Почти всю жизнь я вижу повторяющиеся сны. Этот – один из таких.
Я записываю сны в виде историй и выкладываю в Интернет, потому что верю: подсознание – лучший рассказчик в мире. И что сны не приходят просто так.
Особенно те, которые повторяются.
Конец привычного света настал из-за бешено развившейся мутации, от которой животные и некоторые люди начали превращаться в «улучшенную версию себя». Большинство воспринимало такие формы жизни аналогично зомби и стреляло на поражение, а кто-то добровольно становился отшельником и уходил жить в дебри леса. Таких людей больше никогда не видели живыми, но и мёртвыми тоже.
Человечество приспособилось к выживанию в маленьких группках по 30-50 человек. Наше братство оккупировало старый торговый центр и проводило остаток жизни там. У нас было налажено всё: от производства до торговли с соседним селением. Даже организовано какое-то подобие научного центра – в единственном лице нашей докторки. Она изучала природу мутаций, чтобы вернуть прежнюю жизнь или помочь приспособиться к этой.
Сперва мы понимали, зачем ей это было нужно. Потом забыли и забили. Хотя она просила нас брать её с нами в походы, скоро это стало опасно – она частенько задерживалась в местах, которые мы считали гиблыми. Нам было несподручно её защищать.
Все люди в братстве, кажется, смирились с тем, что это сообщество из 30-ти с лишним человек – последняя семья в их жизни. Кто-то от этого стал даже счастливее, чем в «доапокалиптические» годы. Я же прожил в братстве уже лет 10 (всего мне было около 30) и за это время успел принять самое важное решение в жизни – не заводить семью.
Может, я бы устал от холостяцкой жизни через пару лет, как предрекал старейшина. Может, я бы женился на ком-то из другой деревни.
Меня привлекала только одна женщина из всех, которые окружали меня в этом лагере – та самая докторка. И то… Я не был уверен, что это любовь. Казалось, в 30 лет уже нет смысла думать о любви – в этом возрасте принимаются только сознательные решения "быть вместе" или "не быть". Если бы я женился на этой женщине, не из-за страсти. Просто я понимал её и любил наблюдать, как она думает. Хотя она вряд ли знала обо мне столько же, сколько я знал о ней, но всё равно… я поддерживал её.
К счастью (или сожалению), она тоже не интересовалась семьёй.
Одним утром на вылазку за припасами и на осмотр местности собрались пять человек, включая меня. Мы стояли уже возле выхода, когда докторка подошла к нам и обратилась к старшему в отряде примерно с такими словами:
– …Я знаю, как помочь! Мне нужно только пойти с вами, чтобы взять образец…
– Объясни нам, что брать – мы возьмём, – ответил старший.
– Нет, вы всё равно не поймёте… Это сложная структура, проводить анализы надо будет на месте.
– То есть там же?
– Да.
– Ну нет, это никак не пойдёт! Ты остаёшься дома.
– Но…
– Никаких «но»!
Старший ушёл, за ним вся команда. Докторка цеплялась ко всем и умоляла взять её с собой.
Потом подошла ко мне и посмотрела в глаза:
– Пожалуйста…
Я не мог понять, почему остальные не хотят ей помогать. Почему люди воспринимают этот абсолютно не враждебный им мир как зло во плоти?… С каких пор надежды на разгадку спонтанной мутации не осталось?
Может, передо мной сейчас стоит последняя надежда привести мир к прежнему виду. Я не понимал, почему в неё никто не верил.
– Хорошо, пойдём, – сказал я.
Докторка кинулась обнимать меня и мигом побежала за дорожным костюмом.
Братва рычала на меня за то, что я решил взять с собой докторку. Но я сказал, что сам буду нести за неё ответственность и присмотрю, чтобы тропа науки не увела совсем уж далеко. Я чувствовал, что докторка была мне благодарна. И что остальные оценили мой жест как романтический поступок, и она тоже об этом догадывалась – почти всю дорогу молчала.
Наш отрядец вышел к хижине, в которую мы практически не заходили. Если и был тут кто из людей, то минимум года 2-3 назад, а то и все 5.
На сломанном деревце возле дома выл варварски насажен труп то ли белки, то ли собаки – после мутации мы так и не привыкли пользоваться какими-то особенными определениями.
Отряд вздохнул – обычно зверьё не нападает на себе подобных, особенно так яростно. Честно, мы ни разу не видели, чтобы звери в этих лесах охотились друг на друга.
– Это человеческая работа? – присел рядом со мной старший, пока я рассматривал тело, встав на одно колено.
Я не успел ответить, потому что подошла докторка и тыкнула в труп длинную иглу с рукоятью, напоминающую пистолет.
– Что ты делаешь?! – закричали наши.
– Беру пробу, – холодно ответила она.
Мы, хоть и были по-своему животными, восприняли это как надругательство над телом. Ничего ей не высказали, но восприняли – и это чувствовалось по команде.
Если это сделали люди, то такие, которых нам следовало опасаться больше, чем зверей. Я на секунду почувствовал пробежавший холодок по спине – мне надо было защитить… её. Кто бы там что ни говорил в отряде, а я должен был привести её обратно целой и невредимой.
Я решил, что, как только мы вернемся, я тем же вечером признаюсь ей.
Докторка вернулась в хижину, пока остальные прочёсывали пустырь вокруг хижины на предмет полезных вещей. С нами пошёл старший отряда – человек лет 27, младше меня, но я был готов ему подчиняться. Старейшина уже давно, лет 5 хочет сделать меня командиром отряда. Я всегда отвечал ему, что не рвусь до власти. Он тоже отвечает одними и теми же словами: «ты, может, и не рвёшься, но ты нужен нам, потому что такого опыта, как у тебя, ни у кого здесь нет! Ты можешь не хотеть, но командира назначают, он сам никогда не вызывается». Я понимаю его. Тем не менее он никогда не настаивает, а я никогда не прихожу к нему с согласием.
Втроём в деревянной заплесневевшей хижине мы пробыли недолго. Докторка долго изучала какой-то предмет и сверяла с анализами, взятыми у трупа недобелки. Она ещё раз ткнула иголкой в какой-то предмет, который нашла по дороге, и потом удивлённо вздохнула.
– Что-то нашла? – поинтересовался старший, который был рядом.
– Это… – докторка не могла выговорить. – Это же… ключ ко всему.
Она показала какой-то кусочек металла, который был похож на осколок слюдяной породы – продолговатый и будто составлен из толстых волос, плотно сжатых друг с другом.
– Что это? – спросил я.
– Плоть единорога. Он может…
– Невозможно! – выкрикнул старший.
– …может быть разгадкой к тому, как появилась мутация. Этот образец… содержит чистейшую информацию об изменениях генного кода в теле лошади и… о превращении в нечто иное. Я смогу отделить эту информацию от…
Она замолчала, уставившись в одну точку.
Я знал – она задумала что-то, что братве не понравится. Видел этот взгляд много раз перед тем, как она саботировала очередную вылазку.
– Тебе что-то нужно? – спросил я, не дожидаясь.
– Он, возможно, ещё здесь, – она подняла глаза. – Этот… зверь, чем бы он ни был. Мне нужно достать его!
– Исключено! – буркнул старший.
– Но тогда мы сможем синтезировать генный код и понять, что произошло…
– Это невозможно! Я не отпущу своих людей только потому, что ты решила провести эксперимент.
– Но он сбежит! Возможно, мы никогда его не найдём...
– Я своё слово сказал.
Старший вышел из хижины. Наверняка собирает отряд в обратный путь.
На лице докторки присутствовало выражение, которое бывает после того, как вдруг ожившую надежду грубо отобрали и забили камнями при тебе же.
Я подошёл к ней и негромко спросил:
– Как оно выглядит?
Её надежда превратилась в крохотный шанс.
– Как серебряная лошадь.
Казалось, она собиралась сказать что-то ещё, но передумала.
Старший позвал отряд в обратный путь. Когда все собрались на лужайке перед входом, я объявил, что иду с докторкой искать это существо.
Меня встретили не ушатом помоев и поборок в мою сторону, как я ожидал, а молчанием. Кто-то сплюнул и сказал:
– Во што любовь с мужиком сделала, мозги набекрень-то…
Остальные отвернулись и пошли обратно к лагерю. Я чувствовал, что они такой «подставы» от меня не ожидали, но я знал, что ребята остынут дня через 3. Стоит только посидеть, поговорить с ними по душам у костра пару вечеров.
На обратном пути мы с докторкой не отставали от остальных. Все шли смурные и говорить никому не хотелось. Только перед самым входом в торговый центр я заметил в другой стороне от лагеря какое-то животное, крупнее собаки, с серебряным отливом.
Я понял, что это, возможно, моя последняя встреча с братвой. Поэтому я посмотрел на них… и вдруг испытал то же чувство, когда хоронил отца после «конца света».
Я кивнул головой докторке в сторону животного и мы ушли, не оглядываясь. Женщина сжалась в комок и обняла себя руками – бедная, всеми гонимая.
Конь от меня совсем не убегал. Наоборот, будто ждал моего прихода. Он был без рога, зато и правда серебристый, как металл. Перед самым концом я быстро достал топор и замахнулся…
На этом сон кончился. В момент появления топора я уже не контролировала персонажа, а только смотрела за ним будто от третьего лица.
Примечательно, что этот мир изначально не враждебен людям. Он просто изменился, мутировал – а те, кто не хотел воспринимать его, откатились назад по эволюционной лестнице. Моего герой, одного из таких «откатышей», я попыталась сделать настолько человечным, насколько это позволял сюжет сна. При чрезмерном вмешательстве я просыпаюсь.