Сенокос в то лето закончился удивительно рано – с погодой повезло, почти месяц не выпало ни одной капли дождя. Да и люди старались из последних кишок, торопились уложить в сараи то, что Бог послал. О своей скотине и не помышляли, старались до верху набить колхозные сараи. Ребятишки со всей деревни уминали зарод, чтобы сено легло плотными душистыми пластами. И вот управились. Молодёжь радовалась этому больше всего – будет теперь время и погулять, и выспаться. А то, бывало, после беседы, напровожавшись до петухов, вальнутся все вповалку в сеновал, глаз закрыть не успеют, как дядя Саша Бычков, бригадир, идёт будить, чтобы шли косить до чаю.
Жаркой ночью на Казанскую, когда небо обложила со всех сторон тяжёлая чёрная туча, а небо уже вспарывали близкие молнии, Андрюшка и Вера сидели под душистым стогом сена и мечтали о своей дальнейшей счастливой жизни.
Они никуда не спешили – сенокос закончился, и завтра всех ждал заслуженный выходной – гулянье в соседней деревне, гармошка, песни и пляски до утра.
Андрюшка ловко управлялся с лошадями, а вот говорить так же ловко не умел, поэтому спотыкался на каждом слове, путаясь и краснея, когда твердил Вере о скорой свадьбе, объяснял, как он устроит их семейную жизнь, какой красивый построит дом, какие высокие вырастут около этого дома яблони…
- Это, чтобы наши детки не лазили по чужим огородам, нехорошо по чужим, правда, Вера? – спрашивал он, заглядывая в любимые серые глаза.
А Вера, удерживаясь изо всех сил, хранила тайну, тайну, которой она очень хотела, но не могла поделиться с Андрюшкой. Она ждала ребёнка. Их трепетные встречи в стогах не прошли бесследно. Вера знала, как Андрюшка обрадуется этой вести, как зацелует её, как до утра, словно чумной, будет носить на руках. И она хотела всего этого, но боялась, боялась гнева матери, шёпота за спиной, косых взглядов деревенских сплетниц, боялась войти в дом свекрови с животом. А потому и обдумала вместо гулянья в Казанскую бежать в город, где жила бывшая врачиха, помогавшая многим деревенским бабам избавиться от нежелательной беременности.
Распрощавшись с Андрюшкой и подождав, пока он скроется из вида, Вера положила в корзинку яиц и новый платок, который когда-то подарила ей тётка, и стрелой полетела по лесной дороге. С обеих сторон дорогу обступали деревья, они цепляли Веру за рукава кофты, больно хлестали по лицу, качали макушками ели, шумя тяжело и надрывно. Вера защищалась, как могла, отмахивалась и, размазывая по щекам слёзы, бежала дальше…
Врачиха ни о чём не расспрашивала Веру, а согрев наскоро воду, прямо на кухонном столе своей городской квартиры исполнила Верину просьбу.
Домой Вера уже не бежала, а брела, дорога показалась вдвое длиннее, а пустая корзинка камнем давила на руку.
Будто воровка, она прокралась в чулан и, совершенно опустошённая, обессилевшая, упала на кровать. В голове шумело, губы высохли и запеклись, сердце громко стучало, готовое выпрыгнуть из груди.
Едва забрезжило, в проеме двери появилось хмурое лицо матери:
- Где ты шлялась весь день? Андрюшка сто раз приходил, все пороги обил.
Не получив ответа, она махнула рукой и ушла на кухню греметь ухватами. Вере хотелось крикнуть: «Мама, постой!». Хотелось припасть к груди и всё ей рассказать, но она не смогла, не было между нею и матерью того душевного тепла, которое располагало бы к откровенности.
Вечером она с трудом поднялась, долго приводила себя в порядок и, наконец, решилась пойти повидаться с Андрюшкой. Но в условленном месте у реки его не было. Вера побродила вдоль берега, потянулась к отмели и сорвала пучок купавок. У нее вдруг закружилась голова, всё поплыло перед глазами, и Вера почувствовала, что силы покидают её. Она вернулась домой, легла в горнице и настежь раскрыла окно. Не уснула, а будто провалилась в какую-то чёрную страшную яму…
А утром, проснувшись, увидела на своём окошке букет, вернее, пучок травы, который в народе именуют кукушкиными слезками.
От людей на деревне не спрячешься, это верно, деревня всегда всё знает и судит строго. Вот и ей на горе отыскался праведник, донес Андрюшке о том, куда она бегала в Казанскую. Больше он на берег так ни разу и не пришёл.
По осени он женился на соседской дебелой девице Граньке. Когда поехали молодые к росписи, Вера стояла в толпе деревенских зевак и шептала про себя:
- Остановись, посмотри, я прежняя… Что же ты губишь и себя, и меня?
В какой-то миг ей даже почудилось, что он услышал её, оглянулся, а потом с ещё большим остервенением стегнул лошадей…
А вскоре вихрем налетела война, закружила человеческие жизни, будто пёрышки на ветру. Один за другим уходили из деревни мужики, ушёл и Андрей. Гранька, как и водится, голосила, провожая его до околицы, а по осени родила мальчика, но не уберегла, играл он на берегу пруда, скатился и утонул.
Андрей вернулся домой следующей весной, весь израненный, изувеченный, без ноги. Долго болел, таял на глазах, будто ни за что не хотел возвращаться к жизни. Вот тогда-то измученные бедами, замордованные непосильной работой и зачастившими в деревню похоронками бабы зароптали:
- Это Верка ему сделала! У, змеюка…
Стала Вера не рада белому свету, хоть волком вой…
Решение пришло неожиданно – получила письмо от старшей сестры, которая работала на одной из комсомольских строек, и захотелось уехать подальше от деревни, к сестре, чтобы никогда больше не встретить его, который не захотел понять и простить. Собрала в узлы нехитрые пожитки, вышла на дорогу и села сторожить попутную машину. Услышала за спиной сначала надрывное дыхание, а потом и голос, голос, который столько раз кричал ей во сне: «Куда же ты? Верни…и…и…сь…». Вера оглянулась.
- Не уезжай! Ты же ни при чём, я знаю. Не мучайся понапрасну… Дуры бабы, что их слушать…
Но Вера уехала. Взяла себе племянницу на воспитание и стала жить. В деревню больше не приезжала, даже на похороны родителей. Правда, из приходивших, хоть и редко, деревенских писем она знала, что Гранька родила Андрею еще двух сыновей. А потом, через годы, пришла весть о том, что Андрей потерял и второго своего сына, погиб его Николай в Афганистане. Граня не пережила такого удара, следом за сыном схоронил Андрей и её. Жил он теперь в семье младшего сына Стёпки, шалопая и пьяницы. Когда попадала ему шлея под хвост, мог и из дома что угодно утащить, спрятать и продать. Порой тряс одряхлевшего Андрея, требовал у него пенсию на пропой.
Вера жалела Андрея, сочувствовала ему издалека, но никогда не возникала у нее мысль поехать и забрать его к себе, видно, крепко солёными были те кукушкины слёзки.
А этой весной она почувствовала недомогание, ослабела как-то разом, одряхлела душой и телом, стали посещать её дурные мысли о смерти. Думала о ней спокойно, без отчаяния, и то хорошо, дал Господь полную чашу испить, временами была та чаша нестерпимо горькой, а временами и очень даже ничего. Одно только мучило Веру – хотелось ей лечь в родную землю. «Да ведь не увезут, поди, - думала она. – Далеко. Да и дорого теперь все это».
И придумала она хитрость – поехать на родину, будто бы погостить, да там и помереть. Похоронит кто-нибудь, поверх земли не оставят. Стала уговаривать внучку, дочку своей приёмной дочери Марины, поехать с ней на лето в деревню. Внучка Настя оканчивала третий курс института, готовилась стать докторшей, бабушку свою любила и секреты свои только ей доверяла.
Вера даже забеспокоилась, когда Настя так легко согласилась с её предложением, озарилась вся, заговорила каким-то таинственным шёпотом:
- Бабуля, как здорово ты всё придумала! Мы будем спать на сеновале, есть землянику и купаться в росе…
Вера только улыбнулась своим тревогам.
Списались с бывшими соседями, выговорили комнатку, согласовали цену за жильё, вернее, получили отказ от какой бы то ни было платы; бывшая Верина подруга жила одна в просторном доме и приглашала их пожить за так, для повады.
Деревенский воздух взбодрил Веру. Она впервые за последнее время вновь почувствовала в себе силы. Навестила немногих оставшихся в живых знакомых, поднялась даже в гору и добрела до кладбища, присмотрела себе место рядом с родителями. Постояла около могилы Грани, подивилась добротному памятнику, вздрогнуло и забилось сердце, когда увидела рядом свежую могилу в венках.
- Неужели Андрей? Не может быть, я бы почувствовала…
Вернувшись, поинтересовалась у подруги. Та сказала, что памятник Гране поставил Стёпкин сын, стал он в городе большим человеком, ездит в деревню на дорогой машине, а деду нанял сиделку, ухаживает она теперь за Андреем, так как сам-то Стёпка сгинул. Пили с мужиками на берегу всё того же пруда, да и почудилось Стёпке что-то, может, братишка утонувший, может, ещё что. Только забрёл он по грудь и стал звать:
- Иди сюда… Иди…
А сам всё глубже, глубже. Так и ушёл. На глазах у всех ушёл, а сделать ничего не успели.
- Видела, поди, свежую-то могилу рядом с Граней…
Прогостили так они в деревне всё лето, и пришло время уезжать обратно. Вера о смерти и думать перестала. Вышла на крылечко попрощаться с деревней, села на ступеньку, вглядываясь в дальний конец улицы, дивясь приближавшейся к ней странной паре. Седой старик в распахнутой рубахе, сильно припадающий на модную трость, и её Настя, красивая тоненькая Настя, оживленно болтающая с этим обросшим щетиной стариком, который свободной рукой то и дело обнимает её за талию, а ей хоть бы хны.
Такое нахальство просто вывело Веру из себя. Пытаясь подняться, она ухватилась за перила крыльца.
- Сиди, бабуля, сиди! – взмолилась Настя и бросилась ей на помощь.
- Здравствуй, Вера! – весело произнёс старик, будто только вчера расставшийся с ней у соседней калитки. – А я вот свататься к тебе пришёл!
- Ко мне? Не поздно ли?
- Да нет, ты не поняла. Я пришёл сватать твою Настю за Степанова сына.
Вера на миг задохнулась, ей захотелось закричать, заплакать: «Нет! Не бывать этому!» Но она удержалась.
- А где же твой жених? Небось, кукушкины слёзки собирает…
- Да нет, в городе он, работает, бизнес у него, понимаешь ли, оставить нельзя. Завтра он приедет. Вы только дождитесь его, обо всём и договоримся. Хотя особо-то и договариваться нечего, раз они меж собой без нас договорились.
Вера, как от удара, заслонилась рукой. Настя сунула ей под язык таблетку, усаживая на ступеньку, гладила по руке и приговаривала:
- У вас с дедом Андреем внук, ой, что я говорю, правнук будет. Ты только не умирай, поживи ещё. На следующее лето я тебя опять сюда привезу. Правда, дед?
Андрей молчал и улыбался.
Ночью Вере не спалось. Она лежала с открытыми глазами и думала о превратностях судьбы, о том, что вот взял Господь их с Андреем за руки и повёл по жизни. Соединиться не позволил, но и прочь не отпустил. А когда отпустил, уйти стало невозможно…
- Ну и ладно, - шептала в ночи Вера, - я много слёз выплакала, значит, Насте меньше осталось.
Дорогие читатели! Благодарю за лайки и комментарии!
Делитесь моими рассказами в ваших соцсетях, нажав на стрелочку внизу публикации. Для меня это очень важно.