Я почувствовала, как к щекам прилила кровь. – Мой отец был великолепным музыкантом и прекрасным учителем. Я уверена, что смогу научить Женевьеву основам игры на фортепьяно. – Это была его идея или ваша? Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. – На самом деле это была идея мисс Жарка. Любопытство в глазах Харпер сменилось холодом.

– Не понимаю, почему Финн считает, что она должна учиться музыке. По-моему, занятий танцами вполне достаточно. Я хотела как можно скорее закончить этот разговор, но ей явно хотелось оставить последнее слово за собой. Или, может быть, ей было одиноко и просто нужно было с кем-то поговорить? Не успела я открыть рот, чтобы возразить, как она продолжила: –  У Финна явно какая-то романтическая привязанность к фортепьянной музыке. Я думала, это он унаследовал от тетушек, которые обе были неплохими пианистками, но Финн однажды признался мне, что когда был еще совсем мальчишкой и жил на Эдисто, он несколько часов подряд слушал, как кто-то играл на пианино в каком-то там домишке, а он стоял под окнами и глядел на звезды. Когда я познакомилась с ним, он описывал мне этот случай, словно мистический опыт. Что на самом деле смешно – его могли до смерти закусать москиты, и каким же гениальным должен быть исполнитель, чтобы слушать его часами? – Действительно, смешно, – повторила за ней я и сама поразилась тому, как неожиданно уверенно прозвучал мой голос. Я прошла по веранде к двери, намереваясь как можно скорее покинуть этот холодный дом. – Было приятно с вами познакомиться. – Спасибо, что привезли Женевьеву. Я рада, что она купила Финну телескоп. Может быть, он будет возиться с ним и забудет об уроках пилотажа. Я резко остановилась и вопросительно взглянула на нее. – Об уроках пилотажа? Харпер небрежно махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. – Когда Женевьева была совсем малышкой, он мечтал научиться водить самолет и даже начал брать уроки пилотажа. Но это продолжалось недолго. А теперь он время от времени говорит, что хочет возобновить занятия. Слава богу, этого пока не произошло. Ведь он сейчас уже не прежний молодой человек без серьезных обязанностей. – Харпер издала короткий смешок. – Но мужчины ведь никогда не взрослеют, верно? – Мне сложно сказать, – ответила я, а затем повернулась и направилась к машине. Я долго сидела с включенным мотором и старалась выбросить из головы голос жены Финна. Я думала о том, что только что услышала. Интересно, зачем он вообще рассказал ей о той ночи у прибрежных болот? И почему оставил мечту о полете в небо?

Глава 16

Ева

Когда из кухни снова донеслись громкие проклятия, за которыми последовал грохот сковородок, я бросила многозначительный взгляд на мать, сидевшую напротив меня за столом. Я опустила глаза на шитье, в глубине души радуясь пробуждению прежней Элеонор. После того как она стала постоянно ездить на Эдисто, эти проблески происходили все чаще и чаще. – Чем это она там занимается? – уже в третий раз спросила мать. Я снова посмотрела на нее, гадая, осознает ли она, что уже не первый раз задает этот вопрос. – Она печет торт «Добош». Это венгерский слоеный торт. Видимо, его очень сложно готовить. Мои слова прозвучали под новый грохот сковородок. – Никогда не слышала такого названия, – сказала мать, склоняясь над кроссвордом. Она битый час пыталась разгадать его, но пока там было выведено карандашом только три слова. Ей следовало бы пользоваться очками, но я буду последним человеком, кто ей это предложит, – себе дороже. – Она хочет сделать сюрприз мистеру Бофейну, в субботу у него день рождения. Они будут праздновать его на Эдисто в обществе двоюродной бабушки мистера Бофейна, которая родом из Венгрии. Элеонор решила, что ей должно понравиться лакомство, которое напомнит о доме. – Я замолчала, понимая, что мать меня не слушает. За окном хлопнула дверь машины, и мое сердце привычно сжалось – чувство, острота которого не снижалась, независимо от того, сколько лет мы были женаты. Когда Глен вошел в дверь, губы его были плотно сжаты и на щеках лежали тени, но он быстро постарался спрятать усталость за улыбкой, едва заметил меня у стола. Он поздоровался с матерью, а потом подошел ко мне. – Привет, моя красавица, – сказал он, наклоняясь, чтобы запечатлеть на моих губах долгий нежный поцелуй. Он положил руку мне на живот. – Как мы себя сегодня чувствуем? – Превосходно, – ответила я. – Никакой тошноты, и доктор Уайз говорит, что все идет как надо. – Доктор Уайз? – спросил он, пододвигая стул ко мне. – А я думал, что фамилия твоего доктора Клемменс. Я сосредоточилась на шитье, чтобы не встречаться с ним взглядом. – Я поменяла врача. Мне нравилась доктор Клемменс, но она твердила, что собирается на пенсию. К тому же Лора из магазина тканей безоговорочно доверяет доктору Уайз, которая уже помогла появиться на свет ее четверым детишкам. Я услышала какой-то звук на кухне, подняла голову и увидела, что на пороге стоит сестра. Я не могла понять, было ли напряженное выражение на ее лице вызвано словами, которые я только что произнесла, или же она просто видела наш с Гленом поцелуй при встрече. – Привет, Глен, – сказала она. – Боюсь, ужин сегодня вечером немного припоздает. Я готовлю кое-что, и процесс оказался более долгим, чем я ожидала. – Может быть, тебе нужна помощь? – В его голосе сквозило раздражение, и я гадала, заметила ли это Элеонор. Но нет, она сосредоточенно смахивала с блузки муку. – Спасибо, не стоит. Думаю, я сама с этим справлюсь. Мать наконец оторвала глаза от кроссворда. – А ты разве не собираешься вечером поработать у Пита? Он звонил сегодня.

Элеонор побледнела. – Нет, не собираюсь. Я не буду там больше работать, так как получила работу на Эдисто. Что ты ему сказала? – Что ты перезвонишь. А он хотел узнать имя джентльмена, с которым ты ушла, когда играла в баре в последний раз. Он сказал, что потерял его визитную карточку и хочет ему коечто сообщить. Мы все смотрели на Элеонор, щеки которой покраснели, отчего пятна муки выступили еще сильнее. – Спасибо, мама. Я ему позвоню. Я почувствовала, как напрягся рядом со мной Глен. Мне захотелось взять его за руку, чтобы он не тянулся так к Элеонор. Но я не сделала этого – на сей раз мне не стоило вмешиваться. – Ты помнишь его имя? – спросил он с металлом в голосе. Элеонор вздернула подбородок. –  Это был мистер Бофейн. Я слишком много выпила, и он предложил отвезти меня домой. А на следующее утро послал кого-то доставить сюда твою машину, помнишь? Глен сделал вид, что успокоился, но я все еще чувствовала его напряжение. – Я встречался с твоим боссом всего пару раз, и мне он вовсе не показался человеком, который может быть завсегдатаем такого низкопробного заведения, как бар Пита. Элеонор занялась тем, что стала старательно выковыривать из-под ногтей муку и масло. – Я его видела там в первый раз. Он сказал, что с кем-то встречался. – Встречался? В Северном Чарльстоне? Сестра пожала плечами, но мне было совершенно ясно, что она тоже не понимает. – Я не стала расспрашивать его, что он там забыл, – это не мое дело. Она повернулась к матери. – Мама, через пару минут начнется «Колесо Фортуны». Почему бы вам всем не посмотреть телевизор, пока я накрываю на стол? Я отодвинулась от стола, но осталась в кресле, в то время как Глен и мама переместились на кушетку. Мама до сих пор двигалась так, словно находилась на конкурсе красоты или на балу среди дебютанток в белых воздушных одеяниях. Интересно, это привычка или своего рода вызов родственникам, которые повернулись к ней спиной, когда она вышла замуж за отца? Мне всегда хотелось спросить ее, стоил ли этот брак таких жертв, но я слишком боялась услышать ответ. Я дождалась, когда Элеонор вернется из кухни, помыв руки и захватив столовые приборы. – Надеюсь, ты ничего не сказала маме и Глену? – тихо спросила я. – Насчет того, что моя беременность связана с большим риском? Элеонор, державшая в руках вилки с ножами, ответила не сразу. – Ты же просила меня не говорить. – Благодарю. – Я бросила взгляд в сторону кушетки, чтобы удостовериться, что глаза зрителей направлены на экран. – Знаю, что еще слишком рано об этом беспокоиться, но не думаю, что смогу заснуть, не сказав тебе этого. Она посмотрела на меня с опаской. – О чем ты? – Если мы с ребенком переживем беременность, но я не вынесу родов, ты будешь заботиться о ребенке так, как будто он твой собственный? Элеонор опустилась на стул и застыла там с прямой спиной, а вилки с ножами со звоном рассыпались по столу.

– Ничего с тобой не случится. Ты же наблюдаешься у лучшего доктора. Все под контролем. – Знаю. Но эта беременность заставила меня посмотреть на жизнь по-иному. Нам не всегда дается в жизни новый шанс, поэтому я хочу удостовериться, что на сей раз делаю все правильно. Как в случае с замужеством. Или в отношениях с тобой. Она уставилась на свои руки. – Со мной? – Да. Я – старшая сестра, но у меня никогда не было возможности выполнять связанные с этим обязанности. Она склонила голову набок. – Потому что ты сама хотела, чтобы было именно так. Я пожала плечами. – Может быть. Я все пытаюсь в этом разобраться. Но твердо знаю одно – некоторые вещи неподвластны нашему контролю. Я просто хочу быть готовой к такому развитию событий. И должна быть уверена, что ты позаботишься о ребенке. – Ты же прекрасно знаешь, что это само собой разумеется и меня не надо лишний раз просить об этом. – Я просто хочу, чтобы ты мне это пообещала. Она пристально смотрела на меня. – Конечно, ты можешь мне верить. Я же твоя сестра. «Конечно, я же твоя сестра». Мы обе застыли, вспомнив, когда она в последний раз произнесла эти слова. Я только начала карабкаться по стволу гигантского дуба на Уэсткотт-роуд и почти достигла той же высоты, что и Элеонор, взбирающаяся на дерево с другой стороны. Я испытывала панический страх, как и всегда, когда Элеонор втравливала меня в свои авантюры. Тем не менее я смеялась над Гленом, который стоял у дороги и смотрел на нас с неподдельным ужасом, а потом повернулась к Элеонор. «Если я упаду и поломаю руки-ноги, ты будешь обо мне заботиться?» Никто из нас не произнес ни слова, и мы довольно долго сидели молча, пока где-то в глубине дома не раздался голос телеведущего Пэта Саджака и до наших ушей не донесся приглушенный смех. – Спасибо, – сказала я, глядя на руки и разглаживая юбку на коленях. – Но знай, Глена я тебе не отдам. Это была одна из запретных тем, которых мы никогда не касались, хотя всё прекрасно понимали – тот самый розовый слон, который всем бросался в глаза, но его старательно обходили, притворяясь, что не видят в упор. Ее глаза расширились от удивления, она смотрела на меня так, словно я ничего не знала, не слышала ее шагов на крыльце по ночам. Я махнула рукой при виде ее тщетных попыток найти слова, которые могли бы пощадить и ее, и мои чувства. – Он никогда не был твоим и никогда не будет, не важно, останусь я жива или нет. – Я заставила себя встретиться с ней взглядом. – Я вовсе не пытаюсь быть жестокой. Но вы с Гленом не подходите друг другу, ваши устремления в жизни совсем разные. Твое увлечение объясняется лишь одной причиной – это единственное, что ты не можешь получить ни при каких обстоятельствах. Ты подобна ребенку, плачущему и просящему принести луну с неба. Как только ты его получишь, твое разочарование убьет вас обоих. Она резко вскочила и ударила кулаком по столу. – Я никогда… – Я знаю, что он мне не изменял. Мы бы с тобой тут сейчас не разговаривали, если бы у меня были такие подозрения. Но дело не в том, какая ты, дело в том, что собой представляет Глен. Даже если бы он был свободен, он никогда бы не сделал тебя счастливой. Его мечты весьма приземленные, как и мои. Именно поэтому наш брак так прочен. Ты должна найти когото, кто разделяет твои мечты. Кого-то, кто не боится взлететь и дотронуться до солнца. Не произнося ни слова, Элеонор встала и скрылась на кухне. Я слышала, что она включила воду, повернув кран до предела, чтобы я, не дай бог, не услышала, как она плачет.

Элеонор

Было еще раннее утро, когда я доехала до поместья «Лунный мыс». Я стремилась попасть туда до приезда Финна и Джиджи и к тому же хотела пораньше удрать из дома, потому что боялась смотреть Еве в лицо. Я припарковала машину на подъездной дорожке, выгрузила торт и подарки на крыльцо, а потом принялась копаться в кармане, чтобы достать ключ, который дал мне Финн. Тери Уэбер возилась на кухне, меняя подстилки в ящиках. Все столовые приборы, фарфоровые чашки и стеклянная посуда были разложены на полотенцах на кухонной стойке. Тери стояла на стремянке и заглядывала в один из шкафов. – А куда же мне поставить праздничный торт? Тери выглянула из-за дверцы шкафчика. – Я освободила место в холодильнике. Надеюсь, вы не возражаете против завтрака? Я приготовила картофельную запеканку. – Это просто замечательно, благодарю вас. А вы добавили туда паприку? Как утверждает Хелена, венгры любят во все добавлять паприку. – Нет, – криво усмехнувшись, сказала Тери. – Но я всегда могу посыпать паприкой ее порцию. Она открыла дверцу холодильника, и я осторожно разместила торт «Добош» на верхней полке. Потом я вернулась на крыльцо, чтобы занести в дом подарки. Я честно пыталась завернуть телескоп в красивую обертку, но все закончилось тем, что я просто повязала на него красную ленточку. К счастью, с книгой по астрономии справиться было гораздо легче. Спрятав подарки в музыкальной комнате, я взяла книгу, которую при посещении книжного магазина «Голубой велосипед» на Кинг-стрит купила для себя, и направилась на застекленную террасу. Не успела я сесть в кресло, чтобы насладиться чтением, как услышала стук трости Хелены по стене. – звук, который ни с чем нельзя было спутать. Прекрасно зная, что, если бы ей нужна была Тери, она бы просто позвала ее, я предположила, что она призывает меня. С книгой в руке я направилась в спальню Хелены. Старуха сидела, откинувшись на кружевные подушки. На ней была ночная ажурная накидка, завязанная на шее атласной лентой. Тери, несмотря на все протесты Хелены, как раз размещала на ее коленях поднос с завтраком. – Я вовсе не голодна. Вы хотите, чтобы я растолстела? Я взглянула на Хелену, заметив, что она слегка нарумянила щеки, нанесла на губы помаду и накрасила ресницы тушью – бледное подобие той красавицы, которой она когда-то была. Тем не менее эта женщина, сидящая на кровати, как нарядная кукла, разительно отличалась от седовласой хрупкой старушки, которой она казалась во время нашей первой встречи. Конечно, это новая версия Хелены тоже не являла собой образец жизнерадостности и оптимизма, но все же невозможно было не заметить улучшение по сравнению с тем отчаявшимся существом, стремящимся уйти из жизни вслед за сестрой, которым она была в начале нашего знакомства. – Вы такая красивая сегодня, мисс Жарка. Разумеется, она нахмурилась, но я могла поспорить, что комплимент ей пришелся по душе. – Хм, я всего лишь старая больная женщина. Это сестра Уэбер настояла, чтобы я накрасилась по случаю дня рождения Финна. Я ей сказала – это все равно что развесить мишуру на засохшей рождественской елке. Но она ничего не желает слушать. Тери покачала головой и пристроила салфетку под подбородком Хелены. – Вы сегодня сами покушаете? Синие глаза Хелены встретились с моими. – Пусть Элеонор меня покормит.

Не желая доставить ей удовольствие своими возражениями, я положила книгу на прикроватную тумбочку и села на стул, который подтащила к кровати. – Вам намазать тост маслом? – Чуть-чуть. Эта ведь та самая гадость с пониженным содержанием жира, которую навязывает мне сестра Уэбер, и я не хочу, чтобы она портила вкус хлеба. Я сделала, как она просила, разломила хлеб на две половинки и положила на стоящий перед ней поднос. Потом наполнила ложку овсяной кашей и поднесла ей ко рту. Хелена проглотила кашу и принялась медленно, тщательно жевать. Наполнив следующую ложку, я язвительно сказала: – Удивительно, что вы находите силы, чтобы хватать трость и колотить ею со всей силы по стене, но не можете поднять маленькую ложечку. Глаза Хелены сверкнули, но это было явно не раздражение. Она прожевала кашу и проглотила ее. – Что за книгу вы читаете? – Это книга по истории Венгрии. Наш разговор на днях пробудил мое любопытство, и я купила эту книгу, когда оказалась в книжном магазине в поисках подарка на день рождения Финна. Я пока читаю про период объединения мадьярских племен, так что прошу не рассказывать, что будет дальше. Ее брови поползли вверх, а губы чуть дрогнули, как будто она пыталась подавить улыбку. – И не подумаю. Я, конечно, стара, но не настолько. Когда дойдете до девятнадцатого века, тут я много что смогу вам рассказать. Я всучила ей кусочек тоста и подождала, пока она его съела. – Мы потратили не все деньги из конверта, который вы дали Джиджи. Я передала остаток денег сестре Уэбер, чтобы она убрала их. Там осталась приличная сумма. – По традиции, мы в Венгрии отмечаем еще и именины, а здесь празднуют только дни рождения. Я пропустила именины Финна, поэтому и посчитала, что на сей раз могу раскошелиться на подарки, и приготовила еще один. Я кивнула, зачерпывая ложкой остатки каши. – Если у вас есть еще один подарок для Финна, может, мне стоит завернуть его в красивую бумагу? Она откинулась на подушки. – Я не планировала его заворачивать, но если вы настаиваете… Я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. – Скажите мне, где он лежит, и я заверну его до того, как они приедут, а это может произойти в любую минуту. – Он под моей кроватью. Не самое лучшее место, чтобы спрятать его, но не думаю, что Финн, едва переступив порог, примется рыскать по дому в поисках подарков. Я живо представила себе эту картину и громко расхохоталась, заставив Хелену вздрогнуть. Опустившись на колени рядом с кроватью, я вытащила из-под нее квадратный сверток шириной около двенадцати дюймов, завернутый в бумагу бурого цвета и замотанный изоляционной лентой. Я уселась на стул и осторожно отодрала кусочек ленты, чтобы вытащить оттуда некий предмет в раме. Бумага упала на пол, и теперь я держала в вытянутых руках черную рамку для фотографий. В нее была вставлена старая обложка от пластинки, выполненная в цветах и стиле начала сороковых годов. В верхней части крупными красными буквами было написано «Сестры Жарка». Первая мысль, которая пришла мне в голову, было то, что я смотрю на рекламу красок для волос компании Clairol – одна из женщин на обложке была рыжеволосая, а остальные две блондинки с блестящими волосами и фарфоровой кожей. Я уставилась на самую высокую блондинку, узнав ярко-синие глаза, точеный нос и аристократический изгиб бровей Хелены Жарка, такой же, как и у ее двух сестер. У всех трех женщин были большие миндалевидные глаза, говорившие о некоторой примеси цыганской крови. Я взглянула на Хелену. – Думаю, Финн будет в восторге. А какая из них его бабушка? – Рыжеволосая, Магда. Она была потрясающая красавица. Вся красота в семье досталась ей и Бернадетт. Если она и хотела, чтобы я бросилась возражать и утверждать обратное, я не доставила ей такого удовольствия. Наоборот, я сказала с легким сарказмом в голосе: – Зато весь музыкальный талант достался вам. – Да, по большей части. Но далеко не весь. Мы все занимались вокалом и умели играть на фортепьяно. Правда, у меня это получалось лучше, чем у сестер. – Значит, трио «Сестры Жарка» обязано успехом именно вам? – Я этого не сказала. Для трехголосного пения нужны ведь три голоса, не так ли? Самый прекрасный голос был у Бернадетт – она пела, как ангел. А еще она сочиняла музыку. Правда, не разрешала нам записать хоть одну из своих песен. Для этого она была слишком скромной. Считалось, что мозговым трестом коллектива была Магда. Именно ей удалось организовать звукозапись в Лондоне. Она проявила такую настойчивость, что владелец студии сдался, просто чтобы она ему больше не докучала. – Старуха чуть улыбнулась своим воспоминаниям. – Она была настолько красива, что могла бы заставить землю вращаться медленнее, если бы захотела. Чтобы отпраздновать ее шестнадцатилетие, мать повела нас поужинать в кафе «НьюЙорк-Палас» в Будапеште. – «Нью-Йорк-Палас»? Совсем не венгерское название. –  Вы ошибаетесь – это заведение как нельзя лучше передает дух Венгрии. Помещение предназначалось для «Нью-Йоркской страховой компании», но было спроектировано и построено венгерскими архитекторами. Кафе находилось на первом этаже, и его двери были открыты для всех. Красота там была необыкновенная – сплошной мрамор, бронза, шелк, хрусталь и бархат. Только представьте – смешение стилей эпохи итальянского Возрождения и барокко. Помнится, я немного боялась шестнадцати фавнов демонического вида, украшавших витрины кафе, и замирала от восторга при виде прекрасных картин и фресок на потолках и стенах. Здесь, в Америке, мне никогда не приходилось видеть подобного великолепия. – Описание впечатляет, – произнесла я, представляя трех прелестных юных сестер Жарка в роскошной обстановке. – Так оно и было, – мечтательно сказала Хелена. – И ко времени нашего ухода из кафе Магда получила три предложения руки и сердца, а один из присутствующих там господ даже оплатил наш счет за ужин. Я подняла бровь, гадая, сколько из рассказанного соответствовало действительности. – Уверяю вас, я вовсе не приукрашиваю. Мужчины в те времена были джентльменами. Но так получилось, что именно джентльмен из Чарльстона вскружил Магде голову. Финн очень похож на своего деда, так что можете представить, каким он был красавцем. Я подумала о Финне в облике требовательного начальника в офисе, о том, что мне трудно было представить, как он выглядит без этих строгих костюмов. Встретив его в ту ночь в баре Пита, я не испытала ничего, кроме страха и смущения. Однако, представляя его таким, каким он становился здесь на острове, я прекрасно понимала, что нашла в его деде прекрасная Магда. Спеша сменить тему разговора, я спросила: – Вы жили неподалеку от Дуная? – Да, совсем рядом – на улице Ури на Замковом холме. Туда легко можно подняться с помощью Siklo – кажется, по-английски это будет фуникулер. Мы жили на стороне Буды. Надеюсь, вы уже дочитали до этого места и знаете, что Будапешт образовался из двух городов – Буды и Пешта, которые разделены Дунаем?

Она и не ждала от меня ответа. На ее лице читалось оживление, словно она находилась сейчас не в спальне на острове Эдисто, а в том месте, которое долгие годы существовало лишь в ее воспоминаниях. – Мы жили в маленьком домике на мощенной булыжником улице, а на первом этаже была булочная-пекарня, где трудилась моя мать. Из окон нашего дома не было видно Дунай, но в теплые дни мы могли чувствовать запах речной воды. А иногда, в особо тихие ночи, мы слышали пароходные гудки, доносящиеся с реки. Она прикрыла глаза, и я смотрела, как глазные яблоки двигаются под тонкими, словно папиросная бумага, веками. – Мы с Бернадетт делили одну комнату на двоих, а Магда как старшая сестра жила в собственной крошечной комнатушке в мансарде. Но ее не волновало, что там негде было повернуться, ведь это была ее собственная комната. И даже когда Магда вышла замуж и переехала в Америку, мы с Бернадетт предпочли остаться в нашей общей спальне. Вы же понимаете, как сестры привязаны друг к другу, верно? Я произнесла, не раздумывая: – Да, мы с Евой тоже делили одну спальню на двоих. Даже несмотря на то, что в нашем доме их было целых три. – До того момента, когда она вышла замуж. Я бросила на Хелену резкий взгляд. – Да. Даже после несчастного случая мы оставались в одной комнате. Таким образом мне было проще за ней ухаживать. – Разумеется. – Она принялась разглядывать обложку пластинки в раме. – Вы так восторгались нашими пластинками, что я решила, это будет неплохим подарком для Финна. Спасибо за идею. Я была в растерянности и не знала, что ответить на эти слова, произнесенные со странной смесью желания оскорбить и благодарности, и поэтому предпочла промолчать. Хелена поднесла скрюченный палец к обложке и нежно провела по лицам двух сестер. – Трудно поверить, что из нас троих в живых осталась одна я. Иногда, когда я просыпаюсь ночью, мне кажется, что я все еще в нашей старой спальне в Будапеште. И мне стоит лишь протянуть руку, и я коснусь сестры. – Может быть, это из-за близости реки? Вы живете на реке Эдисто, и это напоминает вам о доме. Хелена покачала головой. – Думаю, муж Магды действительно посчитал, что мы с Бернадетт будем счастливы, поселившись здесь, рядом с рекой. Но эти реки такие разные. – Хелена посмотрела мне прямо в глаза. – Нашу реку называют Голубой Дунай в честь знаменитого вальса Штрауса. Вы об этом знаете? На самом деле ее воды бурого цвета. Но в снах они всегда видятся мне голубыми. – Она нахмурилась и принялась теребить край одеяла. – И я слышу своих сестер, слышу их голоса, и мне кажется, что они все еще здесь. Как будто никогда и не уходили. «Глаза закрыты, но не спишь, а попрощавшись, не уходишь». Я чуть не задохнулась, мгновенно вспомнив тот невыносимо жаркий день, растрескавшуюся от зноя глину на дороге и белоснежную деревянную церковь у болота. Я взглянула на Хелену. Она смотрела на меня удивленно, как будто я произнесла эти слова вслух. Я глубоко вздохнула. – Я испекла для Финна торт «Добош». Надеюсь, он знает, что это такое? – Да что вы говорите? Неужто сами испекли? Я кивнула.

– Я люблю печь. В конце книги по истории Венгрии есть раздел по венгерской кухне. А в следующий раз попробую приготовить печенье «Duna kavics». Это означает «Дунайская галька». – Неужели? Я покраснела, понимая, что для нее мне не нужно было переводить название. Не дождавшись моего ответа, она сказала: – Это будет проще, чем печь торт «Добош». Там столько слоев, и начинка должна быть просто идеально приготовлена – не слишком густая и не слишком жидкая. Помнится, мама принималась его делать, а потом все выбрасывала и начинала все сначала. Что не очень разумно, когда ты печешь торты и пирожные на продажу, чтобы заработать денег на еду и обувь. Старуха вздернула подбородок. – Вижу, вы с ног сбились, готовясь ко дню рождения Финна. Она долго смотрела мне в глаза, и я снова покраснела, наконец поняв намек. Наклонившись вперед, она спросила: – А вам приходилось готовить кулинарные шедевры для мужа сестры? Запамятовала, как его зовут? – Глен. – Я кашлянула, поняв, какой комментарий вертелся у меня на языке. – Что касается второго вопроса, нет, не приходилось. Все торты на его день рождения печет Ева. Я ей, конечно, помогаю, если в этом есть необходимость. Но она редко просит меня о помощи. – И когда у него день рождения? – В ноябре. Пятого ноября, если точнее. – Хотела бы я посмотреть, будете ли вы печь торт «Добош» для него. – Кто тут поминает торт «Добош»? В комнату вошел Финн, а Джиджи пронеслась мимо него к кровати Хелены. Я встала, держа за спиной приготовленный для Финна подарок, а он старательно делал вид, что ничего не замечает. Я медленно направилась к двери, радуясь его столь своевременному появлению и гадая, какую часть разговора ему удалось услышать. – Это сюрприз, – сказала я, выходя из двери, но остановилась, вспомнив вчерашний телефонный разговор с Питом. С трудом придерживая рамку с обложкой одной рукой, второй я полезла в карман юбки, вытащила листок бумаги и передала его Финну. – Пит, владелец бара, звонил мне домой, разыскивая вас. Он потерял вашу визитную карточку, но хотел поговорить с вами. Я сочла, что не слишком удобно давать ему ваш номер, поэтому просто записала его телефон. Он сказал, что человек, разыскивавший вашу тетю, был в баре один раз, сразу после вашего визита. Но с тех пор не появлялся. Пит просил вас позвонить ему, если вам нужна дополнительная информация. Он слегка выпятил подбородок, и я заметила это лишь потому, что внимательно наблюдала за ним. Я вспомнила то, что сказала Хелена по поводу торта ко дню его рождения. И спросила себя: стала бы я так же стараться для Глена? Финн сунул записку в карман брюк, даже не удосужившись развернуть ее. Тут наше молчание нарушил властный голос Хелены. – Это кто там пытался разузнать обо мне в баре? Подбородок Финна слегка подергивался, когда он посмотрел на тетю. – Речь вовсе не о тебе, – сказал он. – О Бернадетт. Перед смертью она просила меня кое с кем встретиться в баре Пита – она не назвала мне имени этого человека. Она не объяснила, о чем идет речь, но сказала, что для нее очень важно, чтобы я поговорил с ним. Встреча была назначена на четверг, а накануне я узнал, что она умерла и… – Он на несколько мгновений замолчал. – Я надеялся, что в один прекрасный день он появится в баре и я смогу узнать, почему она так настаивала на моей встрече с ним. – Папочка!

Мы оба обернулись и увидели, что Джиджи склонилась над Хеленой, а старуха ловит ртом воздух. Мимо меня стрелой пронеслась сестра Уэбер, встревоженная криком девочки. Я взяла Джиджи за руку и вывела ее на кухню. Мы слышали спокойный голос Тери: – Все в порядке, мисс Жарка. Вы просто перенервничали. Сейчас дам вам успокоительное и посижу рядом с вами, пока вы отдыхаете. Все будет нормально. Просто дышите – вдохвыдох, вдох-выдох… Мы сидели за столом и ждали, когда Финн выйдет из спальни Хелены. Я прикрывала руками подарок, лежащий у меня на коленях. Наконец Финн вошел в кухню и закрыл за собой дверь. Он встал рядом со столом, но не спешил садиться. – С ней все нормально, – сказал Финн. – Просто слишком много впечатлений. – Извините, – сказала я. – Все было прекрасно, пока вы не пришли. Если только… – Это не ваша вина. На самом деле никто не виноват. И Тери сказала, что ей нужно лишь чуть-чуть отдохнуть. А когда она проснется, мы будем праздновать мой день рождения. – Он едва заметно улыбнулся, но было ясно, что это исключительно ради того, чтобы успокоить Джиджи. – Ну тогда, пожалуй, пойду заверну ваш подарок в красивую обертку. – Я продолжала сидеть, надеясь, что он поймет намек и уйдет, чтобы я могла встать. – Она просила меня кое-что передать вам. Во рту у меня мгновенно пересохло, так как я вспоминала разговор, который мы с Хеленой вели прямо перед его приходом. – И что же? – Что, если она умрет, она хочет, чтобы вы сыграли «Ноктюрн до минор» Шопена на ее похоронах. Я закрыла рот рукой, не уверенная, хотела ли Хелена заставить меня смеяться или плакать. Финн взял Джиджи за руку и вывел ее из комнаты. А я еще долго сидела на том же самом месте и благодарила бога за то, что, видимо, Хелене еще жить и жить, раз она продолжает поддразнивать меня, и гадала, что же я такого сказала, что у нее снова возникли мысли о смерти.

Глава 17

Хелена

Проснувшись, я увидела, что Джиджи спит на полу у моей кровати, а Элеонор свернулась калачиком в кресле, заснув с «Историей Венгрии» в руках. Глядя на нее, я заметила, что она хмурится во сне. Интересно, что ей снится? Я сомневалась, что она вспомнит свой сон после пробуждения. Люди, подобные Элеонор, обычно не признают, что видят сны. Я посмотрела на квадратный столик, который сестра Уэбер поставила у кровати для моих лекарств и своих приборов. Она украсила его прямоугольной кружевной скатертью собственного изготовления и аккуратно сложила лекарства в плоскую корзинку. Я заметила, что, пока я спала, кто-то положил на поднос маленького петушка из херендского фарфора. Кусочек его когда-то пышного хвоста был отбит, но я, к счастью, не видела этого, так как он был повернут ко мне другим, целым боком. При виде фарфоровой фигурки у меня перехватило дыхание, и тут же мое сердце наполнили непрошеные воспоминания, как прибой наполняет прибрежные болота. Полагаю, ее туда положила Элеонор, ведь это она имеет привычку рыться в чужих вещах. Повернув голову, я увидела стоящего на пороге Финна, который так же, как и я, разглядывал Элеонор. Как всегда, выражение его лица было совершенно непроницаемым. Ему прекрасно удавалось хранить свои тайны, совсем как Магде. – Ну как, тебе получше? – шепотом произнес он, присел на краешек кровати, стараясь не разбудить малышку, и взял меня за руку. Я вырвала руку, раздраженная тем, что со мной обращаются, как с инвалидом. Я все еще удивлялась при виде своего отражения в зеркале и даже пугалась, словно видела там незнакомого человека. Я все еще ожидала увидеть золотистые волосы, кожу без морщин и длинные прямые пальцы. Возраст, словно коварный вор, вместо того чтобы похитить сразу все ваши сокровища ночью, когда вы спите, крадет их одно за другим и заставляет вас смотреть на это. – Со мной все нормально. И я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к вам в столовой и отпраздновать твой день рождения. Надеюсь, Элеонор уважила мою просьбу и накрыла стол? – Да, она накрыла, а сестра Уэбер украсила комнату – повесила плакат с поздравлением и воздушные шарики. Знаю, ты их не любишь, но, пожалуйста, сделай вид, что они тебе нравятся, так как обе дамы вложили свой труд в подготовку торжества. Мне лично по душе такая праздничная обстановка. Я подняла брови, пытаясь понять, что изменилось в Финне за последние несколько месяцев. Волосы его выгорели от постоянного пребывания на пляже с Джиджи, но дело было не только в этом. Создавалось такое впечатление, что на окне внезапно распахнули ставни. Он все еще был внуком своего деда, но в нем явно проступали и черты Магды. А это был очень хороший признак. – Как хочешь. Я мастерица притворяться, ты же знаешь. Он протянул руку, взял с подноса фарфорового петушка и начал вертеть в руке, проводя указательным пальцем по отбитому хвосту. – Я собирался кое о чем тебя спросить. Это насчет Бернадетт. Может быть, ты догадываешься, кто тот человек, с которым я должен был встретиться по ее просьбе? Я пожала плечами, стараясь держаться непринужденно. – Ты же помнишь, какая она была – вечно участвовала в каких-то благотворительных акциях. Трудно их все упомнить. Полагаю, она тратила немалые средства на благотворительность, но ей всегда было нужно твое одобрение или, если сумма была значительной, даже помощь. Видел бы ты все эти письма, которые мы до сих пор получаем, в основном на имя Бернадетт, касающиеся каких-то неизвестных мне мероприятий. Финн поднял голову, и в его глазах засветилась надежда. – Надеюсь, ты их сохранила? – Разумеется, нет. Я их выкинула, даже не открывая. У меня полно собственных идей, куда направить деньги. Он сидел некоторое время с задумчивым видом. –  Если получишь какие-либо другие уведомления, не могла бы ты сохранить их для меня? Мне действительно хочется знать, почему она так настойчиво просила о встрече с неизвестным человеком в этом кошмарном баре. Когда Бернадетт позвонила, не застав меня, она оставила сообщение Кэй, моей секретарше, которая внесла эту встречу в мой график. Мне даже в голову не пришло перезвонить Бернадетт и спросить, о чем идет речь. А потом… – А потом она умерла. – Да, – сказал он. – Потом она умерла. Наши глаза встретились, и мы долго смотрели друг на друга, вспоминая события, о которых лучше не вспоминать, и тайны, которые лучше сохранить. Элеонор пошевелилась, и я повернула к ней голову, гадая, как долго она наблюдает за нами и слушает наш разговор. Ее взгляд упал на фарфорового петушка, которого Финн все еще сжимал в пальцах. Она выпрямилась в кресле, и в ее глазах уже не было ни намека на сонливость. – Надеюсь, вы не возражаете? Я нашла этого петушка на террасе, когда перебирала там вещи в поисках нот. Он валялся на полке за книгами, и я подумала, что это слишком красивая вещица, чтобы ее скрывать, даже с отбитым хвостом. Он явно изготовлен в Венгрии, и я подумала, что, возможно, вам будет приятно видеть его здесь. Я протянула руку к фарфоровой фигурке, и Финн вложил ее мне в ладонь. По моей руке, словно электрический ток, потекли воспоминания. Между тем Элеонор продолжала: – Какое же у вас, должно быть, было прекрасное детство среди всех этих картин и таких произведений искусства, как эта статуэтка. Уверена, вы испытывали трудности с их перевозом в Америку, но как приятно, наверное, иметь рядом частичку родного дома. Я сосредоточилась на глубоком дыхании, как учила меня сестра Уэбер. Она объяснила, что именно поверхностное дыхание вызывало нехватку кислорода, жизненно необходимого для работы мозга, что и было причиной предыдущих приступов. – Да, – наконец выдавила я из себя. – Я чувствую себя прямо как дома. – Я принялась вертеть петушка в руке, разглядывая изысканные сетчатые узоры на хвосте, изящную головку и вспоминая, как он стоял на столике у входа в наш крошечный домик. Моя мать – anyukám очень гордилась им. – Каким же образом он разбился? Вдох-выдох. Вдох-выдох… – Это я виновата. Я иногда бываю такой неловкой. Наткнулась на стол, и он опрокинулся. Anyukám к тому времени уже умерла, но я словно чувствовала ее разочарование из-за того, что я умудрилась сломать такую прелестную вещицу. Я закрыла глаза – нахлынувшие воспоминания были столь остры, что мне казалось, в груди у меня кровоточащая рана. В прихожей стояла кромешная тьма, потому что мне велели не зажигать свет. Американцы уже начали бомбить Будапешт, к тому же туда из близлежащих лагерей хлынули потоки нацистов. А я носилась по дому так быстро, что едва могла перевести дух, стараясь перетащить чемоданы к задней двери. Услышав звук разбивающего стекла, я поняла, что именно упало на пол, и потратила несколько драгоценных минут, стоя на четвереньках и шаря руками по полу, пока не нашла статуэтку и не сунула ее в карман. Фарфоровый петушок оставался там до самой высадки с корабля в Нью-Йорке. Я тогда сунула руку в карман и порезала большой палец об отбитый острый край. Кровотечение никак не хотело останавливаться, словно вся моя венгерская кровь должна была вытечь в воды гавани, чтобы очистить меня от моих грехов. О, если бы все было так просто… Конечно же, я не могла рассказать Элеонор даже часть этой истории. Открыть только одну тайну – это словно потянуть за нитку, торчащую из вязания, и оно распустится все. Я потерла кончик большого пальца, как будто ожидала увидеть там кровь, и переключила внимание на девушку. – Попозже мне бы хотелось послушать Дебюсси. Надеюсь, вы хоть что-нибудь сможете сыграть так, чтобы несчастный композитор не перевернулся в собственном гробу. Я видела, как напряглась ее спина. Они с Финном обменялись многозначительными взглядами. – Я, конечно, попытаюсь, – произнесла Элеонор. – Но только в том случае, если вы считаете, что это лучшее занятие, чем сортировка нот. – Сами решите после обеда и поедания праздничного торта. Надеюсь, готовите вы лучше, чем играете на фортепьяно. – Я тоже на это надеюсь, – сказала она без малейшего намека на враждебность. Элеонор встала, подняла корзинку с пластинками, и тут я заметила, что из комнаты исчез граммофон. – Я отнес его на застекленную террасу, – сказал Финн, отвечая на незаданный вопрос. – Подумал, может быть, послушаем пластинки после ужина. «О нет, – хотелось сказать мне, – только не это, потому что я боюсь, страшно боюсь услышать упрек и осуждение в голосах сестер, независимо от слов песен, которые они поют». – Посмотрим, буду ли я в настроении их слушать, – сказала я. – Пожалуйста, попросите сестру Уэбер помочь мне выбраться из постели, и я вскоре присоединюсь к вам в столовой. Финн очень мягко потолкал Джиджи, чтобы разбудить ее, и вышел вместе с ней из комнаты. Однако Элеонор и не думала уходить, задумчиво разглядывая фигурку петушка. –  А у вас, случайно, не сохранилась вторая половинка хвоста? Тут довольно гладкая грань, и скорее всего я могла бы его склеить так, что никто и не заметил бы, что он когда-то был разбит. Я покачала головой. – Увы, нет. Мы давным-давно потеряли ее. Она быстро кивнула и вышла из комнаты прежде, чем я смогла сказать, что в жизни есть вещи, которые, если ты уже сломал, починить невозможно.

Элеонор

Приближался вечер, и косые солнечные лучи падали в столовую через большие окна. Я отдернула шторы, чтобы впустить в комнату солнечный свет, который теперь заливал старомодные обои и играл на деревянном полу золотистыми бликами. Облаченные в средневековые одеяния персонажи двух больших картин на противоположной от буфета стене высокомерно взирали на нас поверх своих длинных аристократических носов, а мы наполняли тарелки кусками жареного цыпленка, фасолью и вареной кукурузой. Хелена восседала на одном конце стола, Финн – на другом, а мы с Джиджи сидели напротив Тери. Она не проявила энтузиазма по поводу своего присутствия за праздничным столом, но, когда я заметила, что тоже являюсь наемным работником, все же милостиво приняла приглашение. Я видела, что Финн постоянно поглядывает на тарелку Джиджи, следя за тем, чтобы она попробовала все блюда, и все время подкладывал ей овощи. Несмотря на постоянные одергивания со стороны отца, малышка ела довольно торопливо, энергично работая вилкой и запивая все натуральным молоком. – Ну и где же обещанные сюрпризы? – в конце концов спросил Финн. Джиджи положила нож с вилкой на тарелку. – Хочу, чтобы ты открыл подарок, который мы приготовили. Вот увидишь, ты так удивишься! Он бросил взгляд на буфет, где лежали подарок Хелены и книга по астрономии, аккуратно упакованные в блестящую бумагу и перевязанные ленточкой. – И есть еще кое-что, – добавила Джиджи. – Но эту вещь невозможно завернуть, поэтому Элеонор просто повязала на нее бантик. Я улыбнулась и встала из-за стола. – Пожалуй, пойду уберу со стола, а на обратном пути принесу подарок от Джиджи. Девочка радостно запрыгала на стуле. – Скорее-скорее! Мы с Тери отнесли посуду на кухню, а затем я заглянула в музыкальную комнату, чтобы достать телескоп. С самым торжественным видом, который только смогла изобразить, я внесла его в столовую и поставила рядом со стулом Финна. – Ну как, ты удивлен? – воскликнула Джиджи, вскакивая со стула. – Это Элли придумала. Он посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами. – Неужели? – Вы как-то сказали, что у вас когда-то был телескоп, но вы его потеряли. Вот я и подумала, что, возможно, вам захочется получить новый. И Джиджи одобрила эту идею. Меня охватило смущение, и я быстро прошла к буфету, взяла два других подарка и положила их на стол перед Финном. Он все еще не сводил с меня своих внимательных глаз, и я вдруг поняла, что мне трудно встречаться с ним взглядом. – Благодарю вас за то, что помогли Джиджи с покупками. Подарки просто потрясающие. – Он развел руки, и Джиджи бросилась ему в объятия, а он поцеловал ее в лоб. – Мне давно уже хотелось купить новый телескоп, но как-то не складывалось. – Он, конечно, не новый, – объявила Джиджи, – но кто в здравом уме будет тратить деньги на новый телескоп, когда подержанный ничуть не хуже. Она точь-в-точь повторила то, что я говорила в магазине, и я чуть не сгорела от стыда. Финн взглянул ей в глаза. – Неужели ты сама так решила? – Почти, – с улыбкой сказала она, бросая на меня хитрый взгляд.

– Мы вместе приняли решение, – сказала я. – Не думаю, что этот телескоп подойдет для исследований NASA, но для любителей наблюдать за звездами здесь, на Эдисто, это то, что надо. – А мы можем посмотреть в него сегодня? – спросила Джиджи, подскакивая на стуле, отчего на столе затряслись бокалы. – Разумеется, – ответил Финн. – Сегодня небо ясное, значит, этой ночью хорошо будет наблюдать звездное небо. Мы можем это делать, слушая пластинки тетушки Хелены. Я чувствовала, что старуха внимательно наблюдает за нами, и мне показалось, что при этих словах ее лицо исказила легкая гримаса. Джиджи сунула книгу по астрономии отцу в руки. – А теперь открой еще один подарок. Это я сама выбрала. Финн не спеша открыл нарисованную Джиджи открытку и принялся внимательно ее изучать, несмотря на то, что дочь подпрыгивала от нетерпения, а потом быстро развернул книгу по астрономии и начал хвалить, восхищаясь выбором подарка. Не успел он закрыть рот, как Джиджи сунула ему в руки еще один подарок. – А это от тети Хелены. Он взглянул на тетю, а она лишь пожала плечами, словно говоря «Да ладно, это сущий пустяк». Он медленно развязал ленточку и сунул пальцы в сверток, вытаскивая рамку, которая была повернута к нему задней стороной. Освободив рамку от обертки, он перевернул ее и положил на стол. Финн посмотрел на помещенную в рамку обложку пластинки, и на его губах появилась легкая улыбка. – Как же мне это нравится. – Он встал и поцеловал тетушку в щеку. – Огромное спасибо, тетя Хелена. – Затем он снова сел и начал разглядывать фотографию, где была изображена его бабушка и две ее сестры. – Ты же можешь повесить ее в своем кабинете, – прокомментировала Джиджи. Я вспомнила его кабинет, где антикварные вещи соседствовали с современнейшими компьютерными мониторами, и его хозяина – серьезного мужчину в строгом костюме, а затем посмотрела на фотографию трех венгерских красавиц-певиц и чуть не рассмеялась. Это все равно что повесить плакат, изображающий собачек, играющих в покер, по соседству с «Моной Лизой» в Лувре. – Это ты хорошо придумала, Горошинка. – Казалось, Финн был так же удивлен этим своим словам, как и я. – Думаю, она хорошо будет смотреться в проеме между двумя окнами за моим столом. Что ты на это скажешь? – Просто отлично, – воскликнула девочка. – Ты согласна, Элли? – Конечно, согласна, – медленно произнесла я. – Пора бы сотрудникам в офисе увидеть вас с другой стороны. Он выглядел почти раздраженным. – Что значит – с другой стороны? Мы с Джиджи переглянулись. Прежде чем я смогла сформулировать достойный ответ, девочка произнесла: – Мадам ЛеФлер сказала бы, что, если бы ты был танцором, ты скорее танцевал бы классический балет, а не джаз. Но иногда стоит лишь поменять костюм, и ты становишься совсем другим. – Она улыбнулась как ни в чем не бывало и повернулась ко мне. – А можно мы сейчас начнем есть торт? – Только после того, как ты примешь лекарство, – сказал Финн, отодвигая стул от стола, и встал. Несмотря на то что на нем были свободные брюки и футболка, выражение лица оставалось таким же серьезным, как в офисе, и до меня вдруг дошло, что, даже если он и хотел бы танцевать джаз, болезнь дочери всегда диктовала выбор другого жанра.

Джиджи с недовольным стоном последовала за ним на кухню, нарочно волоча ноги. Я подождала, когда они закончат, а потом погнала всех, включая Хелену, на застекленную террасу, чтобы подать праздничный торт. Тери принесла свечи, и, после того, как обнаружилось, что мы с ней понятия не имеем, сколько Финну исполняется лет – тридцать четыре или тридцать пять, она воткнула в середину кулинарного шедевра три свечи и зажгла их. Мы начали петь «С днем рожденья тебя» еще до того, как пересекли порог кухни, и к нам тут же присоединились Джиджи и Хелена, которая, несмотря на преклонный возраст, отличалась сильным красивым контральто. Я поставила торт на чугунный столик перед именинником. – Как это так – всего три свечи? – заметил он. – Смею вас заверить, я все же чуть-чуть старше. – Одна символизирует прошлое, другая – настоящее, а третья – будущее, – объяснила я. Хелена внезапно подалась вперед, глаза ее сверкали, отражая свет свечей. – Не хватает еще одной, – произнесла она. Брови Финна от удивления поползли вверх. – Две за будущее? За тот путь, который не был избран, но который не менее ценен, чем хорошо протоптанная тропинка? Она покачала головой, неотрывно глядя на свечи. – Две за прошлое. За то, которое нам хотелось бы иметь, и то, с которым тебе приходится мириться. Финн какое-то время смотрел на свою двоюродную бабушку, а затем задул свечи, и все они погасли одновременно, словно чья-то невидимая рука закрыла дверь. Я стояла в траве на поляне у застекленной веранды, и длинные, острые, как мечи, травинки щекотали мне ноги. Из старого граммофона неслась перемежаемая скрипами музыка, которая вплеталась в ткань ночи, словно атласная лента. Мы послушали сборник песен сестер Жарка только один раз и больше к нему не возвращались – разумеется, по настоянию Хелены. Их голоса были чистыми и звонкими и звучали на удивление слаженно, словно пел один человек. Теперь мы слушали старый альбом Бинга Кросби, один из ранних. В музыке начала сороковых было нечто завораживающее, что заставляло всех испытывать ностальгию по тем далеким временам. Хелена уже вернулась в свою комнату, а Тери сидела, покачиваясь в кресле-качалке со спящей Джиджи на коленях. Сиделка постоянно вскидывала голову, пытаясь сопротивляться сну. Я взглянула на Финна, который пытался вставить в телескоп линзы. – Может, стоит разбудить Джиджи? Она так радовалась, что сможет полюбоваться звездным небом. – Ей давно пора быть в кровати, важно, чтобы она высыпалась. Поверьте, я постараюсь предоставить ей эту возможность завтра. Мы просто начнем немного пораньше. – Он посмотрел в окуляр телескопа и снова принялся налаживать его. – Лучше подождать, пока совсем стемнеет, но это вовсе не обязательно. Он поднес руки к подставке и принялся крутить ручку, поднимая ствол телескопа. – Мы сможем хорошенько полюбоваться созвездием Большой Медведицы. – Финн остановился, разглядывая небо.  – Лучшее время для наблюдения звезд Большой Медведицы в Северном полушарии – это апрель, но они хорошо видны и сейчас, и Малая Медведица тоже. Он снова посмотрел в окуляр и начал сдвигать прибор вправо. – Полагаю, вам известен Небесный ковш? – Конечно. И маленький тоже. Но, боюсь, этим и исчерпываются мои скудные познания в астрономии.

Финн поднял голову, оторвавшись от телескопа, и взглянул на меня с удивлением. Но заговорил лишь после того, как вернулся к созерцанию небес. – Ручка Большого небесного ковша – это хвост Большой Медведицы, а сам ковш – ее тело. – Он сделал шаг в сторону. – Ну вот. А теперь ваша очередь. Я подошла к телескопу, подняла руки к его широкому стволу, чтобы не потерять равновесие, но Финн успел схватить их до того, как они коснулись холодного металла. Он впервые дотронулся до меня, и от соприкосновения с его теплой кожей я вздрогнула, словно опустила пальцы в песок и обнаружила, что это вода. Наши глаза на мгновение встретились, и Финн отпустил мои руки. – Старайтесь не прикасаться к телескопу, чтобы направить его в нужное место, требуется немало усилий. Я послушно кивнула, боясь, что голос выдаст охватившие меня чувства, и прижала глаз к окуляру. Меня внезапно охватило головокружение, когда я вдруг поняла, как, оказывается, близки звезды, словно меня выбросило в космическое пространство, и я парила там в полной невесомости среди луны и звезд. – Кажется, что они совсем рядом, – произнесла я, с трудом удерживаясь от искушения протянуть пальцы и коснуться светил. – Я использовал линзы, позволяющие увидеть созвездие в целом. С помощью более сильных линз можно рассматривать отдельные звезды, но я решил, что лучше начать с общего вида. Я осторожно моргнула, опасаясь, что все это звездное великолепие исчезнет. Но звезды все еще были там, словно всегда ждали меня. – Расскажите мне, пожалуйста, о звездах, на которые я смотрю. Полагаю, для этого вам не потребуется начальный курс астрономии, который мы вам подарили. – Ну всегда неплохо освежить знания, – дипломатично ответил он. Он подошел ближе – настолько близко, что я чувствовала на шее его теплое дыхание. – Вам хорошо видно Большую Медведицу? Мне потребовалось лишь мгновение, чтобы узнать знакомую группу звезд, которые я когда-то с гордостью показала отцу. – Да, я ее нашла. – Если вы мысленно соедините две звезды на дальней стороне ковша и продолжите эту линию, вы увидите Полярную звезду, которая входит в состав звезд Малой Медведицы. – Звезда, указующая на север, – произнесла я едва слышно, вспоминая другую тихую ночь, так похожую на нынешнюю, когда мы с Евой сидели в отцовской лодке и слушали, как папа рассказывает нам о звездах и о том, как они важны для мореплавателей, потому что помогают им найти свой путь. Судя по голосу, Финн оживился. – Вижу, вы обладаете более обширными познаниями в области астрономии, чем думаете. – Он приблизился ко мне, и голос раздавался почти у меня над ухом, словно Финн пытался увидеть то же, что и я. – Расстояние до Полярной звезды в пять раз больше расстояния между двумя крайними звездами на ковше Большой Медведицы. Их удобно использовать, чтобы находить Полярную звезду, поэтому их называют указующими. Он нежно прикоснулся к моему плечу. – Отойдите на секунду. Хочу проверить, не удастся ли поближе подобраться к Полярной звезде. Я последовала его совету и теперь наблюдала, как он рылся в маленькой коробочке с линзами, прилагавшейся к телескопу. Я была так сосредоточенна, наблюдая за его действиями, что его неожиданный вопрос застал меня врасплох. Вполне возможно, он сделал это намеренно. – Как чувствует себя ваша сестра?

– Ева? О, вы, наверное, имеете в виду ее беременность? Знаете, прекрасно… Финн рассеянно кивнул и слегка повернул телескоп влево. – Помнится, Харпер беспрерывно тошнило, когда она ждала Горошинку. Это было так утомительно для нас обоих. – Финн склонил голову набок и криво улыбнулся. – Нет, в данном случае ничего подобного. По крайней мере, пока. Впрочем, может быть, еще слишком рано. Все равно, спасибо за то, что спросили. Он выпрямил спину и внимательно посмотрел на меня. – Просто я знаю, в какой степени она зависит от вас, и хочу удостовериться, что у нее все в порядке и она не станет требовать от вас проводить с ней больше времени, чем вы можете себе позволить. – Благодарю вас, но я прекрасно справляюсь. Глен будет возить Еву на осмотр к врачу, что очень меня выручит, и к тому же с тех пор, как я начала работать здесь, покупать продукты стало его обязанностью. Мне показалось, что его глаза блеснули в лунном свете так, словно в них таились ответы на вопросы, которые я еще даже не готова была себе задать. – Глен – это ведь муж вашей сестры, да? Тот самый мужчина, который однажды приезжал сюда, чтобы проверить, все ли с вами в порядке? Я была рада, что из-за темноты он не видел, как мои щеки залила краска. – Да. Он ведь понимает, что ему надо быть главой семьи, так как он один среди трех женщин. Но все мои попытки разрядить атмосферу оказались тщетными. – Понятно, – произнес он, но по голосу было ясно, что это совсем не так. Финн придвинул глаз к окуляру, не закрывая второй, как советовал и мне. – Просто мне почему-то кажется, что он несколько переусердствовал в своей заботе о вас. – Финн помолчал пару секунд и закончил многозначительно: – И что вы вовсе не возражаете против этого. Казалось, воздух вокруг нас стал настолько разреженным, что моим легким не хватало кислорода. В глазах забегали мушки, перемешавшись со звездами в темном небе. Я чувствовала себя так, словно все мои самые сокровенные тайны были большими буквами написаны на небе и весь мир мог их прочитать. – Не забывайте, он ведь муж Евы, – наконец выдавила я из себя. – Знаю, – бесстрастно произнес Финн, затем отошел от телескопа и жестом пригласил меня занять его место. – Теперь можете лучше разглядеть Полярную звезду. Я сделала шаг, не чувствуя под собой ног, споткнулась и чуть не упала, но Финн вовремя поймал мою руку и подвел к телескопу. Я наклонилась и посмотрела в окуляр. Полярная звезда казалась огромной, наполняя линзы ярким светом. Финн встал позади меня. – Если вы умеете находить Полярную звезду, то всегда сможете определить, где находится Северный полюс, а угол расположения Полярной звезды над горизонтом в любом месте Земли подскажет вам, на какой широте вы находитесь. Вот почему Полярная звезда всегда была так важна для моряков. Это звезда, по которой они находили дорогу домой. Я сделала шаг назад и взглянула на Финна, догадываясь, что он говорил уже вовсе не о звездах. Пластинка давно кончилась, но игла все еще монотонно скрипела и издавала стук, напоминающий звук ударных инструментов на фоне стрекотания насекомых и щебетания ночных птиц, которые невидимыми стрелами носились через болото к реке. – Мне пора ехать, – прерывающимся голосом произнесла я. – Уже слишком поздно. – Тем не менее я не сходила с места, Финн тоже не двигался. – А я-то надеялся, что вы сыграете на рояле. Помните, тетушка Хелена хотела послушать Дебюсси?

Я направилась к спасительной тени крыльца. – Я ей обязательно сыграю, когда приеду в пятницу. Я уже поднялась по ступенькам на крыльцо, когда он подал голос: – Благодарю вас за то, что не поленились испечь праздничный торт. Он был вовсе не так плох, как утверждает тетушка Хелена. Я прижала лоб к деревянному косяку двери, удивленная тем, что невольно улыбнулась. – Надо же, у меня просто камень с души свалился, – шутливо сказала я. – Спокойной ночи, Финн. – Спокойной ночи, Элеонор. Я позволила застекленной двери медленно закрыться за моей спиной, словно отсекая волшебную ночь и ту яркую путеводную звезду, которая всегда и во все времена вела потерянные души домой.

Глава 18

Элеонор

Когда я подъехала к дому, стрелка часов еще не дошла до половины одиннадцатого, но машина Глена уже стояла у обочины. Я быстро выскочила из машины, чувствуя, что меня вотвот стошнит, в ушах стояли слова Евы: «Если я умру, ты будешь свободна». Дверь открылась, и на крыльце меня встретил Глен. Пытаясь унять страх, я спросила: – Ты уже дома? Почему так рано? С Евой все в порядке? – Ева отдыхает на кушетке. Она выглядела очень усталой, когда я уезжал утром на работу. Сегодня у меня мало дел, и я решил немного продлить обеденный перерыв. А ты что делаешь здесь? – Я поеду на Эдисто чуть попозже, но мистер Бофейн сказал, что я могу не приходить утром на работу, когда узнал, что я собираюсь в библиотеку, чтобы вернуть туда просроченную книгу и взять новые для его тети. Облегченно вздохнув, я опустилась на качели, висящие на крыльце. – Думаю, это естественно, что беременность отнимает много энергии. – Именно это и говорит ее доктор. Я посмотрела на Глена, стараясь не выказывать своего удивления. – Доктор? – Я сам позвонил доктору Уайз. Просто хотел удостовериться, что мне не стоит везти туда Еву. Я закусила губу, чтобы не выболтать лишнего. В конце концов, это личное дело Евы. Это ведь она ждет ребенка, а не я. Между тем Глен продолжал: – Доктор попросила измерить Еве температуру, и она оказалась нормальной. Глен сел рядом со мной и принялся потирать пальцами бедро. – Не знаю, смогу ли вынести все девять месяцев этого кошмара. Я внимательно изучала его лицо и все еще видела того мальчика, в которого я влюбилась много лет назад. Но все же изменения были заметны. Казалось, линия подбородка потеряла прежнюю четкость, и нос не был таким прямым, а волосы потемнели. Я отпрянула, охваченная непонятым беспокойством, так как вдруг поняла, что невольно сравниваю его с Финном. – С тобой все в порядке? Внимание Глена лишь усилило мое волнение. – Со мной все прекрасно. – Я постаралась улыбнуться как можно естественнее. – Ты же счастлив, что у вас будет ребенок, правда? Он с уверенностью кивнул: – Да. Я надеюсь, что… Перед глазами вдруг возник образ Хелены, лежащей в одиночестве в своем доме у реки, но почему-то вместо ее лица я увидела свое собственное. Я прервала Глена, не желая слушать то, что он собирался мне сказать, так как была уверена, что это заведет меня в тот же самый тупик, в который я раз за разом возвращалась все эти годы. – Я знаю, как сильно Ева хочет этого ребенка. А когда ребенок желанный, что может быть лучше для маленького человека, чтобы начать жизнь? – Я все еще люблю тебя… Я подняла руку, прерывая его.

– Не надо. Не говори так. У вас с Евой своя жизнь, а я еще ищу свой путь. Он протянул руку и убрал за ухо прядку волос, упавшую мне на щеку. Мне так хотелось прижаться к нему, чтобы он забрал всю мою боль, как будто я все еще была подростком, подстерегающим его, когда он приезжал к нам, чтобы пригласить Еву на свидание. Один быстрый поцелуй – и этого хватало, чтобы быть счастливой до следующей встречи. Мне и теперь казалось, что я все еще жду этих встреч, но впервые в жизни я не могла разобраться в своих чувствах. Я соскочила с качелей. – Надеюсь, мама уже оделась и готова к выходу? Я ей звонила, чтобы сообщить, что отвезу ее в библиотеку. Глен посмотрел на меня с удивлением. – Она, как всегда, на диванчике, смотрит телевизор. Вот уж не думал, что она так любит чтение. Я направилась к двери, стараясь шагать бесшумно, чтобы не разбудить Еву. – Представь себе, любила, когда был жив отец. Когда она оказалась одна с двумя детьми на руках, ей стало сложнее находить время для чтения. Вообще-то в библиотеке есть и журналы – все лучше, чем сидеть целыми днями перед телевизором. На его лице вдруг появилась широкая улыбка. – Что в этом смешного? – Помнишь тот случай, когда ты стащила телевизор у мистера Грунда, чтобы вы с Евой смогли посмотреть первые серии «Секретных материалов»? – Вовсе я его и не стащила, а просто позаимствовала на время. Наш тогда сломался, а Ева не хотела пропустить начало сериала. И мне бы удалось выйти сухой из воды, если бы Ева не задержалась, пытаясь обчистить их холодильник. – Признайся, это ты спровоцировала ее на грабеж холодильника. Помнится, она хотела уйти сразу же после того, как вы поставили телевизор назад на тумбочку. Мне стоило больших усилий не рассмеяться. Тогда мать вся позеленела от негодования, но не потому, что я без спросу взяла чужой телевизор, а потому, что снова вовлекла Еву в одну из своих безумных выходок и заставила ее вести себя недостойно. – Ну да, но она вовсе не должна была это делать только потому, что я так сказала. Глен откинулся на спинку качелей и положил на нее левую руку. Золотое обручальное кольцо на его пальце вспыхнуло на солнце. – Ты для нее всегда была как свет в окошке. Она просто не могла тебе отказать. Только я собиралась спросить его, что он имел в виду, как из двери выплыла мать. – Ну как, ты готова ехать? Я прождала тебя все утро. Я смотрела на мать, которая когда-то тщательно следила за своим внешним видом, и гадала, когда же она начала носить туфли на низком каблуке и считать, что в общественные места прилично отправиться в домашнем платье. Слава богу, волосы ее были вымыты и тщательно уложены, а губы накрашены помадой – того же самого кораллового оттенка, которым она пользовалась всегда, сколько я себя помню. Она бросила взгляд за мою спину, и ее лицо оживилось, когда она увидела стоящий у обочины «Вольво». – Будет так приятно снова прокатиться в новой машине. Я попрощалась с Гленом, открыла дверь для матери и забралась на водительское сиденье. – Знаю, что это не ближний свет, но мы поедем в библиотеку в Маунт-Плезант. Книга, которую мне надо сдать, именно оттуда. Она просто кивнула в ответ, сжимая сумочку, лежащую на коленях, точь-в-точь как это делала я, когда приходилось добираться на работу на автобусе. Ее руки были такие же, как у Хелены, – с опухшими суставами и скрюченными пальцами, и у меня невольно закралась мысль, что, возможно, люди, которым всю жизнь приходится подавлять свои чувства, на старости лет непременно страдают от артрита. Я взглянула на заднее сиденье, куда бросила «Искусство оригами», и вспомнила, что забыла спросить Хелену, хотела ли она, чтобы я сдала эту книгу в библиотеку. В любом случае мне все равно надо было туда наведаться, чтобы найти какие-нибудь путеводители или альбомы с видами Венгрии. Мне хотелось получить лучшее представление о стране, о которой еще месяц назад я почти ничего не знала. Надо было также найти какие-нибудь книги, чтобы почитать их Хелене, и я уже знала, что именно стоит искать. Во время поисков нот по всему дому я случайно наткнулась на тайники с сокровищами – целой кипой зачитанных до дыр исторических любовных романов. Они были тщательно запрятаны за фолиантами с произведениями классиков, а также под нотами в соломенных корзинках Бернадетт. Сначала я подумала, что они принадлежали Бернадетт, пока не заметила на внутренней стороне обложки одного из романов инициалы HS, выведенные карандашом. Я от души расхохоталась, представив Хелену, тайком поглощающую любовные романы и прячущую их от сестры. Я вспомнила по-спартански обставленную спальню Бернадетт, попыталась представить человека, который мог бы жить в такой обстановке, и невольно почувствовала нечто похожее на сочувствие к Хелене. Я взглянула на мать, поняв вдруг, что уже давно не видела ее при ярком солнечном свете. Едва заметные линии вокруг глаз теперь превратились в ярко выраженные морщинки, хотя подбородок и шея еще сохраняли четкие очертания. Если бы она по настоянию семьи вышла замуж за человека своего круга, а не за моего отца – скромного ловца креветок с Эдисто, то могла бы лучше за собой следить, могла бы позволить себе услуги визажиста и регулярные косметические процедуры. Казалось, даже синева ее глаз поблекла, словно все краски исчезли с лица вместе с украденными мечтами. Я снова принялась смотреть на дорогу, стараясь отвлечься от невеселых мыслей. – Ты знаешь, а я рада, что нам предстоит долгая поездка, мама. Мы так мало времени проводим вместе с тех пор, как я стала работать у мисс Жарка. Она холодно улыбнулась, а затем снова погрузилась в одной ей ведомые мысли. Наконец она произнесла: – Ты же знаешь, Элеонор, я не хотела, чтобы ты соглашалась на эту работу. О нет, только не это. – Я, конечно, знаю, что тебя что-то насторожило из-за каких-то статеек в газете. Да еще и все эти сплетни твоей старой подруги, которой сейчас просто одиноко, ведь ее дети разъехались из дома, вот ей и хочется почесать языком. На самом деле там все в порядке. – Знаю, но не забывай, что я много лет была знакома с сестрами Жарка. Эти две дамы всегда отличались большими странностями. – Мама, пойми, они же родом из другой страны. Они просто другие, а вовсе не странные. Даже в детстве я понимала разницу. – Я говорила и не верила собственным ушам – неужели я защищаю Хелену? Может, стоит рассказать старухе, чтобы подняться в ее глазах? Да нет, не стоит, ведь ей нет никакого дела до мнения окружающих. – Как-то мне даже пришлось помогать им с уборкой дома. Я тебе разве об этом не рассказывала? Я резко обернулась и посмотрела на мать. – Впервые слышу. Она еще крепче сжала сумочку. – Это было давным-давно, когда отец был еще жив. Нам нужны были деньги. Когда отец продал вторую лодку, я надеялась, что эти деньги пойдут на хозяйственные нужды. Но вместо этого он купил тебе пианино. – Мать махнула рукой. – Я вовсе не виню в этом ни тебя, ни его. В любом случае у всех рыбаков на острове дела шли из рук вон плохо. А Еве нужны были новые костюмы для двух больших конкурсов красоты, которые планировались на весну, да и тебе надо было купить новые туфли в школу, не говоря уже о рождественских подарках. Сестры Жарка устраивали свою обычную рождественскую вечеринку, как делали каждый год, и искали людей, кто бы согласился помочь убраться в доме до и после празднества. Они предлагали хорошие деньги, но я никому об этом не сказала, кроме твоего отца. – Она наклонилась ближе ко мне. – И пожалуйста, не говори об этом Еве. Я закатила глаза. – Значит, мне можно знать, что ты подрабатывала уборщицей у кого-то в доме, а Еве нельзя? Ее подбородок слегка задрожал. – Ева такая хрупкая, что всегда приходится щадить ее чувства. В отличие от тебя… – Она пожала плечами. – Даже в самом раннем детстве ты могла сама о себе позаботиться. Окружающий мир не имел для тебя никакого значения, пока у тебя были твоя музыка и отец. Именно это и давало тебе эмоциональную стабильность, в то время как красота Евы и ее таланты не избавляли твою сестру от ранимости. Вот поэтому я и уделяла ей такое большое внимание. Кому-то надо было уравнять счет в вашей игре. Мне пришлось сосредоточиться на дороге, чтобы во что-нибудь не врезаться. Если она всегда так думала, то почему соизволила сказать мне об этом только сейчас? Может быть, такие признания делаются, только когда матери стареют? Теперь она видела в детях взрослых людей, которым можно доверять и делиться сокровенным, каким бы болезненным и неприглядным оно ни было. Как будто, повзрослев, я внезапно перестала быть ее дочерью. Я опустила глаза на вцепившиеся в руль руки – костяшки побелели от накопившихся гнева и обиды, которые вдруг всплыли, словно я слишком долго находилась под водой и легкие мои разрывались, пытаясь удержать находящийся в них воздух. «А после смерти папы? Кто должен был оберегать меня?» Мне вовсе не хотелось ворошить прошлое, которое все равно нельзя изменить, поэтому я попыталась перевести разговор в более безопасное русло. – Почему-то ты не упомянула, что работала у сестер Жарка, когда я рассказала о том, что собираюсь принять предложение своего начальника. Мать с недовольным видом поджала губы. – Разумеется, я умолчала об этом. Этот эпизод из моей жизни был и остается слишком унизительным. Я просто сообщаю тебе об этом сейчас, чтобы объяснить, почему считаю, что в этом доме далеко не все в порядке и что тебе следует быть осторожней. – Ну, допустим, ты ничего нового мне не сказала. Да, сестры Жарка не похожи на других, что вполне понятно, потому что они родом из другой страны. Она покачала головой, сдвигая брови. – Да там вообще все очень странно. Эти картины на стенах, вечно задвинутые шторы на окнах. Картины, конечно, хороши – старинные и, наверное, немало стоят. В семье нас учили разбираться в живописи, поэтому уж я-то могу распознать с первого взгляда настоящие произведения искусства. – Они привезли их со своей родины – из Венгрии. Все люди забирают с собой все ценное, когда переезжают куда-то. В этом нет ничего удивительного. – Мне поначалу тоже так казалось, пока у меня не произошел разговор со старшей из двух сестер – мисс Хеленой. Я увидела старую фотографию, изображавшую ее с мисс Бернадетт и старшей сестрой, которая к тому времени уже умерла, и сказала ей, что они напоминают мне сестер Габор. Они тоже были венгерского происхождения и здесь, в Штатах, все стали кинозвездами. Но мисс Хелена затрясла головой и впала в гнев, заявив, что они с Бернадетт, в отличие от этих ловких сестриц, не подцепили богатых мужей, чтобы выбраться сюда из Венгрии, воспитывались в гораздо более скромных условиях и вынуждены были много трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь. – Ну это тоже вполне понятно, – сказала я, поворачивая на Анна-Кнэпп-бульвар. Я чувствовала, что мать сверлит взглядом мою спину, и мне не надо было даже оборачиваться, чтобы понять, как она разочарована полным отсутствием у меня проницательности. – Как раз непонятно – если они происходят не из состоятельной семьи, откуда у них взялись все эти дорогие произведения искусства? Я въехала на парковку у здания библиотеки, но некоторое время сидела в машине с включенным мотором, пытаясь понять, почему же я была так раздражена, словно слова матери открыли шкатулку с секретом и выпустили наружу мои собственные неосознанные подозрения и сомнения. – Три сестры записали альбом с песнями. Может быть, этому они обязаны своим состоянием? Мать со щелчком отстегнула пояс безопасности. – Я помню эту историю. Бернадетт без конца проигрывала этот альбом на граммофоне, пока Хелена не отобрала у нее пластинку. Я сказала им, что не знала, что они так знамениты, а они ответили, что вовсе не были известными певицами и записали всего лишь один альбом. Уверена, что тогда в шоу-бизнесе была совсем другая ситуация, чем сейчас, и едва ли возможно было жить безбедно, записав всего лишь один альбом. – Ну они могли получить картины в наследство от какого-нибудь богатого родственника, или же эти холсты просто не представляют никакой ценности, – сказала я, выключая зажигание и открывая дверь. – Хелена так и не собралась их оценить. Может быть, понимает, что они на самом деле далеко не так ценны, но слишком горда, чтобы это признать? Мама обхватила себя руками и поежилась, словно ее бил озноб. – И потом, в Хелене было нечто такое, что вызывало у меня отторжение. Она явно что-то скрывает. Всегда старалась опекать младшую сестру, которая была такой хрупкой и болезненной. Как Одри Хепберн, которой так и не удалось восстановить здоровье после того, как она чуть не умерла от голода во время войны. Я недавно смотрела сюжет о ней по каналу «Биографии», – многозначительно сказала мать, кивая, чтобы придать своим словам больше веса. – И все же мне очень нравилось слушать, когда она играла на рояле. Твой отец утверждал, что в этом деле с тобой никто не сравнится, но, мне кажется, она превзошла даже тебя. Я сглотнула, чтобы не реагировать на скрытую попытку задеть меня. – Ты о ком говоришь? О Бернадетт? – Нет, конечно. О Хелене. Даже я могла сказать, что ее исполнение – это что-то особенное. Полагаю, сейчас она уже не играет? Уже тогда, во время того рождественского праздника, она жаловалась, как больно ей касаться клавиш. Ее пальцы были поражены артритом. Я откинулась на спинку сиденья, вспоминая шишковатые пальцы Хелены и думая, что, вероятно, она бросила играть на рояле не по своей воле, а из-за поразившего ее недуга. Мне стало немного стыдно оттого, что я так неохотно соглашалась играть для нее. Это было так эгоистично с моей стороны. Даже в последние месяцы жизни Бернадетт в доме не звучали звуки рояля. Дом, не наполненный музыкой, – это смерть для музыканта. Я крепко зажмурилась, а мой внутренний голос кричал: Да, это действительно смерть. Внезапно осознав, что мать продолжает говорить, я сосредоточилась на ее словах. – Вчера я снова наткнулась на миссис Рид в магазине товаров для рукоделия, когда выбирала бисер для Евы. Когда я упомянула, что ты работаешь у Хелены Жарка, она рассказала кое-что, что вычитала в местной газете. Оказывается, вскрытие трупа Бернадетт так и не было проведено. А ведь всем известно, что, когда человек умирает дома, всегда проводится вскрытие. Миссис Рид сказала, что отец твоего мистера Бофейна был на короткой ноге с главным судмедэкспертом округа Чарльстон, и вполне может быть, что этот самый эксперт и оказал семье услугу. Мне очень не нравится, что ты общаешься с этими людьми, Элеонор. О человеке судят по компании, которую он водит. – Что ты хочешь всем этим сказать и почему сообщаешь мне эти сплетни только сейчас? Она вжала подбородок в шею, пытаясь изобразить обиду. – Я же говорила тебе, когда ты только согласилась принять это предложение, что в этом доме творится что-то непонятное. Я ограничилась этим, потому что понимала, ты не готова меня слушать. Может быть, ты и сейчас все еще не готова. Но я твоя мать и не могу поступиться своими обязанностями, поэтому и говорю тебе, что думаю по этому поводу. Я старалась дышать медленно, чтобы сдержать охвативший меня гнев. – Бернадетт Жарка было восемьдесят восемь лет, мама. Нет ничего необычного в том, что в столь преклонном возрасте люди умирают. – Я знаю. И тем не менее в этом случае много странностей. И этот мистер Бофейн – он вроде бы из хорошей семьи, и эта маленькая девочка, его дочка, просто очаровательна, но вокруг его развода было столько скандала… Какие-то неприятные подробности, связанные с его женой… – Неужели, мама? А ты что, знакома с его бывшей женой? – Разумеется, нет. Не хочу повторять всякие сплетни, но кузен миссис Рид – зубной врач, и все трое из этой семьи – его пациенты. Повторяю, я вовсе не слушаю пустую болтовню, но ведь ты тесно общаешься с этими людьми, поэтому я и подумала, что тебе следует об этом знать. Я смотрела на нее, разрываясь между желанием узнать новые подробности о семье Финна и необходимостью пресечь ненужные сплетни. В любом случае лишняя информация из источников матери не помешает. – Я с ней виделась только один раз, поэтому мне сложно делать какие-либо выводы. – Понимаешь, обстоятельства их развода были очень подозрительными. Не устояв перед искушением, я все же задала вопрос: – Что значит «подозрительными»? – А тебя разве не удивляет, что ребенок остался с отцом, а не с матерью? Такого никогда не происходит, если только не имеются доказательства, что отец выполняет родительские обязанности лучше. – Мама, не думаю, что нам стоит это обсуждать. – У малышки серьезное заболевание – рак крови, и мать не смогла с этим справиться. Она спуталась с другим мужчиной и на время уехала из страны, а вернулась только тогда, когда стало ясно, что девочка – Джиджи, кажется? – выживет. – Действительно, у нее лейкемия, – тихо сказала я. – Ну, по моему впечатлению от единственной встречи с ней, теперь с девочкой все в порядке, несмотря на прошлую трагедию. – Да, – сказала я, вышла из машины и открыла заднюю дверь для матери. – Она – чудесный ребенок, и в этом огромная заслуга ее отца. Думаю, он просто горы готов свернуть ради нее. Видела бы ты ее комнату – именно о такой я мечтала в детстве. Она сидела на краешке сиденья, подняв ко мне лицо. – Помню, как ты описывала отцу, какую комнату хочешь. Я имела обыкновение вырезать картинки из журналов, когда мне казалось, что они похожи на комнату твоей мечты, и складывала их в коробку до того времени, когда у нас появятся на это деньги. У меня они до сих пор где-то валяются. Пока я пыталась найти слова, чтобы ответить, она полезла в сумочку и извлекла маленький золотистый цилиндрик. – Вот, возьми-ка это. Я взглянула на тюбик столь любимой матерью губной помады кораллового оттенка.

– Зачем она мне? Она чуть не задохнулась от возмущения. – Даже самым красивым женщинам иногда не лишне сделать лицо чуть-чуть поярче. Не понимаю, почему ты всегда шарахалась от косметики? Тебе ведь много не надо, но чуть-чуть пудры и тушь для ресниц выгодно подчеркнули бы твои естественные черты лица. Знаешь, оно ведь вполне миловидно. Внешностью ты пошла в отца, а ведь все женщины у него в роду с возрастом расцветали. Она вылезла из машины, пока я стояла, глядя бессмысленным взглядом на тюбик помады, которую мать все-таки умудрилась всучить мне, и удивлялась, что она первый раз в жизни назвала меня красивой – пусть и в завуалированной форме. Почему-то это было очень важно для меня. Наклонившись к зеркалу заднего вида, я провела помадой по губам и нехотя признала, что результат оказался весьма неплох. Мы вошли в библиотеку, и я усадила мать в зале периодических изданий, а сама направилась прямо к полкам с любовными романами в бумажной обложке. Я выбрала один, потом добавила второй – для матери. Затем нашла раздел по истории, где обнаружила несколько книг по истории Венгрии и некоторое время пыталась выбрать одну из них, пока наконец не остановилась на книге по периоду от Первой мировой войны до падения железного занавеса. Изучая электронный каталог, я обнаружила фотоальбом городов Восточной Европы с изображением Будайской крепости на обложке. Вполне удовлетворенная результатами поиска, я направилась к контрольному столу, где за компьютером сидела привлекательная женщина за сорок с коротко стриженными вьющимися темными волосами. На идентификационном значке в виде диадемы, украшенной стразами, значилось имя – «Ванда Джуэлл». Дама что-то едва слышно бормотала себе под нос, а ее пальцы стремительно порхали над клавиатурой. Наконец она громко щелкнула по клавише ввода и соизволила обратить свое внимание на меня. – Простите, пожалуйста. Просто меня выводит из себя, когда читатели не возвращают книги вовремя. Ведь мы четко указываем дату возврата. Улыбка сползла с моего лица. – М-м-м… мне бы хотелось взять несколько книг и вернуть одну. Дама улыбнулась в ожидании дальнейших действий, а я выложила перед ней книги, которые выбрала. – У меня есть карточка вашей библиотеки, но я давно ею не пользовалась. Она перестала улыбаться, когда я вытащила из сумочки карточку. Ванда взяла ее и внесла какие-то данные в компьютер. – Указанная информация все еще действительна? – Конечно. Ванда бросила взгляд на очередь из посетителей библиотеки, которая уже выстраивалась за моей спиной. – Знаете, вы могли бы зайти на наш сайт и оформить все это в Интернете. Казалось, задержанная книга, которую я все еще сжимала в руках, стала еще тяжелее, я собралась было унести ее с собой, так и не вернув. Но, когда Ванда вручила мне новые книги, я все же решилась сунуть ей «Искусство оригами». – Это книга, которую взяла у вас моя пожилая знакомая. Дело в том, что у нее не так давно умерла близкая родственница, и я надеюсь, что вы позволите мне сдать эту книгу за нее. Ванда вытащила небольшую квитанцию из кармашка на внутренней стороне обложки и вытаращила глаза. – Эту книгу задержали почти на четыре месяца. Я взглянула на выстроившуюся за мной очередь и улыбнулась.

– Я знаю. Просто хотела оказать знакомой услугу, учитывая обстоятельства… Мой голос затих, когда Ванда снова принялась что-то печатать. Библиотекарша наклонилась, чтобы прочитать что-то на экране, а потом нашарила очки, висевшие на шнуре у нее на шее, и водрузила их на нос. – Бернадетт Жарка? – спросила она. – Да, – не раздумывая ляпнула я, хотя была уверена, что книгу взяла в библиотеке Хелена. Ванда внимательно посмотрела на меня поверх очков. – Я не буду налагать штраф, учитывая печальные обстоятельства. – Она помолчала какоето время, снова читая что-то на экране. – Интересно. Кажется, ваша знакомая заказала по межбиблиотечному абонементу еще несколько книг из других библиотек, но почему-то отказалась от уведомлений. Она оставила четкие инструкции не звонить ей и пообещала, что непременно заедет за книгами сама. Я наклонилась к ней. – И когда же это было? Ванда подняла указательный палец и поводила им по строчкам на экране. – В январе. Удивительно, почему она не продлила срок сдачи книги по оригами, когда в последний раз посещала библиотеку, ведь уже тогда было ясно, что она не успеет сдать ее вовремя. Это бы избавило нас всех от лишних хлопот. Библиотекарша указала пальцем на экран. – Вижу, она живет на Эдисто. Можно было зайти в любую районную библиотеку в округе Чарльстон, чтобы продлить срок сдачи книги, вы же знаете. Я смотрела на нее бессмысленным взглядом, не находя в себе смелости признаться, что понятия не имею о таких возможностях, так как давно уже не посещаю библиотеки. Просто в сутках слишком мало часов, чтобы я успевала еще и читать. Вместо этого я неожиданно спросила: – А у вас еще хранятся книги, которые она заказывала? – Сейчас пойду проверю. Обычно мы возвращаем невостребованные книги в течение тридцати дней, но у нас тут работали временные сотрудники и наверняка могли что-нибудь напутать. Женщина, стоявшая за моей спиной, издала страдальческий вздох, и я виновато улыбнулась ей. Мисс Джуэлл вернулась из хранилища, держа в руках две книги, связанные резиновой лентой, с бумажкой, на которой черным фломастером крупными буквами было написано имя Бернадетт. У меня не было ни малейшего намерения сообщать библиотекарше, что женщина, заказавшая книги, которые она держала в руках, умерла почти два месяца назад. Я решила, что просто отвезу их к моей подопечной и узнаю, не захочет ли Хелена их прочитать, а затем верну, тем более что для этого мне не придется проделывать весь длинный путь до МаунтПлезант. Несомненно, Бернадетт от кого-нибудь знала об этой возможности. Даже на Эдисто была библиотека. Непонятно, зачем ей понадобилось проделывать весь этот длинный путь в Маунт-Плезант? Ванда положила книги на стол передо мной. – У вас есть с собой библиотечная карточка мисс Жарка? Я быстро сунула ей свою. – Можете оформить на мою. Она взяла мою карточку и внесла в нее названия книг, заказанных Бернадетт. Затем протянула мне книги со словами:

– Пожалуйста, передайте мисс Жарка, что, если она хочет держать книги так долго, ей лучше купить их. У нас в округе прекрасные книжные магазины, и один из них прямо на Эдисто. – Она одарила меня широкой улыбкой. – Хорошего вам дня. – Благодарю. Вам того же. Мать сидела в зале и сосредоточенно изучала последний номер журнала «Чарльстон». – Ты выбрала что-нибудь, что хотела бы взять домой? – На пути к ней я уже поняла, что, если она решила что-то взять, ей самой придется пройти необходимую процедуру. – Да нет, – ответила она и встала, бросив на журнал последний долгий взгляд. – Ну и ладно, – сказала я, и мы направились к двери. – Я тут нашла книжку, которая, возможно, тебя заинтересует. Тут я протянула ей один из любовных романов. – Элеонор! Ты же знаешь, что я не читаю такую ерунду. – Она быстро прижала книжку к груди, пряча обложку от посторонних глаз. – А что, если кто-нибудь увидит? – Тебя же никто здесь не знает, мама, а если бы и знал, то никому нет до этого никакого дела. Она насупилась, однако, вместо того чтобы отдать книгу мне, сунула ее в сумочку. Когда я открыла заднюю дверь машины, чтобы разместить книги на сиденье, резиновая лента, скрепляющая книги Бернадетт, неожиданно лопнула, и они полетели на пол. Я наклонилась, чтобы поднять их, и, когда прочитала их названия, у меня мороз пошел по коже. «Величайшие произведения искусства XVIII и XIX веков» и «Великие мастера голландской живописи». Казалось, на шею сзади опустилась чья-то ледяная рука, словно кто-то приблизился ко мне и нашептывал в ухо что-то пугающее. Я снова положила книги на сиденье и быстро скользнула за руль. Мать погрузилась в чтение любовного романа еще по пути домой, и я, оставленнная в покое, предалась размышлениям, представляя мать вырезающей картинки из журналов, чтобы придумать убранство девичьей комнаты, которой у меня так никогда и не было. Но больше всего меня волновала мысль о том, какие причины вынудили Бернадетт заказать именно эти книги и почему она хотела скрыть это от Хелены?

Глава 19

Воздух ранним утром был на удивление свеж, несмотря на самый разгар лета, поэтому я сдвинула люк в крыше «Вольво» и теперь наслаждалась видом синего неба над головой. Шоссе 17 было залито солнечным светом, а раскинувшиеся вокруг пейзажи радовали глаз буйством цветов. Мы проезжали мимо придорожных ресторанчиков, палаток с сувенирами и бесчисленных белых деревянных церквушек, которые встречались на острове на каждом шагу. Несмотря на то что я все детство провела здесь, раньше я никогда не отдавала должное красоте старого шоссе с растущими вдоль него дубами, чьи ветви нависали над дорогой, словно сказочный балдахин, создавая на асфальте причудливую игру теней и света. Дорога вилась вдоль бесконечных бухт с извилистыми берегами и прибрежных болот. После того как мы проехали мост через реку Доухо, в открытое окно ворвался запах спекшейся глины, всегда напоминавший мне о том злосчастном дне, который я, как ни старалась, не могла выбросить из памяти. Я вспоминала поездки на велосипедах в компании Евы и Люси, без обуви и шлемов, которые мешали бы нам развивать бешеную скорость и чувствовать, как ветер играет распущенными волосами. Я всегда неслась впереди, стараясь ехать еще и еще быстрее и делать еще более крутые повороты. Даже в те дни, еще до гибели отца, моими поступками руководила неистребимая потребность в острых ощущениях. Несмотря на то что была середина недели, со мной в машине сидела Джиджи. Она запрокинула голову, чтобы наблюдать за проносящимися над головой ветвями деревьев, открыв от изумления ротик, словно раньше и не подозревала о существовании волшебного зеленого мира над головой, который до сих от нее скрывали. Джиджи должна была две недели находиться в лагере для изучения французского языка методом погружения, но его по какой-то причине отменили, а Харпер уже наметила планы на вторую неделю, которые никак не могла отменить, поэтому Финн разрывался между работой и необходимостью уделять внимание дочери. Не дожидаясь его просьбы о помощи, я вызвалась взять Джиджи с собой на Эдисто. И хотя я искренне получала удовольствие от общения с девочкой, у меня были и скрытые мотивы – на самом деле Джиджи была прекрасным буфером в моих отношениях с Хеленой. И к тому же это была удобная возможность начать учить девочку игре на фортепьяно. Мы поравнялись с единственной палаткой, где торговали соломенными корзинками, и я притормозила, чтобы посмотреть, не увижу ли там знакомое лицо. Конечно, Да Джорджи давно уже не было в живых, как и всех мастериц по плетению корзин на Эдисто, которых мы с Люси знали в детстве, но я была знакома с женщиной из Чарльстона, время от времени приезжавшей торговать там своими изделиями. – А мы можем тут остановиться? – раздался с заднего сиденья голосок Джиджи. – Конечно. Хочешь посмотреть на корзинки? Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я развернулась на сто восемьдесят градусов посреди дороги и въехала прямо в густую траву рядом с палаткой. Женщина мурлыкала себе под нос песню, которую я тут же узнала, так как много раз слышала ее в исполнении Да Джорджи. В семье Люси «Отведи меня к воде» всегда пели во время крещения на берегу реки. Похоже, их обряд крещения был ближе к подлинному, чем традиционный, который проводился в пресвитерианской церкви, но я никогда не говорила об этом матери, понимая, что была бы жестоко наказана просто за то, что вообще затронула эту тему. Однако я по-прежнему любила эту песню, и слова «Отведи меня к воде» всегда звучали у меня в голове, когда я вспоминала бесчисленные бухты и реки, которые мы исследовали в детстве. Каким-то странным образом это позволяло мне легче переносить свое изгнание. Казалось, стоило найти лодку и спустить ее на воду, и река обязательно принесет меня домой.

Джиджи взяла меня за руку, и мы вместе подошли к женщине, та подняла голову и взглянула на нас, обнажая белоснежные зубы, среди которых сверкал один золотой. Волосы ее были стального цвета и перемежались тонкими черными прядями, напоминая орнамент на некоторых из ее корзинок. На ней было платье в сине-белую клетку с пуговицами спереди, которые, казалось, вот-вот отлетят под напором ее необъятной груди. Мы поприветствовали друг друга, а Джиджи принялась изучать корзинки. Она встала на цыпочки, чтобы разглядеть те, которые стояли на верхних полках, затем опустилась на корточки и потрогала стоящие на полу, осторожно проводя пальчиками по каждой из них. Я хотела сказать ей, чтобы она к ним не прикасалась, но женщина, сотворившая их, остановила меня, дотронувшись до моей руки. – Все нормально, – сказала она, кивком указывая в сторону Джиджи. – Пусть малышка смотрит. У нее ведь еще молоко на губах не обсохло. Джиджи нахмурилась и посмотрела на меня. – А что это значит? – Это значит, что ты еще маленькая. Но все равно, трогай их осторожно. – Знаю, – сказала она с явным нетерпением. – У нее почти столько же корзинок, как у тетушки Бернадетт, – произнесла она, проводя пальцем по краю большой корзинки с крышкой, по форме напоминающей погребальную урну. Старуха рассмеялась, ее пальцы ни на минуту не прекращали свою работу. Она толькотолько начала плести корзинку и сейчас трудилась над основанием из семи полосок пальмовых листьев, куда вплетала стебли зубровки. Да Джорджи учила меня, что на этой стадии можно начать плести корзинку любой формы, и именно в этот момент мастерица должна решить, что же она хочет сотворить. Каждый пучок травы, каждый листик имеет значение в будущем облике корзинки, и потом будет невозможно вернуться и начать все сначала, не расплетая весь замысловатый орнамент. Я некоторое время наблюдала за работой женщины, восхищаясь магией ее движений, и вдруг подумала: а что, если бы и жизнь можно было начать с самого начала, уже прожив большую ее часть и имея возможность оценить, насколько ты оправдываешь собственные надежды, и исправить все прежние ошибки. Джиджи все еще с интересом рассматривала большую овальную корзину с крышкой. – Как ты думаешь, Элли, я туда влезу? Старуха наклонилась, чтобы услышать, о чем говорит Джиджи. – Эта корзинка называется «Спасательный люк». Джиджи наклонила голову набок. – А что, у них всех есть названия? – У большинства есть. Но названия самых старых форм и орнаментов были утеряны со смертью их создателей. Женщина медленно перевернула круглое основание незаконченной корзины. Кожа ее рук была темной, потрескавшейся, как изношенная перчатка. – А вы уже знаете, что именно будете плести? Она подняла глаза, и я увидела, что один из них помутнел от катаракты, но это вовсе не замедляло ее работу, и проворные пальцы перебирали костяную иглу и стебли травы, словно обладали собственным зрением. – Еще нет. Я сначала должна почувствовать стебли, согреть их в руках, а уж они мне скажут, чем хотят стать. Иногда приходится сгибать их и сильно дергать, прежде чем они поймут свое предназначение. – А как называется вот эта?

Мы взглянули на Джиджи, которая осторожно держала в руках неглубокую корзиночку с узкими основанием и верхней частью и более широкой серединой. Ручка ее была в два, а то и в три раза выше самой корзинки, а бока украшали изящные петли и завитки. – Это очень старинный вид корзинок. Их использовали для хранения яиц, а орнамент называется «Тропа слез». Джиджи нахмурилась, бережно поставила корзинку на полку и взяла другую. – А эта? Женщина на мгновение прищурилась, вспоминая название. – «Сны реки». Я подошла к Джиджи, и девочка протянула мне корзинку. Мои пальцы ощутили гладкие стебли травы, обвивающие плотно скрученные полоски из пальмовых листьев. – Сколько она стоит? – Ты хочешь ее купить? – спросила Джиджи. – Да, для Хелены, – неожиданно произнесла я, прежде чем мысль успела сформироваться в моей голове. – Из-за названия? Я посмотрела на мудрого ребенка и снова удивилась, что ей всего десять лет. – Конечно. Она сказала мне, что когда-то в юности жила на берегу реки Дунай. А теперь она живет у реки Эдисто. Думаю, ей придется по душе название корзинки. –  И ведь у нее нет своих корзинок,  – подхватила Джиджи.  – Все они принадлежали тетушке Бернадетт. Думаю, тете Хелене надо поставить одну у кровати, чтобы класть туда очки, часы и пульт от телевизора, хотя обычно она просит меня включать и переключать каналы, потому что никак не может с ним разобраться. Я улыбнулась. – Значит, так тому и быть. Я передала корзинку ей, а сама полезла в сумку за кошельком. Как я и думала, цена на это произведение ремесленного искусства была довольно высока, но я заплатила, немного поторговавшись, как того требовала традиция. Благодаря щедрости Финна у меня теперь было больше денег на карманные расходы, и хотя я сама не верила, что решилась купить подарок для Хелены, корзинке, носящей имя «Сны реки», отныне было суждено принадлежать ей. Джиджи была на удивление молчалива на пути к особняку Хелены, словно напряженно думала о чем-то, осторожно придерживая корзинку, лежавшую у нее на коленях. Я нарочито медленно проехала мимо рощи пекановых деревьев, думая, что, возможно, девочке нужно время, чтобы собраться с мыслями. Она заговорила, только когда я припарковала машину. – Есть еще одна корзиночка. Я взглянула на нее в зеркало заднего вида. – Еще одна корзиночка? – переспросила я, не понимая, куда она клонит. – Помните, тетя Хелена просила нас собрать все ноты из корзинок тетушки Бернадетт, и мы складывали их в те самые розовые папки, хотя я и пыталась найти папки другого оттенка, который мне больше нравится? Я развернулась на сиденье, чтобы посмотреть ей в лицо, по-прежнему не понимая, что она имеет в виду. – Конечно, помню. И раз уж ты сегодня здесь, мы сможем продолжить это занятие после твоего первого урока игры на фортепьяно. Она посмотрела на меня своими серьезными глазами. – Конечно, мэм. Но мне кажется, сначала нам надо посмотреть еще в одной корзинке. – Ты имеешь в виду еще одну корзинку, где хранятся ноты? Ты знаешь, где ее искать? Джиджи с готовностью кивнула. – Да. Правда, я не знаю, есть ли в ней ноты. Я просто боялась в нее заглядывать.

Я поерзала на сиденье, охваченная неясным беспокойством. – А где ты нашла эту корзинку? Она опустила глаза и невнятно пробормотала: – В комнате тети Бернадетт. Вот как? Очень интересно! Я ждала, что она скажет дальше. – Знаю, что нельзя туда входить, но иногда, когда я приезжаю сюда с папой, а вас нет, а тетя Хелена спит, а папа работает на компьютере, мне становится скучно, а мне не разрешают выходить из дома одной. Вот я и брожу по дому и ищу, чем бы интересным заняться. Я вспомнила, как занималась тем же самым, поддавшись непреодолимому искушению открыть дверь в таинственную комнату, куда мне не положено было входить. Стараясь не выдать голосом свое волнение, я уточнила: – Значит, ты входила в комнату тети Бернадетт и там видела эту корзинку? Она закусила нижнюю губу. Я продолжила прощупывать почву: – И где же она была? – Под кроватью, – едва слышно произнесла девочке. Меня саму поймали роющейся в шкафу, так разве я могла осуждать Джиджи за то, что она заглянула под кровать. – Думаешь, она еще там? – спросила я. Джиджи покачала головой. Когда стало ясно, что больше она ничего не скажет, я сама задала вопрос: – А ты знаешь, где она находится теперь? Девочка кивнула. – Под моей кроватью. – В доме на Эдисто? – с надеждой спросила я. – Нет, – тихонько сказала она. – В моем городском доме. Я взяла ее в руки, чтобы посмотреть, что там внутри, но в этот момент меня позвал папа, я испугалась, сунула ее в рюкзак и привезла домой. А потом мне стало стыдно, и я спрятала ее под кроватью. Я тяжело вздохнула. – Ну хорошо. Все, что тебе надо сделать, – это взять ее с собой, когда ты поедешь сюда в субботу, а потом положить ее обратно. – Я уже так хотела сделать, а потом подумала, что, может быть, тетя Хелена не знает об этой корзинке и ей интересно было бы узнать, что в ней хранится. Может, там ноты, которые надо разместить по папкам, и нам все-таки надо посмотреть, что там внутри. Ради тети Хелены. Я на мгновение замолчала, переваривая то, что она сказала. – Вполне возможно, что в корзинке хранятся ноты, которые нам пригодятся, и что ее просто не заметили в свое время или намеренно засунули под кровать. Я думаю, Хелена просто забыла, что в комнате Бернадетт стояли несколько корзинок, вот и велела нам не совать туда свой нос. – Я прервала свою речь, обдумывая, как бы лучше выразиться. – Если хочешь, я могу заехать к вам завтра после работы, и мы вместе посмотрим, что в ней, а потом в субботу вернем ее на место, туда, откуда ты ее взяла. Девочка широко и радостно улыбнулась. – Я знала, что вы придумаете выход. Спасибо. – Всегда пожалуйста, – сказала я и вышла из машины, спеша войти в дом прежде, чем передумаю и со всех ног помчусь в Чарльстон, чтобы незамедлительно выяснить, что же хранилось в корзинке Бернадетт. На кухне сестра Кестер занималась тем, что копировала наиболее сохранившиеся ноты с помощью небольшого фотосканера, который Финн привез из офиса. На кухонном столе в беспорядке лежали дыроколы, тюбики клея и прозрачные папки сиреневого цвета. Она смущенно посмотрела на нас, когда мы появились на пороге.

– Сестра Уэбер сказала, что, если у меня будет свободное время, я могу заняться нотами. Мисс Жарка в настоящее время отдыхает, а по телевизору нет ничего интересного, вот я и подумала, почему бы не помочь? – Благодарю вас, – сказала я, ставя «Сны реки» на стол. – Я надеялась, что удастся поиграть на рояле, но не хочу тревожить мисс Жарка. Сестра Кестер покачала головой. – Вот уж не стоит об этом беспокоиться. Для этого есть специальные раздвижные двери, которые отделяют музыкальную комнату от коридора. Ведь это дом старой надежной конструкции, поэтому он и стоит до сих пор в целости и сохранности. Звукоизоляция здесь отменная, и хозяйка ничего не услышит из своей комнаты. – Вот и прекрасно. Тогда мы пойдем и приступим к занятиям. Не могли бы вы дать нам знать, когда она проснется? Джиджи вприпрыжку понеслась в музыкальную комнату, и я, радуясь, что она делает это безо всякого принуждения, последовала за ней и осторожно закрыла раздвижные двери. Они были из прочного дерева, два дюйма толщиной, и я поняла, что сестра Кестер была права. Шторы по-прежнему были отдернуты, и в комнату лился солнечный свет. Солнечные лучи не падали прямо на старинные портреты, но впечатление было такое, что они ожили, и женщина в красном бархатном платье, казалось, сияла от радости, снова видя мир во всем великолепии летнего дня. Я села на край скамейки у рояля и жестом пригласила Джиджи сесть рядом. Указав ей на букву «М» в названии «Мэйсон и Хэмлин» на крышке, я опустила палец на клавиши, нащупывая белую клавишу, расположенную слева от двух черных. – Это до первой октавы. Ты всегда должна ставить скамейку так, чтобы сидеть прямо перед этой клавишей. Это правильное положение, из которого можно охватить всю клавиатуру. – Прямо как первая позиция в балете. Каждый шаг и позиция начинаются с нее. – Совершенно верно, – сказала я, беря на заметку то, что отныне в своих уроках надо делать как можно больше сравнений музыкальной техники с танцами. – Прежде чем мы начнем учиться читать ноты, мне бы хотелось, чтобы твои пальцы привыкли к клавиатуре. Я остановилась, поняв вдруг, что в точности повторяю слова своего отца, когда он впервые усадил меня за пианино. Мне было пять лет, я устала ждать, когда он освободит инструмент, чтобы постучать по клавишам самой, и просто уселась рядом с ним. У нас тогда было электронное пианино, но через год отец купил мне «Мэйсон и Хэмлин». – Положи правую руку на клавиши так, чтобы большой палец находился прямо на до первой октавы. – А когда можно будет нажимать на педали? Я спрятала улыбку. – Ну тебе придется немного подождать, пока мы дойдем до этого. Использовать педали – это все равно что танцевать на пуантах. Можно покалечить ножки, если начать слишком рано. Джиджи от удивления широко распахнула глаза. – А что, можно покалечиться, играя на пианино? – Ну только если сюда пожалует тетя Хелена со своей тростью, – пробормотала я. Я показала Джиджи, как держать запястья, не касаясь инструмента, и округлять пальцы, касаясь клавиш их кончиками. Моя ученица жаждала новых знаний и удивительно внимательно слушала, не отвлекаясь ни на минуту. Однако через полчаса мы обе почувствовали, что нам нужен отдых. Джиджи соскользнула со скамейки. – Хочу, чтобы вы мне поиграли. – Не думаю, что стоит. – А мадам ЛеФлер всегда для нас танцует, когда мы действительно хорошо поработаем. Если только вы сами хотите. Тетя Хелена говорит, что вы не хотите для нее играть, потому что просто не умеете, а те пьесы, которые вы сыграли в первый раз, когда приехали сюда, – это все, что вы знаете, и что вы исполняли их так часто, что создается впечатление, будто звуки доносятся из жестянки. Я пристально посмотрела на нее, отматывая ее слова назад, чтобы быть уверенной, что мой гнев направлен по правильному адресу. – Она и вправду так говорит? – спросила я, вставая и подходя к углу комнаты, где в разных папках лежали ноты, которые мы собирали. – Ты не помнишь, куда мы убрали Дебюсси? Джиджи подскочила к стопке нот под портретом женщины в красном платье. –  Вы сказали, что надо убрать произведения всех композиторов, кроме Бетховена, Моцарта и Шопена, в эту стопку. – Я так сказала? – спросила я, совершенно не помня заявленные мной же принципы классификации. Однако в моей памяти было живо то отвращение, с которым я восприняла это задание, и неприязнь, испытываемая к измыслившей его женщине. Видимо, я просто не понимала, в чем состоял подвох и почему вдруг она решила задействовать мои организаторские способности. Опустившись на корточки, я принялась пролистывать ноты, помня, что видела отдельную копию «Лунного света», не входящую в сборники. Я просмотрела уже половину стопки, когда наконец обнаружила то, что искала. Я схватила ноты и высоко подняла их, словно долгожданный приз. – Думаю, тебе это понравится, – сказала я. Поставив ноты на пюпитр, я нарочито медленно и церемонно уселась так, чтобы до первой октавы было прямо передо мной, и подкрутила скамейку до нужной высоты. Я довольно долго смотрела на ноты, казалось, мои пальцы вспоминают их звучание, как случайный запах вызывает цепочку давно забытых воспоминаний. Я любила Дебюсси, а эту пьесу – особенно, за ее совершенную красоту. Слушать и играть эту светлую музыку, окрашенную чувственностью, было огромным наслаждением, впрочем, как и другие произведения Дебюсси. Это была первая пьеса, которую я разучила сама, и когда я ее наконец сыграла, то впервые увидела, как отец заплакал. Его это здорово смутило – он смахнул со щеки слезу своей огрубевшей от солнца и моря ладонью и сделал вид, что ему просто соринка попала в глаз. – Надеюсь, тебе это понравится, Джиджи. Клод Дебюсси известен как основатель музыкального импрессионизма, хотя он никогда этого и не признавал. Не уверена, что существует импрессионизм в танцевальном искусстве, но ты, наверное, видела картины французских художников с танцовщицами. Девочка смотрела на меня ничего не понимающими глазами, и это только подтвердило мои подозрения, что преподавание – не моя стихия. – Ну хорошо, – сказала я, опуская пальцы на клавиши. – Возможно, я буду ошибаться, но постарайся просто наслаждаться музыкой. Я даже не прошу тебя наблюдать за моими пальцами и пытаться понять технику, потому что, возможно, не все буду делать правильно. Джиджи уселась на маленький диванчик. Ее ноги едва касались пола. – Зачем вы оправдываетесь? Просто играйте. Я даже не стала ее спрашивать, было ли это ее собственное выражение. Я не была знакома с мадам ЛеФлер, но, судя по тому, что я о ней успела узнать, похоже, Джиджи все же позаимствовала эти слова из ее лексикона. Мои пальцы легли на клавиши, и раздались первые аккорды – нежные и зыбкие, словно игра звука и света под водой. А потом я забыла, где нахожусь, кто меня слушает и что меня побудило это исполнять. Я словно видела музыку, чувствовала ее так, как моряк чувствует каждое движение своей скользящей по воде лодки, как колышутся и вздымаются волны, и меня охватил бесконечный восторг. Весь окружающий мир исчез, и я потерялась в пространстве, словно плыла по течению неведомой реки, изгибы и протоки которой были мне неизвестны.

Когда я наконец с последним аккордом оторвала руки от клавиатуры, звуки все еще вибрировали в воздухе, как будто чувствовали, как мне не хочется их отпускать. А потом я медленно сняла ногу с педали, позволяя музыке медленно угаснуть. Джиджи перепорхнула с диванчика на скамейку рядом со мной и прижала ручку к сердцу. – Я слышала музыку здесь, – сказала она. Не успела я ответить, как за спиной раздался знакомый стук трости об пол. Я вскочила и с удивлением встретилась лицом к лицу с Хеленой. – Надеюсь, я не нарушила ваш сон? Ее глаза светились, как никогда раньше. – Должна признать, это было не так уж и ужасно. Я помнила, что в комнате была Джиджи, и поэтому мне пришлось прикусить язык и не произнести тех слов, которые первыми пришли мне на ум. – Вы хотите сказать, что господин Дебюсси сейчас не переворачивается в гробу от моей игры? Проигнорировав мой вопрос, Хелена сказала: – Почему же вы прекратили играть? Я хотела было ответить: потому что пьеса закончилась, но знала, что она спрашивает совсем о другом. – Потому что умер мой отец, – ответила я после недолгих раздумий. Она пристально посмотрела на меня, и блеск в ее глазах стал еще сильнее. – То есть вы хотите сказать, он бы не захотел, чтобы вы играли после его смерти? Я смотрела на нее, не в силах найти слов. Никто никогда так не ставил вопрос, даже мне самой это в голову не приходило. Я часто-часто заморгала, исполненная решимости не показывать своих слез перед Хеленой. – Для меня это было слишком болезненно. Отец научил меня играть на фортепьяно, но без него я не видела в музыке никакого смысла. Она сверлила меня безжалостным взглядом. – Значит, так вы почтили его память? Решили отказаться от музыки, которой он вас научил? – Она махнула рукой в мою сторону, словно заранее отметая все слова, которые я могла бы произнести в свое оправдание. – И вы, конечно, хотите сказать мне, что сделали это из любви к нему. – Она склонилась ко мне, ее пальцы судорожно сжимали набалдашник трости. – Не буду даже говорить, как это эгоистично с вашей стороны. А может быть, вы просто боитесь, что ваш талант вовсе не так велик, как он утверждал? Впрочем, это не имеет никакого значения. Мы все говорим, что наши поступки совершаются во имя любви. Но даже любовь имеет свою цену. И берегитесь, если вы хотите ее заплатить. Она может стоить вам гораздо больших потерь, чем вы могли когда-либо вообразить. Меня всю трясло от гнева и отчаяния, но, к своему ужасу, я осознавала, что в какойто степени ее слова соответствовали истине. И мне вдруг захотелось задеть ее так же, как она задела меня. Я расправила плечи и выпалила: – Тогда объясните, почему Бернадетт перестала играть? Выражение ее лица ничуть не изменилось, она лишь подняла изящно изогнутую бровь. Старуха заговорила совершенно невозмутимым голосом: – Мне бы хотелось съесть еще кусочек торта «Добош», если там еще что-то осталось. Вы с Джиджи тоже можете полакомиться, так что присоединяйтесь ко мне на веранде. Она повернулась и королевской походкой медленно направилась к выходу из комнаты, но заметная дрожь в руке, сжимающей трость, говорила о том, что она была потрясена не меньше, чем я. В моем арсенале уже почти не оставалось аргументов, поэтому я ляпнула: – Значит, и торт был не так уж плох?

– Я этого не говорила, – парировала она, не оборачиваясь. Джиджи захихикала и тут же прикрыла рот ладошкой, а я смотрела в спину удаляющейся Хелены, пытаясь понять, была ли она самым жестоким человеком, которого я когдалибо встречала, или просто самым проницательным.