Весна 1943 года. Город Шауляй, Литва. Группа партизан, сформированная из бывших военнопленных. Один из партизан - Константин Воробьёв, пишет рукопись, которая впоследствии будет издана книгой «Это мы, господи!».
Пишет о том, как он двадцатилетний лейтенант Красной Армии, курсант Московского пехотного училища им. Верховного Совета РСФСР, 23 ноября 1941 года в бою у города Клин, попал в немецкий плен. Писал о том, что ему пришлось пережить за 16 месяцев фашистского плена. Писал, не зная останется ли он живым и прочтёт ли кто-нибудь эти строки.
"- Не спишь, земляк? - послышался шепот.
- Нет.
- Слушай: поведут на допрос, то... если заведут в подвал такой с водой - не бойся. По грудь только. Ну, само собой, холодная вода и тело режет так... Теперь: налево что дверь - там стреляют... Только мимо головы, на вершок так... Словом, дураков ищут, понял? Ну, так ты понимаешь... пожилой человек... выдавать там кого - не надо... Сам знаешь...
Шепот затих, и минуту лежали молча. Сергей грустно улыбнулся в темноту словам: "пожилой человек... сам знаешь".
- Как ты думаешь, сколько мне лет? - спросил он соседа.
- Ну, сколько есть... Тридцать восемь, сорок, может...
- Через двадцать дней примерно мне исполнится двадцать три...
- Да ну-у? - удивился сосед и приподнялся на локоть. - Ох и испаскудили ж тебя, парень!..
......
Сергей в первый раз осмысленно взглянул на стену. Вся она, от низа и до той верхней границы, куда доставала рука самого высокого человека, была исцарапана надписями на русском и литовском языках. Были тут горячие просьбы сообщить родным по такому-то адресу о том, что их сын, отец, брат расстреляны в Паневежской тюрьме тогда-то и тогда-то. Были мужественные слова - проклятья убийцам. Были куплеты красноармейских песен, и были саратовские непечатные частушки... И Сергей поймал себя на мысли, что ни одну книгу, ни один самый замечательный роман он не читал с таким вниманием и чувством, как этот огромный корявый лист-стену из книги-жизни... На отлете от всех записей, в самом левом углу стены, как бы эпиграфом ко всему последующему, энергичные карандашные буквы выстроили столбик стихотворения. Видно было, что автор не раз очинял карандаш, пока кончил писать. Строчки куплетов то мерцали сизым налетом, то сбивались на бледные, еле заметные царапины. Сергей прочел:
Часы зари коричневым разливом.
Окрашивают небо за тюрьмой.
До умопомрачения лениво
За дверью ходит часовой...
И каждый день решетчатые блики
Мне солнце выстилает на стене,
И каждый день все новые улики
Жандармы предъявляют мне.
То я свалился с неба с парашютом,
То я взорвал, убил и сжег дотла..
И, высосанный голодом, как спрутом,
Стою я у дубового стола
Я вижу на столе игру жандармских пальцев,
Прикрою веки - ширь родных полей...
С печальным шелестом кружась в воздушном вальсе,
Ложатся листья на панель.
В Литве октябрь. В Калуге теперь тож
Кричат грачи по-прежнему горласто...
В овинах бубликами пахнет рожь. .
Эх, побывать бы там - и умереть, и баста!
Я сел на стул. В глазах разгул огней,
В ушах трезвон волшебных колоколен...
Ну ж, не томи, жандарм, давай скорей!
Кто вам сказал, что я сегодня болен
Я голоден - который час!..
Но я готов за милый край за синий
Собаку-Гитлера и суком ниже - вас
Повесить вон на той осине!
Жандарм! Ты глуп, как тысяча ослов!
Меня ты не поймешь, напрасно разум силя:
Как это я из всех на свете слов
Милей не знаю, чем - Россия!.."