Продолжаем публиковать материалы из цикла "ЖКХ и законы военного времени" (первая часть здесь). Во второй мы делимся воспоминаниями о блокаде бывшей сотрудницы Жилищного комитета Галины Филипповой.
Галине Алексеевне 11 марта исполнится 88 лет. Из них более 40 она проработала в жилищной сфере Ленинграда – Санкт-Петербурга. Прошла путь от выпускницы жилищно-коммунального техникума до начальника отдела капитального ремонта и технадзора Комитета по содержанию жилищного фонда (бывшее название Жилкома). Как написала в январе 1999 года местная многотиражка, Филиппова – «единственная женщина в когорте руководства КСЖФ, которая перенесла все тяготы ленинградской блокады» - девочка с семьей находилась в осажденном городе все 872 дня. В момент начала войны Галине Алексеевне было 7 лет, но многие события настолько врезались в память, словно произошли вчера.
« 22 июня 1941 года. Утро воскресенья, мы всей семьей дома. День очень солнечный. Большинство ленинградцев устремились за город. У нас в квартире широко открыты окна. На кушетке лежит младший брат моего папы Николай Поспелов. Он приехал в Ленинград для прохождения практики. Высокий, чернобровый, жизнерадостный. Николай лежит на кушетке и красивым, хорошо поставленным голосом поет. Даже мне, семилетней, понятно, что многие девчонки заглядываются на Николая. Вот и сейчас они собрались во дворе, слушают и ждут, когда он выйдет.
И вдруг из репродуктора голос заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Наркома Иностранных Дел В. М. Молотова: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…»
Война круто изменила нашу жизнь. Солнечный день мгновенно померк, в воздухе повисла угроза, дети во дворе будто это почуяли – все жались друг к другу, никакой суеты, шума, игр.
Дома тоже повисла тревога – все или молчали, или разговаривали вполголоса. Шкодить ни во дворе, ни дома не хотелось. Это у нас, детей войны, осталось, по-моему, навсегда, мы словно за один день все сразу повзрослели. Было ощущение, что жизнь стала «быстреть».
«Руслан и Людмила»
Помню отрывками, как провожали на фронт папиного брата Ивана. Был жаркий июльский день. Приехали на какое-то поле, кругом народ, собирается кучками-семьями, женщины и дети плачут, мужчины их успокаивают.
Дядя Ваня очень любил меня. В последний момент он побежал к какому-то ларьку и купил мне на прощание коробку конфет «Руслан и Людмила». Может быть, именно эти конфеты помогли мне выжить. Когда началась блокада, а она началась очень скоро – 8 сентября 1941 года, через 78 дней после начала войны, мама выдавала мне по одной конфетке в день, а позже – через день.
«Зажигалки»
Немцы во время бомбежек сбрасывали очень много зажигалок. Наверное, надеялись сжечь город дотла. Но не получалось. Все население, в том числе и дети, ловили эти зажигалки на чердаках и гасили в песке. На всех чердаках были установлены деревянные короба с песком, и мы специальными щипцами хватали эту зажигалку и в песке гасили. Кстати сказать, перед войной все население и дети проходили практические занятия. Людей учили, как обращаться с ранеными, как оказывать помощь, как пользоваться противогазами, которые сразу после объявления войны были розданы населению, и при этом в обязательном порядке мы должны были их носить.
В нашем доме на чердаке мама в один из дней начала помечать на стене мелом, сколько прилетело зажигалок. Ежедневно до 10 доходило. Представляете, какая была крыша! Потом, уже к концу войны управхоз мне дал тряпки (ветошь), олифу с суриком, я заткнула все дырки, и крыша долго не протекала.
Первая смерть
В нашем доме не было бомбоубежища, поэтому все жильцы были распределены по комнатам жилых квартир подвальных этажей, куда даже поставили для нас кровати. Жильцы должны были там укрываться на время воздушной тревоги.
В то время все окна в домах были заклеены полосками бумаг, все были обязаны обеспечивать светомаскировку (т.е. окна в вечернее время закрывались чем-то плотным). Начались бесконечные бомбежки. Был введен комендантский час. Электричество, водоснабжение отключилось. В декабре месяце встали все трамваи, и, по-моему, где-то у Казанского собора вагон так и простоял до восстановления движения в конце марта 1942 года.
Еще не началась зима, а я увидела, как на углу Невского проспекта упала довольно полная женщина и из кармана ее пальто торчала связка сухой травы. Тогда я даже не поняла, что случилось. Так я впервые стала свидетелем смерти человека.
Убежище
Дрова как-то сразу закончились, топить было нечем. Мама где-то купила буржуйку (это очень маленькая печка, сделанная из железа), мы ее поставили на кухне, а патрубок от буржуйки вставили в топку старой плиты. На плиту были положены какие-то доски, подстилки и на плите я спала вместе с мамой и это при том, что у мамы была открытая форма туберкулеза. Каждую неделю она ходила в тубдиспансер на углу Лиговского пр. и ул. Некрасова на процедуры.
В те квартиры в подвалах, где мы должны были укрываться на время воздушной тревоги, очень скоро никто не стал ходить, считали, что это бесполезно. Какой русский человек будет мотаться бесконечно туда-сюда? Но справедливости ради могу сказать, что в начале осени жильцы дома все-таки туда ходили, но вот, что мы там спали, не помню.
Помню, как женщины гурьбой стояли в открытых дверях и наблюдали, куда летят самолеты, а куда бомбы. Я хватала маму за подол и тащила внутрь. Моя мама была активной и бегала с другими бабами ловить ракетчиков: через дорогу, там сейчас находится администрация Центрального района, в то время это был госпиталь, предатели запускали ракеты, наводя фашистскую авиацию на цели.
Ракетчик запускал ракеты из-за дома №147 по Невскому проспекту, его вскоре поймали. Но он успел навести самолеты на цель и бомбы стали падать вокруг. Сначала разбомбили одну часть дома, которая была сзади нашего флигеля (здания почему-то называли «Комаровкой»), потом бомба упала на расстоянии одного метра от нашего дома, но никаких особенных повреждений в доме не произошло: вообще-то здание было построено для Александро-Невской Лавры, строили его, видимо, на совесть. Потом бомба попала в дом 147...
Голод и холод
И еще я помню эпизод в начале осени 1941 года. Однажды мама попросила принести ей сумку, дала мне ключи, и я побежала домой. Но прежде чем возвратиться, я достала из сумки губную помаду, намазала губы, посмотрелась в зеркальце, затем все тщательно стерла и только после этого отправилась обратно. Поскольку у матери была открытая форма туберкулеза, в доме соблюдались жесточайшие требования гигиены, но ради мгновения красоты я переступила это «табу». Впоследствии этот проступок не давал мне покоя почти всю жизнь.
Как мы прожили зиму 1941- 1942 годов и зиму 1942-1943 годов я до сих пор не могу понять. Первая блокадная зима – это постоянное чувство голода. Сначала были вылизаны все банки, стоявшие на полках, потом мама стала жарить какую-то гадость на олифе, которая была закуплена для ремонта перед войной. Все бы ничего, но чад от этой олифы был непереносимый.
Попытка эвакуации
Мы должны были эвакуироваться. Папу в числе первых назначили от штаба ВВС командиром отправляемого отряда – другими словами, колонны полуторок – эвакуируемых семей через только что открытую Дорогу жизни.
Мама собрала что было ценного – отрез бостона, какой-то кусочек шелка и еще какое-то барахло, упаковала в чемодан и зашила в парусину. Этот чемодан так и хранился в нашей семье зашитым много лет. Распаковали его только после смерти мамы. Отрез полуистлевшего бостона бережно продолжаю хранить – у меня не поднимается рука его выкинуть. На месте и чемодан – сердце сжимается, когда его видишь.
Но вернемся к моменту эвакуации. В назначенное время прибежал отец и объявил, что для нас не осталось места. Схватил мамины фетровые боты (она их купили перед войной – последний крик моды), и, вырвав из рук растерянной супруги, уехал.
Отцу было тогда 34 года. Он гордился своей черной шевелюрой. А когда вернулся после Ладоги – был весь седой. Он не любил рассказывать, что происходило при переходе. Об этом трудно говорить. Отец оказался очевидцем трагедии, когда под лед уходили машины с детьми то впереди, то сзади, и ничем нельзя было помочь.
На боты папа выменял на Большой земле кусочек конины и кулек муки. По тем временам это было спасение от голодной смерти. Из этой муки мама варила болтанку: вода, заправленная ложкой муки. Навсегда запомнила вкус этой самой вкусной еды на свете. Я тогда говорила, когда кончится война, стану есть только такую болтанку.
Мне случайно попались две архивные справки, из которых я узнала, что мой папа, постоянно обеспечивал транспортировку горючего и стройматериалов с левого берега озера на правый для строительства аэродромов. И, как было сказано в аттестационном листе о присвоении ему звания капитана: несмотря на все трудности, задания выполнял без потерь автотранспорта и людского состава. Но сам отец об этом тоже никогда не говорил.