Капа чувствовала, что она умирает. Затянувшаяся болезнь отняла последние силы, да и осенняя слякотная погода за окошком не придавала тепла её душе. Нынче вот улетели журавли. Она слышала, как поднялись они с ближнего болота и печально закурлыкали. Отдёрнула занавеску с окна, но промозглая и туманная мгла не позволила увидеть журавлиный клин, только гортанные крики вожака ещё долго слышались и тревожили, тревожили, будто звали с собой.
Едва забрезжил рассвет, она увидела, как с берёзок, отяжелевших от дождя, стекает последняя позолота. Серое и безучастное небо исходило холодным дождем. Капа даже поёжилась, хотя в доме было тепло. Леший рано истопил печку, закрыл трубу и забрался на печь, не боясь угара.
Отправляясь в школу, зашли попрощаться мальчики. Она каждого перекрестила и поцеловала, так она делала каждое утро, не зная уже, доживёт ли до обеда. Наказала слушаться учительницу и отца. Потом смотрела, как бегут они по тропинке через поле, как скрываются в перелеске.
«Что-то Галька не едет, давно ничего не слышно о ней, а ну как письмо пропало дорогой, надо бы телеграмму», - с отчаянием подумала она.
Галька, старшая дочь, уже не первый год жила в городе, домой ездила редко, и Капа все эти годы жила с предчувствием беды. Что-то ей подсказывало, что не всё у Гальки ладно, побыть бы вместе, сесть бы у печки, укрывшись одним одеялом, поплакать, поговорить, как раньше…
Галька приехала к обеду. Слушая её щебетание, Капа будто задремала, уносясь мыслями в свою собственную молодость, когда она, юная и тоненькая, будто берёзовая веточка, только-только окончила техникум и приехала сюда, на участок, встала на квартиру.
Как-то, возвращаясь ночью из клуба, остановилась посреди посёлка и замерла. Ночь звенела на разные голоса, откликалась на лай собак, на хруст снега под чьими-то торопливыми шагами; очерченная радужным кругом луна подмигивала многообещающе, и дорога змеилась лёгкой позёмкой.
И вдруг среди этого заколдованного молчания она услышала слова:
- Стоишь? Ждёшь кого? А не боишься?
Капа резко повернулась:
- А кого мне бояться? Уж не тебя ли?
- А хоть бы и меня. Что, старый я, что ли, что и бояться уж нечего?
- Да я не говорю, что старый.
- Вот и не говори, а то пожалеешь потом…
Ночной собеседник зашагал дальше, и только тут Капа догадалась, что это – лесник.
В деревне ему дали странное прозвище, Леший, впрочем – похож: лохматый, кряжистый, неразговорчивый.
Она тогда сразу вспомнила, что он в последнее время часто забегал к ним в контору: подцепит из ведра ковшик холодной воды прямо с льдинками, хлобыстнет залпом, оглядит всех исподлобья и, ни слова не говоря, уйдёт.
А ещё был с ним случай: на охоте медведицу убил, ошкурил и посадил в снег, будто человека. Все бегали дивиться, и Капа тоже бегала. Чудной…
Но после этой тропинки завьюженной, после этой радужной луны что-то переменилось в судьбе Капы. Будто до тех пор незрячее её сердце вдруг прозрело, прозрело и застучало, и начало твердить: Леший, Леший…
Капа знала, что он был женат и у них с женой подрастали дети, кажется, двое, и что жена его, Анна, опять ходила на сносях. Теперь Капа прислушивалась ко всему, что говорили о нём в посёлке, а говорили разное. Одно она поняла: не ладится у него что-то с женой, раз то и дело уходит он ночевать к матери.
А потом, Капа как теперь помнила этот день, привезли в магазин ситцу. Она с трудом открыла тяжёлую, уколоченную фанерками дверь магазина и сразу увидела его жену. Разрешившись от бремени, Анна похорошела на лицо, но осталась маленькой и толстенькой.
«Ну и лепёха», - как-то вскользь подумала Капа и протиснулась между бабами, пристраиваясь в самый хвост очереди. От Анны, однако, не ускользнул её насмешливый взгляд. Всё, о чём она только догадывалась, коротая ночи в холодной одинокой постели, около детской колыбельки, вдруг стало для неё непреложной явью.
Почти в бреду, выхватив у продавщицы нож, которым та кромсала глыбу маргарина, Анна ринулась в мешанину очереди. Завизжали бабы, тычась в углы, смерть расправила крылья и залетала по залу. И в этот миг Капа обеими руками схватилась за лезвие.
Сейчас, спустя столько лет, ей уже трудно было вспомнить, что почувствовала она, когда Анна дёрнула нож на себя. Вроде и больно не было, только ойкнули и прижались к стенам бабы, а она выскочила из магазина и, прижимая окровавленные руки к груди, помчалась к медичке. Та, подружка с детских лет, всё поняла сразу и обещала хода делу не давать.
Тем же вечером Капа сидела на кровати, прямо в подшитых валенках – и, укачивая, словно дитя, забинтованные туго-натуго свои руки-куклы, безутешно плакала. За стеной гремела ухватами хозяйка, и Капе чудилось, что та ворчит и ругает именно её.
Раздался стук в окно, а затем голоса в коридоре, визгливый – хозяйкин, а другой низкий, охрипший – тот, который она не спутала бы ни с каким другим.
Он ввалился в её комнату, холодный, раскрасневшийся, накинул на её плечи пальтишко, укутал голову шалью и увлек за собой. Она не сопротивлялась и ни о чём не спрашивала.
За углом дома стояла запряжённая лошадь. Он посадил её рядом с собой на охапку сена и погнал, погнал в свою родную деревню, на позор и на прощение.
Через месяц, когда её ладошки едва-едва покрылись розовой нежной кожицей, они сыграли свадьбу. Это было в деревне, на втором этаже его просторного дома. У неё свидетельницей была всё та же фельдшерица, а у него свидетеля не было совсем, он шутил, что в этом деле сам Бог ему свидетель.
В разгар торжества Капа на миг вывернулась из кольца его рук и шмыгнула вниз, на первый этаж, чтобы остыть, опомниться от счастья, причесать растрепавшиеся волосы.
И вдруг она увидела на скамеечке под лестницей маленькую девочку лет четырёх-пяти, в большом платке, повязанном вокруг шеи, в старых изношенных валенках – это была его дочь. Мелькнуло в голове: «Господи, да как же это она добрела-то сюда через заснеженное-то поле, как хоть её волки-то не съели?». Девчушка поправила платок и поднялась навстречу:
- Тётенька, позовите папу.
Капа поперхнулась хлынувшим в горло холодным воздухом:
- Сейчас…Я сейчас…позову…
Она взбежала вверх по лестнице и, пока он ничего не заметил, подошла к матери и махнула только:
- Там…
Мать всё поняла, засеменила вниз по лестнице. Потом вернулась, положила в передник сколько-то кусков пирога, карамелек, каких-то петушков, напеченных из теста, и опять поспешила вниз.
Свадьба ещё долго пела и плясала, а у Капы всё стояла и стояла перед глазами эта маленькая девочка в материнском платке, повязанном вокруг шеи.
Уже тогда она поняла, что чуда не произойдёт и что семейного счастья у неё не будет.
Нет, конечно, были у них и счастливые дни, и жаркие ночи, но только прогорело всё очень быстро. Да и Господь им посылал одно испытание за другим.
Первая дочка умерла от воспаления лёгких, сгорела как свечечка. Капа, сидя на самом краю больничной койки, долго отогревала своими губами пальцы её остывающих рук, пока не подошёл доктор и насильно не увёл её к себе.
А потом Капа несла дочку домой через лес, положив маленькое тельце в полотенце, перевязанное через плечо. Горькая ноша камнем давила на грудь. Сияло солнышко, кричали птицы, готовясь к отлёту, а у неё перед глазами вилась та заснеженная тропинка под радужной луной, где она встретила все свои настоящие и грядущие несчастья.
Второго ребёнка погубили глисты. Они пошли горлом и, как сказала ей бабка, задушили младенца. Капа верила и не верила в это, считая всё, что происходит с ней, Божьей карой.
Третья девочка сгорела в лесу. Леший взял её с собой за черникой, уставшую, посадил на моховую кочку, нарвал ей веток прямо с ягодами и развел костёр от комаров, а сам начал собирать, удаляясь от огня. Когда услышал крик, побежал на голос и вдруг понял, что ушёл слишком далеко.
Увидел катящийся навстречу ему клубок пламени и закричал:
- Падай, падай, катайся по земле!
Но обезумевший от боли ребёнок не слышал его – и бежал, бежал, пока были силы. Почти безжизненное тельце принёс Леший в деревню, к вечеру девочка умерла.
За одну ночь он превратился тогда в дряхлого старика. Колючий иней выбелил его голову, походка стала тяжёлой, шаркающей. Он всё реже уходил в лес и возвращался почти без добычи. Удача покинула его.
К следующей весне Капа опять родила девочку, ту самую Гальку, которая и положила конец их несчастьям.
Но Леший, привыкший жить в ожидании беды, так и не оправился. Он всё чаще забирался на печку и лежал там вниз лицом, бесполезно было тревожить его в эти минуты. Сверкнет глазами, полными ненависти, и укроется поплотнее полушубком, будто и летом ему было холодно.
Капа же продолжала рожать ему детей – теперь уже мальчишек. Она не успевала поправляться и, со временем, совсем высохла, стала сама себе напоминать драную кошку с беззубым ртом. Она начала всего бояться: и глядеться в зеркало, и видеть своё отражение в глазах Лешего. Главное: она боялась, что не сумеет поднять детей. Душа её ещё сопротивлялась наступающей болезни, она твердила себе: «Не сдавайся! Живи!». Но плоть всё чаще отзывалась нестерпимой болью.
Она перестала вставать и ничего уже от жизни не ждала. Только вот Гальку, чтобы оставить ей свой материнский наказ: никогда не любить женатого и не отнимать у детей отца.
Но сказать это Капа так и не успела, умерла к утру, не приходя в сознание.
На похороны приехал дочкин хахаль. Глядя, как он увивается вокруг молодой и здоровой Гальки, Леший спросил напрямки:
- У тебя своя-то семья есть?
Но, увидев, как воровато забегали глаза хахаля, обречённо махнул рукой.
Дорогие читатели! Благодарю за лайки, комментарии и репосты!