========== Глава 1. The Cure ==========

Комментарий к Глава 1. The Cure

  Первая встреча Шамана и Падали, после того как последний вернулся с Изнанки.

- Вы ещё не срамши, а мы уже пожрамши, - Падаль гыкает, встречая в дверях Крысятника, его обитателей, один из которых Синий, - сорян, мастер, по татухами на меня сегодня точно отбой.

Пад проскальзывает между состайникам и бодро так идёт в сторону гамака, аккуратно обходя спальники. Подошва кед не липнет к полу, не раздается этого специфического звука и это охуенно странно. Впрочем, ведь все, что происходит, оно конечно же к лучшему?

Хуюдшему. 

Падаль в такое не верит. Он пальцами ощупывает выдранные с мясом пуговицы, некоторые висят грустно на остатках ниток. Хуйня, короче.

Парень забирается в гамак, вместе с кедами, разувается уже внутри, прячет кеды в ветошь, сам цепляет свои швейные принадлежности, копошится в коробочке с пуговицами, выбирает самые крупные и методично пришивает новые, по рубцам на месте старых. Пару раз прокалывает себе палец, матюкается, но продолжает это бравое дело, не отвлекаясь на остальных. И так шить приходится мордой впритык к ткани, пытаясь не угодить себе иглой в глаз. Иначе получится как оливка на зубочистке. Человеческая оливка. Наверное, если бы гиганты или циклопы существовали, они бы пили коктейли именно так.

- Мне пожалуйста дьявольский мартини с человеческим глазиком, зеленым как оливка, - Пад мурлычет себе это под нос и смеётся, представляя жеманного циклопа в одной только набедренной повязке и с кучей монет, что при каждом движении его мускулистых ног и с покачивания мощной задницы, мелодично звенят.

Гыкает, сам с собой, не обращая внимания и ее прислушиваясь, к тому что происходит в стайной. Вроде никто не визжит, никого не режут, ну вот и ладушки. Вот и замечательно.

Он заканчивает свое ювелирное рукоделие, прячет нитки с иглами и закрывает гамак, изнутри, на все пуговицы, до самого верха, ради чего приходится в этом самом гамаке встать и проявить чудеса эквилибристики для несведущего в подвесном жилье человека. Или нелюдя.

- Интересно, есть нежить, которая живёт в гамаках? Вампиры вроде как перекидываются мышами, спят вниз головой, это что-то определенно близкое, - Пад роняется вниз на ветошь спиной, закрывает глаза и вслепую нашаривает плеер. Скармливает ему туда кассету с The Cure и вытаскивает недовязанный свитер. Все эти нитки, петли, спицы и леску между ними. Разваливается полулёжа и принимается за вязание. Надо бы побыстрее разобраться с этим заказом, подарком, просьбой? Да хуй знает, вряд ли от Мака ему что-то перепадёт, но отказать было нереально, даже при самых дурных обстоятельствах.

Пад дрыгает голой ступней в неспешный такт музыки и уходит в медитативное для себя занятие, накидывания петель. Что повторяется раз от раза, почти как перебор четок.

***

Шаман приоткрыл один глаз. Никак, святым духом питается, а завтраки он из чистого принципа пропускал - ещё слишком вялый, чтобы бросаться на кого-то с вилкой по старой крысиной традиции, да и какие вилки, когда на завтрак чаще всего дурацкие каши, которых он терпеть не мог?

Он подползает к Падали и заглядывает в гамак. Не послышалось - старик Роберт похрипывал из чужих наушников, а такое Шаман обычно старался не пропускать.

- Я к тебе прилунюсь, хэй? - Шаман щурится раскосым глазом и криво улыбается, демонстрируя крайнее дружелюбие.

Как Шаман умудрился просунуть свою патлатую голову в закрытый гамак, это буквально вопрос жизни и смерти, этого вечера и века, но Пад решил, что промежутки между петлями и пуговицами большие. И в Шамане есть что-то от рода кошачьих, которые вообще превращаются в жидкость.

В итоге в голове выстраивается цепочка Шаман = жидкость, Пад тихо ржет и вытащив из уха наушник, кивает на прозвучавший вопрос.

- Падай, каэшн.

Он тянется вперёд, до петель, расстегивает, потому что даже если этот азиат симпатичной наружности и близок к прониканию и просачиванию внутрь закрытых объектов, то не в случае с гамаком, а Пад его только зашил.

- Застегни только потом обратно, - Падаль руку Шаману подаёт, для упора и на себя тянет, чтоб забраться было легче. Чудеса эквилибристики и вестибулярного аппарата, это привычки и умение Падали, всех остальных приходится учить жить и забираться в его висячий дома так, шоб не пездякнулся обратно мордой об пол. Пад так пару раз делал, дюже неприятно.

Шаман заваливается рядом и не подает особых признаков жизни, по крайней мере активных. Падаль протягивает ему второй наушник и оставляет в возможной музыкальной нирване, хрен его знает, что за мысли происходят в этой патлатой голове.

Шаман влезает внутрь (вползает рептилией, стараясь деликатно свернуться в клубок на чужом лежбище), не мешая его обладателю настолько максимально, насколько можно в столь тесном и нестабильном пространстве. 

Рука Шамана невидяще тянется к застежкам и закрывает брюзжащему рассвету доступ в гамак, пока её хозяин чиллит, блаженно втыкаясь в наушник. Рядом чужие (или родные, учитывая их состайность) тощие крысиные телеса, в ушах конечно не Disintegration, но всё же родные the Cure. Хорошо до безобразия. Можно даже нагло положить лапу на чужое впалое брюхо и ткнуться носом в плечо - вряд ли кто возражать будет, это же Падаль - не строящий из себя "я не такая, я жду трамвая" кисейную барышню, а свой в доску чувак. Он постукивает спицами - милое дело, которое скорее можно было бы ожидать от иного представителя Птиц, но чем бы Крыс не тешился - лишь бы сам не вешался.

У Падали в голове сейчас мифические миры и оливка из человеческих глаз, но он в принципе любит фентези и всякое такое представлять. Даже, не то чтобы любит, оно просто само лезет в голову и хрен ты от него избавишься, это как один единственный комар в летнюю ночь, которого абсолютно невозможно поймать, а он все жужжит и жужжит, тоненько так, пискляво, прозрачными крылышками быстро двигая.

Падаль поджимает губы, пробегается пальцами по уже связанному. Хорошо, что спицы толстые, нитки тоже. Получается, этакая рыболовная сеть для Македонского. Зато и вяжется куда быстрее, с тонкими нитками, Падаль бы только переднюю часть вязал с пару дней. До уровня виртуозности Спицы, ему, конечно, далековато, но у нее красота получается, а у него - авангардное искусство!

И надо это искусство продолжать, чем парень и занимается.

- Я бы предложил выпить с утреца, но ты не жрал и тебя либо развезет, либо ты откажешься, - Пад руку одну убирает от спиц, тянет подушку, Шаму под шею и бошку уложить, так удобнее. Он знает, он сам первые два месяца не понимал, как в этом всем сидеть и спать.

Очень интересно, но нихрена, как говорится, непонятно. Все качается и шевелится, пока не додумался до дополнительных поддерживающих петель, да вниз на днище ухерачить, то ли столешницу, то ли ещё что, а сверху все забросать ветошью, благо дело, в

ней никогда не было недостатка. За прачечной следят хуево, оставляя там мешки с тканями по хозяйству. А все за чем плохо следят, Падаль пиздит и несёт в гамак, особенно, если оно мягкое и из него можно свой висячий дом сделать ещё комфортнее.

Руки возвращаются обратно к спицами, перед этим пальцами по шейным побрякушкам состайника пробегаясь, на поиск новых, неизведанных текстур, бусин и шнурков.

Азиат приоткрывает один глаз и усмехается:

- Смотря зачем пить. И что именно. К тому же, я тут только с утра накурился, я думаю нет смысла отказываться. Опять же, смотря зачем пить.

Шаману в гамаке классно. Он бы ещё ноги в нём вытянул, чтобы торчали из прорезей наверху, но не был до конца уверен, что вся конструкция достаточно прочна. По крайней мере для двоих - будь Шаман хоть трижды дрыщом, он не помнил, чтобы Падаль проводил специальный краш-тест своего лежбища на предмет выяснения максимального веса, которое оно сможет выдержать. Чтобы как в лифтах написать сверху: "рассчитано на столько-то человек, максимальный вес столько-то килограмм". Хотя было бы прикольно, наверное. Особенно понаблюдать за этим.

Чужие пальцы шуршат в волосах короткое время. Парень не совсем понимает, что это было, и немного удивляется - его волосы редко кто трогал, за исключением драк. В "мирное время" парнем обычно это расценивалось как жест весьма интимный, а потому, будь Пад хоть четырежды "своим в доску" - хоть в дубовую, хоть в сосновую, хоть в эбеновую, мать его растак - это было внезапно.

- Только алкоголикам нужен повод для утреннего возлияния коньяком! - Падаль тихо ржёт, - а мы, то ли аристократы, то ли дегенераты, чтобы можно было этому алкогольному возлиянию с утра пораньше без какого либо повода, просто потому что захотелось и оно есть в наличии!

Пад улыбается.

- Ну и потому что у меня есть непочатая бутылка прямиком от Летуна женской наружности и характеру ядреного, - последнее он произносит, с такой, очень специфической интонацией. Из серии "баба она конечно ебнутая, но красивая".

Шаман рядом весь напрягается.

- Шам, ты чего? - Пад даже петлю не накидывает новую на спицах, зависая. Вроде ничего такого не сделал, чо за напряг? Мож услышал чо? Вспомнил? Может в гамаке новое ебало просунулось, а Пад и не заметил?

Да не, глупости какие.

На вопрос Падали Шаман не отвечает, качая головой (благополучно забыв, что он этого, скорее всего, не видит). Сложно было объяснить то, что такие вроде, ни к чему не обязывающие вещи, имеют для тебя определенные коннотации. И пока тот же Гибрид вовсю ходит по Дому с транспарантами "Я ПИДОР", Шаман осторожничает и отчаянно избегает всех вопросов, касаемых его нестандартных предпочтений. Ему хватало нестандартности в своём лице (буквально). Хоть и хотелось, на самом деле, ходить свободно как Гибрид, а получилось только тихо и немного нервно рассмеяться.

- Отец мне говорил, что его мать, по фамилии Хан, до вторжения в Корею братских народов СССР и США была очень даже благородных кровей. Но я походу всё-таки второй вариант. С латентным алкоголизмом.

Шаман умолчал об одном - когда он пил, по его собственным наблюдениям, всегда что-то происходило. Иногда он специально напивался: чтобы потанцевать, чтобы закадрить, чтобы песни горланить. А отсутствие цели включало Великий Рандом, после которого случался такой "бадабум", что ЛиЛу Даллас не снилось. Так что вопрос "зачем пьём?" от Шамана был скорее из серии "что день грядущий нам готовит?".

- Откупоривай. Что мы, зря тут сховались, в самом деле? - парень посмеивается, пуская всё на самотёк. Это ж Крысятник, тут вечно что-то случается.

- Я настаиваю на аристократичной дегенерации! - Пад руку в ветошь запускает, выуживая из залежей бутыль. Прям свежак, только вчера Крыса притащила. И тут, как говорится, повезет или нет. То, что называют коньяком, это скорее всего спирт с нежным добавлением ароматизатора и красителей, который сливается на ликероводочном заводе каким-нибудь ушлым дядей, которому хочется немного больше капусты на карман, блядей и бабе своей цветы.

И благодаря таким дядям и тетям, есть возможность прибухивать. Откровенно так с утреца, забив на то, что вообще-то они в государственном учреждении.

Хуеждении, подсказывает Падали его больная головушка, пока он откладывает спицы и вязание и откручивает крышку.

- Хули нам, красивым парням, да с утреца пораньше, - Пад прикидывает хуй к носу, понимая, что вот, наверное, ему вчера просто надо было набраться. Прям вот в зюзю, в сопли, чтоб лыка не вязал, что б где упал, там и вырубился и не случилось бы всей этой глобальной непонятной и странной хуйни.

С другой стороны, живой же? Живой. Значит отмечаем. Первый, так сказать, суицид. Неудачный. А знаете почему? Потому что первый блин гномам.

- Чем красивее - тем раньше! - кивает головой Шаман и воздевает вверх перст указующий - в очередной раз благополучно забыв о том, что его собеседник слепошар, а они, ко всему прочему, ещё и во тьме. Не очень уж он вдавался в особенности зрения Падали, хотя ему всегда было интересно, глядя на него и на Слепого - каково? Что творится у них в головах, как они воспринимают мир? Азиат был больше аудиалом, чем визуалом, но такие вещи всегда заставляли его глубоко задумываться. Настолько глубоко, что он периодически "зависал", не слыша и не воспринимая ничего вокруг. Учителя закатывали истерики, девушки дулись, состайники не обращали внимание. Хо-ро-шо.

Но сейчас было не до висяков - в полумраке, в буквально подвисшем состоянии, в тесноте и не в обиде, как оно говорится. И дивный запах спирта - наверняка палёного.

- Ну тогда мы пиздец красивые. Я точно, твое лицо я ещё не трогал, чтоб составить точный портрет, - Падаль отпивает, прямо из бутылки, почти не морщится и протягивает ее Шаману, - а рассматривать тебя впритык, за это можно и в жбан получить. А вдруг ты кунг-фу знаешь, а жбан у меня один и тот, хрупкий!

Пад ржет, пока ему обжигает весь рот и глотку, да в желудок падает горячая по ощущениям жидкость и сразу так по всей грудине растекается тепло. Заебись. Прям ништяк. Почему он раньше этого не сделал?

Пад вязание свое прячет куда подальше, вошкаясь, чтобы ненароком на спицы не наткнуться. Это не те пики точеные, которые он бы выбрал. Он как-то больше предпочтет второй стул.

Пад смеётся, сам с себя, потому что может. И потому что Шам под боком уютится.

- Ну, можешь потрогать. Что я, в самом деле, влез тут к тебе в гамак и буду недотрогу из себя строить? Вдруг я вообще мужчина твоей мечты. - Шаман захохотал, больше от внезапной неловкости из серии "что я несу?" чем оттого, что ему было действительно смешно. Отпивает как следует. Красота. Трава как раз плавненько отпустила, а от прекрасного ощущения лёгкого шума в голове избавляться ой, как не хотелось. Лыба чужая светится даже в потёмках закрытого гамака - сложно удержаться, физическая близость действует очень хорошо. Гравитация, знаете ли, все дела - чем ближе два тела, тем сильнее притягивает. Не то чтобы азиат был большим поклонником физики, но вот астрофизику он нежно любил, а кем ещё была каждая уважающая себя Крыса, как не сам себе ёбнутая наглухо звезда?

- А я ж потрогаю, щас вот ещё глотну и потрогаю! - Пад все это говорит, смеяться не прекращая, звучало как фраза из очень странного и плохого порно, которое он как-то нашел у дядьки на кассете. Там был какой-то отвратительно стремный мужик и не менее стремная мамзеля, закатывающая глаза и изображавшая немецкий акцент на плохом английском.

Падаль забирает бутылку, отпивает и отдает обратно Шаману в руки.

И вот сейчас очень странный момент и дохрена, дохрена... Личный?

Синеволосый лучше всего остального, понимает и ощущает руками. Наверное, поэтому и вечно что-то шьёт, мастерит и весь гамак в тканях, которые приятно трогать. Он касается пальцами левой руки, нижней челюсти Шамана, обводит ее осторожно. От одного уха, через прямой угол челюсти, до подбородка, на нем задерживаясь и дальше, по второй половине.

- Как минимум, у тебя хорошая кожа, отличается от остальных, рельеф мягче, - Пад даже глаза прикрыл, чтобы чётче картинку в голове видеть. Потом, как-нибудь рассмотрит его лицо вблизи и сравнит с тем, что нарисовал в голове.

Шаман закрывает глаза, чтобы чужие пальцы ненароком в эти самые глаза не попали. Что-то в этом было такое… совершенно необычное. Несравнимо со случайными касаниями волос. Хочется поймать чужие пальцы зубами и слегка прикусить, что он и делает после очередного глотка редкостно дурного коньячины, хорошего лишь тем что после накурки отлично бьёт по мозгам. Да и - после всё той же накурки - не до ворочения носа с миной оскорбленного в лучших чувствах гурмана. Или трудолюбивого сомелье.

Зубы у Шамана острые, что он активно использует в драках, поэтому прикусывает он очень осторожно. Так, лишь слегка обозначив укус. Можно отшутиться на тему крысиных привычек, можно вывести это во что-то интересное, а можно отхватить по тем же самым зубам и свалиться вместе с гамаком и Падалью прямо на костлявую спину. Ух, как интересно. Но прикосновения приятны.

- Кожа хорошая, говоришь? - посмеивается азиат. Ну вот, лишний раз получил доказательства того, что он "выглядит как девчонка" - и, судя по всему, не только выглядит. 

Только в торец за это дать не хочется. Наоборот - становится очень любопытно, что ещё скажет?

- Это коварное покушение на мой рабочий инструмент! - Пад почти возмущен, но под пальцами оказываются губы Шамана, а это интереснее. Немного сухая кожа, трещинки, четкий контур, нижняя пухлее верхней, - это разница не просто в коже, поры не такие ощутимые. У того же Стервятника, или Воробья, они ощутимы сильнее. Возможно, вопрос красивого смешения кровей, - Падаль мягко улыбается, - у каждого типа национальностей, есть свои особенности, которые выражаются не только в цвете кожи, разрезе глаз или характерной форме носа.

Пад думает пару секунд и всё же, правую руку тоже подключает, прикосновения от нее, будут скорее всего, более странными, но по забавной и немного идиотской, как кажется синеволосому ситуации, она у него ощущает лучше. Чётче рисует.

- У тебя скулы такие высокие, - Пад говорит это с искренним восторгом ебнутого художника, радуется, что глаза закрыты и взгляда маньячного не присутствует в наличии, а то бы шуганул ещё состайника нечаянно.

- Коварное. - мурлыкнул азиат. Лещ не последовал за покусательством - это хорошо, зато прикушенные пальцы - едва заметно мазнуть кончиком языка по подушечкам прежде, чем отпустить - ощупывают губы, подключается ещё одна рука и следующие восторги по поводу скул заставляют эти самые губы растянуться в широчайшей улыбке, дурацкой но крайне довольной. Вот уж что он в себе безоговорочно любил и однозначно был благодарен своей узкоглазой части наследства - скулы, вот категорически да. Шаман поплыл - ему сделали комплимент вместо вечного уёбского "китаец", и парень начал постепенно приходить к выводу, что залезть в гамак к Падали было самой лучшей идеей не столько за день, сколько вообще за последнее время. В чужом голосе слышится неподдельный восторг, и именно это тащит парня - не какая-то там лесть, не нежные вздохи кисейных барышень, а простое как пять копеек пацанячье "круто", читающееся между строк. Пол-царства можно было бы отдать, будь у него эти полцарства.

- Пахнешь прикольно, если убрать траву, спирт и пудру? Или тальк? Разобрать не могу, - Пад принюхивается, это слышно, он шумно воздух втягивает, что кончик носа дёргается и крылья носа, тоже вразлет, почти докрасна.

О человеках можно узнать больше, вот так. По запахам и прикосновениям.

- Лыбу давишь, - Пад гыкает и пальцы перемещает выше, к вискам, впадине этой хитровыебанной, за глазницами которая, чуть выше. Хер знает как она называется, он в анатомических атласах ее видел, по надбровным дугам проходится, брови по росту волос проглаживает. Он абсолютно искренне увлечен изучением нового, для своей коллекции лиц и ощущений, образов (может быть, даже на какие-нибудь темные одинокие ночи, от чего на щачле самая похабное выражение).

По узкой переносице вниз, по спинке носа, Пад, кажется, вообще не пропускает ничего из рельефа лица, даже забыв о том, что вообще-то они тут коньяк пьют.

Какой к черту коньяк, когда тут такое. Живой человек, которому не хочется набить морду и который не горит таким же желанием в ответ.

Нонсенс! Шок! Сенсация! Срочно в номер Логов, Падаль ни с кем не пиздится, а залипает на лицо. Скажешь кому такое, не поверят, да ещё и в ебало плюнут.

- Пудра. - бурчит Шаман, - Ты спалил мои секреты вечной красоты и молодости. - "и почти полного видимого отсутствия прыщей на зависть Логам", продолжил внутренний голос, и Шаман тихо рассмеялся.

Он бы выпустил коньяк из руки и притянул состайника ближе, но с учётом того что Летуны только вернулись, а сигареты кончились, не очень хотелось чтобы и алкоголь постигла та же участь. В Крысятнике каждый был слегка желтоват, находясь на той или иной стадии поражения печени, но так как все как на подбор были теми ещё латентными самоубийцами - не очень хотелось сбавлять обороты. Поэтому он держит (да и мокрым лежбище не хотелось делать) несчастное горлышко забытой бутылки, давая слепошарому состайнику как следует себя изучить. Тем более что было это чертовски приятно. На удивление - парень даже не подозревал, что прикосновения к лицу вообще могут быть настолько… Это вам не возить по лицу подушечкой из пудреницы с порошком самого бледного оттенка, это пальцы. Пальцы чужие, пальцы привыкшие быть "глазами", пальцы чувствительные.

"Только. Бы. Не. Встал."

- У тебя поразительно чистая кожа. И родинки прикольные, знаешь, короче, как созвездия. Я когда ещё видеть мог, запомнил как они выглядят, - Пад осторожно пальцы к ушам Шамана спускает, пряди волос волнистых убирая, - и вот у тебя так же. Тип, как на ночном небе, только на лице, - он даже зависает на пару секунд, пытаясь подобрать слова.

Но чукча не поэт, чукча что видит, о том и поет.

- Я хрен знает, как объяснить, мне нравится, короче. Тебе идёт. Я можно, глаз коснусь? - вот этот момент в ощупывания лица самый сложный, потому что там ресницы, так пиздец тонкая кожа, там вообще все очень странно. Пад не замечает, как между пальцами мочку ушей состайника растирает, пока второй лапой тянется за бутылкой и отпивает. То ли для храбрости, то ли от аххуя.

- Картинку лица хочу составить полную, - голос у него подсаживается, тут в принципе и без этого понятно, что Шаман довольно такой... Красивый, блять, он. Экзотичный и это куда больше плюс, чем минус. Кости на лице стоят правильно, шрамов очевидных нет, как пацан с картинки, только каким-то хреном в гамаке рядом валяется.

- Касайся. - Шаман чуть кивает, глаза всё так же закрыты. Был удивлён, что ему, оказывается, нужно было разрешение. Чудеса в крысятном решете - вежливость. Не интимное лапанье а именно элементарная вежливость. Ну надо же. Главное чтобы после этого ничего в Лесу не сдохло. Птичьего Слона будет жалко.

Тонкая кожа, да. И специфическое верхнее веко, присущее монголоидам - как считается, чтобы их предки могли укрываться от степных ветров. И захватывать Европу. И много чего ещё такого.

И - что это? Чуть севший голос? Надо же, надо же, надо же.

Одинокий крошечный таракан на задворках шаманьего сознания пробегает с писком "чувак, ты знаешь, чем это кончится". В таракана бросается ментальный тапок, но озабоченное животное убегает, чтобы через несколько секунд пискнуть с другого конца черепной коробки: "ты знаешь, знаешь чем это кончится!". В таракана летит второй тапок. Тапки кончаются - в отличие от насекомых, у Шамана только две ноги (хоть и говорят, что три руки - но на руках всё равно ж тапки не носят).

- Ебать у тебя ресницы длинные, - Пад храбрости все же набрался, да и коньяка набрался, а под ним движения ещё более плавные, чем без него. И хорошо, что трезвый в плане наркотическом, был бы накуренный, тут руки бы были уже не на глазах, а в других каких-нибудь местах, вполне возможно, все ещё приличных. Или нет. Или да.

Падаль зависает, когда пальцами ощущает, как под тонкой кожей глаза Шамана двигаются. Это одновременно криповая и завораживающая хуйня. И разрез глаз, ага, вообще нихуя не привычный.

- Какой пиздатый, - Пад выдыхает, пальцы убирая, потому что те подрагивать начинают. Немного он тактильного контакта, немного от того, что лицо Шамана теперь есть в голове.

Пад над ним нависает и глаза открывает, взглядом по морде состайника скользит, сличая то, что было в голове и что теперь видит. Получилось даже без проебов. Взгляд у Падали, как и руки, осторожный, изучающий. 

Вот есть взгляд "Выебал и съел", у него же сейчас "Осторожно погладил и покраснел". Одно спасибо, темнота и красного на скулах собственных не видно. Вполне возможно, это просто коньяк.

"Даааа, Пад, коньяк, конечно, именно он и только он, а не то, что ты чувака сейчас с минут двадцать по лицу лапал"

Где-то внутри головы этот голос насмешливый, Падаль от него даже не отбивается, ибо ну, хули тут поделать.

Шаман тихо усмехается: "Спасибо за комплимент".

Азиат болезненно самолюбив, и так же болезненно в себе неуверен. 

"Доброе слово и Крысе приятно" - особенно такой как он.

Ради прикола он, что ли, пудрой мажет морду и волосы отращивает, вплетая в них всякую хрень? А тут - надо же, ценитель. Угловатый синеволосый ценитель с лучезарным улыбатором отпетого шакала (да простит его Табаки из Четвертой).

"Чувак, очередной синеволосый, советую задуматься!" - ехидно пробасил таракан пожирнее.

И Шаман задумался. На пару секунд. Прикинул, как другой человек близко - на коже чувствуется дыхание, азиат всё ещё не открывает глаз, потому что так интереснее и в какой-то степени их "уравнивает". Но чужой взгляд ощущает очень явственно - он догадывался, что состайник что-то видит, иначе был бы как второй Слепой, но чтобы так внимательно…

- Залюбовался, что ли? - хмыкнул парень, резко притягивая Падаль к себе. Пан или пропал, как говорится - резко, до столкновения зубов, романтикой и не пахнет - но Шаман жаден и голоден, а ещё цепок, отрезая своими костлявыми лапами все возможные пути отступления; так, на всякий случай.

Троечка по Кинси, она же "Люблю любых, ебу любых", та самая, о которой интересовался давеча новый Паук, в голове пускает радужный самолёт, за которым тянется огромная надпись на флаге длинном, развевается по ветру, большими такими буквами "ПИДОРАС. ПИДОРАСИНА".

Пад столкновения не ожидал, но вполне себе понимал, что этим всем и начнется или закончится, чо он, зря что ли коньяк достал?

Зубы больно стукаются о чужие, он умудряется матюкнуться в процессе, а Шаман глядите, и правда по ощущению три руки. (Можно плакать и дрочить, инфернально хохоча). Как захапал, так захапал и хрен дернешься.

А Падаль и не дергается, он то ли целуется, то ли кусается, потому что вот Шаман на девку не катит, а значит нежностей ему особо не положено, вот так вот синеволосый устроен. Это с девчонками всякие милости и осторожности, а с пацанами в этом плане проще. От секса до драки один шаг и наоборот. Ладонь на шею Шаману ложится на старых отточенных рефлексах, в ветошь его вжимая. Целоваться Пад любит, охуенно же. Губы, так сказать, одна из самых чувствительных частей тела, он уже не помнит, где именно это вычитал, но тут сейчас не до вспоминаний, потому что у азиата губы залипательные, особенно когда по ним языком проходишься, что вдоль спины как током ебашит.

Разряд, ещё разряд! Доктор, наш корабль мнимой ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНОСТИ идёт ко дну!

Ух, надо же, не рыпается. Наоборот.

Озабоченные головные насекомые из рода blattodea затаили дыхание. Ничего себе - сосемся с настоящим, живым пацаном, счастье-то какое, свершилось. И вроде в родном Крысятнике, а вроде и в достаточно укромном месте, если никто не заставит себя прислушаться к шевелению из мешка, вывешенного посередь комнаты. А в мешке - голодно, выдавая себя тяжёлым дыханием со всеми потрохами, пытаясь вновь не стукнуться челюстями в этом пьяном и бешеном, Шаман благополучно брякается с гетероскутера. Плашмя. Звездой, прям на пузо.

Где-то внутри черепушки чумная шутливо шипит, прямо в ухо с внутренней стороны уха "Блядло ты Падаль, ой блядло, не засосешь не проживёшь?"

Падаль гонит чумную ссаными тряпками, потому что ему сейчас заебись. Потому что от Шамана пахнет охуенно, вот немного, совсем немного страхом и тянет возбуждением, а этот запах как мускатная бадяга от Мертвеца, башку нахер сносит. Хреново быть в таких ситуациях человеком, который ориентируется на запах и звук, на то, как дыхание становится глубже, как под пальцами на шее пульс херачит чаще.

Пад скалится ему в губы.

- А может и любовался, и чо? Хули ты такой красивый, а? - он морщит нос смешливо и языком по скуле парня, да мочку губами прихватить, а чо нет? Ну максимум получит в щачло, когда это Падаль пугало вообще, - ты, конечно, рисковый, у меня ж лезвие во рту, - на ухо ему.

- Рисковый. - сорванный шепот, ехидная усмешка, а пальцы двигаются по чужой шее вверх к затылку, ощупывая и притягивая к себе ближе.

"Красивый, значит?" - вопрос проглатывается, парень стискивает зубы и жадно втягивает ноздрями воздух, которого отчего-то стало чертовски мало. Хрен с ними, с касаниями по лицу - они расслабляли и заставляли бегать по коже приятные мурашки; но вот с ушами - как оказалось - дела обстояли куда интереснее. Он реагировал на шёпот, да, на приближение к ушам, к прикосновениям, но когда ваше чёртово положение совершенно недвусмысленно, а чужое дыхание и губы на мочке уха щекочут нервы так, что пальцы до побеления костяшек сжимаются на чужом затылке - это совсем, совсем другое.

- Слышишь, мы тут не свалимся? - посмеивается азиат, и неловко-неверящий смех быстро перетекает во что-то более интимное: слишком громко для дыхания, слишком тихо для стона. Ему, на самом деле, в сущности всё равно, свалятся они или нет - но надо было что-то спиздануть, пока до мозга окончательно не дошло, что _именно_ тут происходит.

- Не свалимся, он на трех анкерах, каждый на три сотни кг, суммарно он спокойно выдержать может с полтонны, я его в два слоя шил, - Пад говорит это с дурно скрываемой гордостью, но гамак это его самое большое достижение, его личное пространство, его берлога, гнездо, крепость, да что угодно. Но он сделал себе посреди стайной закрытую комнату, пусть и висячую.

Небольшая такая передышка в происходящем, возможно, она что-то поставит на место, или вообще даст понять, что происходит. Но, кажется, нихрена. Пад реагирует на то, какой звук издает Шаман после вопроса и на ебале появляется хитрая, трикстеровская улыбка. Он бутылку с коньяком закрывает, одним движением, убирая в ветошь.

Язык у подслеповатого крысака длинный и тонкий, а уши Шамана ему не давали покоя еще с утра. Утро ведь было, да? Утро.

Сейчас, у него, куда менее каннибалистические планы, но в них, все еще задействованы зубы, которыми можно прикусить за мочку, за верхнюю часть уха, мягко так, даже не до боли.

Ох надо же, какая полная техническая характеристика. И краш-тестов не надо - лишь бы ткань выдержала, а всё остальное они уже выяснили. Лишь бы прям там не приспичило потрахаться - вот уж знатный будет тест на прочность. Но - мать-его-растак - дело шло именно к этому. А если Падаль ещё что-то сделает с его ушами, то Шаман за себя не отвечает. Вот вообще.

Пальцы пробегаются по спине, задирают неопознанную крысиную тряпку и ощупывают чужое тело - внимательно, но ужасно нетерпеливо. Кости, под пальцами сплошь кости, похожие на его собственные, обтянутые суховатой тонкой кожей, напоминающей папиросную бумагу. Нравится.

- Бля, - только и раздается от Падали, потому что спина, это вообще против правил, так нельзя, а если и можно, то только Длинной с ее когтями, у Пада до сих пор так шрамы от них остались, давние такие, но греющие душу и не только. А вот тут теперь ещё и Шаман, и пальцы у того нихрена не терпеливые, что крысак ему ухо буквально вылизывает в ответ, вот получай в ответ.

Понимание того, что это явно только усугубит ситуацию, собрало вещи и сказало "Пацаны, пака, я пашел".

Руки у синеволосого свободные, шмотки у Шамана не особо хитрые (не хитрее тех, что шьет себе Пад, поэтому все проще). Крысак до кожи добирается голой, ладонями тёплыми, царапает по животу коротко.

Ох блядь. Дело пахнет керосином.

Азиат сладко жмурится и подаётся навстречу чужим пальцам, всё ещё отчаянно пытаясь не заорать от того, как всё сумасшедше приятно, сумасбродно и аж до дрожи. Он закусывает губу, пьяно улыбаясь, и пальцы бегут вдоль чужого позвоночника - до поясницы, куда ладонь ложится в свойском, наглом жесте "моё". Ну, сейчас конкретно - на большее он и близко не претендует, не из таких. Но под этим "моё" скрывается неумелое-невербальное "хочу быть ближе". Физически. В том самом понимании - потому что куда уж ближе, казалось бы, в этом чертовом гамаке.

Романтика по-крысиному - пародия на коньяк, вежливые облапывания и стук зубов в слепом поцелуе. Кто бы мог подумать.

Он убирает пальцы с чужого затылка, инстинктивно подставляя шею. В голове мелькает тень разумной мысли про "что он там про лезвие говорил?.." - но её быстро затаптывает табун озабоченных насекомых. Ну и хрен с ним, с лезвием - под пальцами Шамана впалая, костлявая грудь, и…

"Матерь божья…"

Пирсинг в сосках. Всё, этим фактом Шамана можно брать даже безо всяких прелюдий. Пирсинг в данном месте у него был где-то на уровне таких ядрёных фетишей, что достаточно было намекнуть на наличие такового, чтобы азиата не пришлось долго уговаривать. От демонстрации же можно было получить интересную картину: как хрен одного отдельно взятого представителя Второй крепко бьёт по лбу своего обладателя.

Дело пахло не просто керосином - дело пахло чем похлеще.

Падаль, вспоминает, что вообще-то он вот собрался со всем этим завязать. Ну, прям серьезно, может даже с психологом поговорить о полезности воздержания в столь юном возрасте. Почему нет? А то все сплошные мордобои, да мордобои. Как говорится, никакой любви и лимонаду, а только сломанные ребра и подобное.

Пад под подбородком Шамана целует, до чего хорош сука.

Пальцы последнего цепляют за шарики штанг и синеволосый в ответ в шею Шамана кусает несдержанно, со вкусом так, что у того красивый такой след останется от засоса. А хули, сам подставился. И вообще, это все какое-то странно удачное стечение обстоятельств. Почти грузовик с пряниками перевернулся, и все для Падали. 

И вот тут Шаман уже не сдерживается - выгибается и стонет сквозь отчаянно стискиваемые зубы, с чувством какого-то совершенно мазохистского удовлетворения ощущая как собственная шея под чужими зубами начинает гореть от боли. На бледной коже будет, воистину, очень красивый след - выразительный, яркий, не оставляющий никаких сомнений в своём происхождении. Может, кто-то даже узнает его обладателя по этому самому отпечатку челюстей - такой вариант тоже его устраивал.

У всех каминг-аут как каминг-аут, а у Шамана целый гей-парад.Крысак на пару секунд отстраняется от объекта своей внезапной утренней и пьяной страсти, сугубо ради того, чтобы лезвие в карман убрать и левую руку облизать широко, по впалому шаманскому животу пропуская, под штаны, что держатся на одном только, кажется, честном слове и стояке. Возможно, в те дни, когда того нет, там примешивается ещё и магия, но это уже не так важно, потому что под ладонью кожа пиздец горячая и бархатная. От греха и лишних звуков подальше, Пад азиата снова целует, прикусывает за нижнюю губу, мол, тише будь.

Руки на коже, под штанами, прямо - о-чёрт-подери-там, и хочется выгнуться и вжаться как следует. Шаман это и делает, а пальцы продолжают очерчивать чужую плоскую грудь со следами шрамов и таким заманчивым пирсингом. Гребанное воздержание - по нему всё читается как в открытой книге, и следует поцелуй с ясно читаемым посылом "заткнись". Отлично, он не возражает. Сейчас не до того, чтобы проверять Крысятник на наличие вольных или невольных наблюдателей - есть только гамак, чужое тело, замкнутое пространство и руки - остро ощущаемые на собственном члене; собственные - на чужой груди и на затылке, жадно притягивающие ближе, в поцелуй который уже сложно таковым назвать - слишком уж нежное это слово для обозначения того лихорадочного не то кусания, не то лобзания чужих губ и отчаянных попыток заткнуться, отвлекаясь на собственный язык скользящий по чужим зубам. Горячо до дрожи. Хорошо. И пьяно.

Падаль ставит себе в голове заметку "Спросить потом, сколько у Шамана никого не было".

Вопрос, конечно, риторический, неприличный, но дюже интересный, потому что парня дёргает.

Чумная в голове подхихикивает "Чо, сначала верхнюю голову изучил, за нижнюю взялся? Сличать на похожесть?"

Если бы не штанга в языке Шамана, которую любовно оплетает свой собственный, Пад бы резко клацнул зубами, отгоняя все то, что в голове куда подальше. Невыносимо, блять, когда каждое взаимодействие, сопровождается таким комментатором изнутри. Это злит и пальцы у Пада становятся жестче, пальцы член обхватывают плотнее, а кисть двигается резко, пока сам крысак прислушивается к тому моменту, как реагирует чужое тело. Где надо быстрее, где притормозить. А что если по спирали вниз?

У самого все ниже ребет ноет так, что до боли и лапанья от азиата эту ситуацию легче никак не делают.

Шаман окончательно наглеет, проскальзывая рукой вниз и стискивая чужую руку, кладя свою ладонь поверх штанов. Скалится, шепчет в чужие губы: 

- Ну? Сильнее. - и снова засасывает синеволосого, отчаянно и голодно, пока губы не начинают болеть, вместе с языком. Так сосаться можно долго, до трещин в уголках губ, пока дышать не забудешь, пока не спадёт остаток нерешительности из-за отсутствия опыта в данном деле.

"Ну не будем же мы здесь прям вот трахаться?"

"Будем!" - хором рявкают тараканы, и Шаман окончательно сдаётся. Будем так будем. Остатки пуританских сомнений стоило давно уже выбросить за порог Второй.

Сознание, получившее все карты в руки, услужливо напоминает о собственных фантазиях, и парень тихо шипит в чужое ухо:

- Может, ты на спине развалишься? Мне будет неудобно.

Что именно там ему будет неудобно - осталось на кончике языка.

Падаль, может быть, даже бы возмутился в иной ситуации. (Не понятно, правда на что именно, но хрен с ним, нашел бы повод, настоящая крыса из ничего может сделать три вещи: скандал, наркоту и поебаться).

Пад его футболку задирает до самой морды и за шею вжимает в ветошь, в подушку, заботливо уложенную под голову, когда Шаман только завалился в гамак.

Синеволосый предусмотрительный, возможно, у него уже заранее был план, которого он придерживался. Точнее, у тушки был, а вот у мозгов не очень, но план работает.

Странная и забавная тяга у Пада к удушью и контролю, могла бы считаться специфической, если бы так хорошо не работала каждый раз. Языком по груди, вообще не разу не девичей, сухие жилы и кости, сердце бешено выбивающее ритм прямо в ребра. Щёлкнуть кончиком по соску, чисто из интереса, на реакцию. Тактический, так сказать ход!

Чо там азиат мяукнул на тему дрочки? Сильнее? Это сейчас ему Падаль и устраивает, как говорится, будьте осторожно с вашими желаниями, когда рядом синий мущщина из бутылки.

Шаман вскидывается от щелчка, забыв к чертям о том, что он только что желал. Желал он, правда, смачно так отсосать Падали, компенсируя возможные огрехи неопытности диким рвением, бурными фантазиями и горами просмотренного порева. Или не порева, а чего более полезного в теоретическом отношении. Вычитывать и худо-бедно пробовать на себе, пальцами пытаясь хоть немного создать желаемый эффект.

Но хрен там плавал, когда чужие руки едва не в приказном тоне диктуют: "сидеть", стискивая не только член, но и шею, столь податливо подставленную. Отлично, продолжаем.

Забавное совпадение, приятное, не иначе, которое Падаль чешет в самых недобрых его местах. И то как руку с шеи не дёргают, как наоборот, только голову назад откидывает, как напрашивается, что у Пада в глотке сохнет, как с мощного такого похмелья. В гамаке не так мало места, но в нем путаешься. В нем воздух застывает, становится тяжёлым, разбавляемым только звуками. То ли вздохами, то ли стонами, но Шаман становится громче. А это значит, что пальцы с шеи перебираются выше, к губам на вдохе открытым и до языка. Отличный способ заткнуть товарища по любовному полю битв, когда это поле, он сам.

Падаль хмыкает, темп движения кисти меняет на совершенно блядски медленный, когда парень под ним бедра наверх начинает вскидывать навстречу. Понеслась родимая, любимая его часть происходящего, побыть зловредной сукой, прикусить за один сосок, обвести языком, повторить со вторым. Оставить след от зубов на ключице, умудрившись найти их посреди всех побрякушек, кулонов и бус, обвести языком кадык.

Шаман голодно обхватывает пальцы, чуть давящие на язык - обхватить губами, скользнуть по тонкой коже между пальцев кончиком языка, инстинктивно податься головой чуть вперёд, вбирая пальцы глубже в себя. Алкоголь, кажется, выветрился - парой-тройкой глотков не споить бывалую Крысу, но сейчас происходило кое-что покрепче любых возлияний этанолом в любой концентрации (и без дурацких побочных эффектов вроде вертолётов и вызова ихтиандра перед унитазом). Пальцы внутри рта мешают взвыть от дьявольски медленного темпа, дробящего череп как при трепанации. Пальцы скользят по чужим ягодицам, обтянутым штанами. Задница классная.

На моменте, когда Шаман вполне очевидно головой поддается вперёд на пальцы, у Падали низ живота сводит так, что крысак матерится очень тихо, но виртуозно и в крайне комплиментарной интонации, прикусывая азиата за шею, в этот раз, чтобы самому не застонать. А вот тихим Падаль быть конечно умеет, но не очень любит, но тут щас не вопрос, чо он любит, а что нет, тут есть вариант что в Крысятник завалится шатия-братия с Гибридом во главе и вот тогда, пиши пропало, а вот это будет обидно, неприятно и грозит скандальчиком и битьём морд. Поэтому Пад на пару секунд только убирает руку с члена Шамана, добавить больше вязкого, языком с ладони снять чужой вкус, с довольным таким ебалом и обратно пальцы на член, резко надрачивая. Как там было? Сильнее? Да как нехуй, вообще как нахуй, чтоб, сука, скулить начал.

Матерится. Шаман слышит это и довольно усмехается, краем рта - не желая выпускать чужие пальцы. Собственная рука наоборот, обхватывает запястье, привлекая глубже - можно всласть отомстить. Например, раздвинув пальцы языком, один из них пустить за щеку и как следует вылизать другой. Медленно, мягко вылизывая и наскоро пробегаясь кончиком языка по "ладонной" стороне фаланг. Пока чужая рука на члене не сожмется сильнее, пока не вскинешься весь, позорно застонав в голос.

"Твою…ж…"

Пальцы для почти слепого Падали одновременно и самое сильное место, и почти самое чувствительное, а как иначе-то вообще выжить? Учитывая, с каким рвением Шаман использует язык, Пад умудряется забыть, что так-то на этой руке, не все фаланги на месте. А об этом он напоминает себе обычно ежедневно, если не ежеминутно.

Но херня-война, главное маневры и эти самые маневры, удаются, судя по тому как Шамана выгибает. Вот и заебись, вот и хорошо.

Пад радуется, что ходит только в свободной одежде и нихрена ему нигде не натирает, был бы в джинсах, уже сдох бы. И в районе ширинки точно бы порвал.

И как же, чёрт его дери, хорошо. И, судя по тому, что никто не среагировал на такой недвусмысленный стон, никого не было - или случайный вуайерист затаился и всяко бы не помешал. Отлично.

"Ну что, красивая, поехали кукухой".

Хотелось целоваться, для чего пальцы пришлось всё-таки извлечь из собственного рта. Сублимация сублимацией, но это так, считайте - демо-версия, продолжение типа coming soon и всё такое прочее. Опять вгрызться в чужие губы, пальцами - с глубоким удовлетворением - залезая под пояс штанов. Чужих.

Класс. Член - не свой, а чужой, в кои-то веки, после того как было уже дрочено-непередрочено. Твердый, с контрастно-мягкой кожей, с венами под которыми так приятно пульсирует кровь. Пролезть ниже, сжать, не прекращая целоваться. Какой экспириенс, мать его.

***

Падаль аж теряется на пару секунд.

Падажжыте, это что, чувак с претензией на взаимность?.

Теряется от охуевания и осознания происходящего, у него-то в голове все сложилось в прекрасную картинку, где вот все закончилось, а он тут решило продолжаться и все планы идут лесом, в страну оленью, и немножечко дальше и кажется, плакал его целибат горючими слезами.

От рук Шамана Пад чуть ли не дергается, ибо все на острие, ага. Нет, можно конечно списать на то, что Падаль вообще довольно заботливый в плане обеспечения оргазмом в первую очередь партнёра, а сам может и вручную в душе догнаться, тип, вообще не главное.

А тут хоба, здравствуйте красивые раскосые глаза и "о, господи, блять, сделай так ещё раз" руки, что Падаль Шаману в рот стонет совершенно блядски. Сам же себя довел до такого состояния, когда клинит от прикосновений, теперь самому и огребать.

***

Надо же.

Ему нравится. Ему, мать его, нравится. Хотя он ничего ещё особо не делал - но свободная рука уже спешит стянуть чужие штаны и обнажить недурственную задницу, которую можно благополучно сжать, по обнаженной коже, пока другая ладонь продолжает внимательно изучать чужой член. Чек-лист: "сжать яйца - нравится, пройтись по коже кончиками пальцев - нравится, что дальше?"

Собственные бедра горят адски, толкаются в чужую руку, заставляют всхлипывать в губы и разносят по всему телу такое возбуждение, что пальцы на ногах сжимаются. Это всё классно, конечно, но у него свой чек-лист, и ему крайне интересно…

- Слышь, Падаль, я отсосать тебе хочу. Не против? - надсадно шепчет Шаман в губы, прямо и без обиняков.

- Если кому рассказать, что тут было, нам никто не поверит, потому что это все охуенно вежливо, - одновременно стонать и ржать, это конечно, надо уметь и Падаль умеет, потому что если немного добавить дурацкой шутки, все становится чуточку проще и не так нервно. Пока он говорит, глотку моментами перехватывает основательно, что воздух приходится в лёгкие проталкивать.

- Мой член в вашем распоряжении, месье Шаман, - Пад паясничает, потому что его потряхивает от напряжения и в целом, ему черт возьми, не так много, тут и поцелуи под лестницей нервную систему взъебывают, не говоря уже о том, что сейчас происходит. Есть конечно вариант, категорически отказаться, добить Шамана и потом половину вечера медитировать, но что-то этот план идёт нахуй. Точнее план идёт куда хочет, а рот азиата как раз таки на хер. Прям вот со всем этим языком горячим и губами, которым могут девчонки завидовать и половина парней точно.

- Ну, мы вообще с тобой джентльмены. Всем на зависть. - дурацкое гиенистое хихиканье завершается языком по чужим губам. Лизнув почти звериным жестом, парень перебазировывает их разгоряченные телеса в более удобное для означенных манипуляций положение, и опускается вниз, удовлетворённо потеревшись щекой о чужой стояк. Классно, мать его - такая мягкая кожа, такая горячая. Хочется.

Головка влажная; пробует на язык, скользящий напряжённым кончиком по тонкой, гладкой коже - солоновато. Прям всё, как он представлял в самых влажных снах.

Падаль радуется темноте и тому, что в темноте он видит. Хотя бы на расстоянии вытянутой руки, ровно как раз до довольной морды Шамана, который похож на человека, которому вот вручили самый лучший в мире подарок, о котором он давно мечтал и всячески хотел. И это, тип, так странно. И прикольно. Нет, член конечно у Падали замечательный, крайне кошерный по старым еврейским традициям на которых настояла матушка, у которой в родне были эти самые евреи, но все же это все ещё непривычно. Это не первый отсос в его жизни, но точно первый, когда у человека такое лицо.

И щека, без щетины, поэтому не щекотно, а вполне себе бархатно получается, а потом мелькает язык и на этом моменте способность Падали думать и разбирать ситуацию на составляющие, начинает очень быстро покидать черепную коробку.

Пад тянет лапы к волосам Шамана, потому что приятные, потому что нехрен ими морду загораживать как шторкой, просто потому что так захотелось.

Шаман прижимается щекой, трется как кот, прикрывает глаза - как же, мать твою, здорово. На место любопытствующих рук приходят язык и губы, и парень жадно вбирает ноздрями запах чужой плоти и концентрированного секса - вот, здесь, у самого основания члена, где можно пройтись языком по чужим яйцам, вобрать их в рот, выпустить и пройтись языком от основания члена к обрезанной головке. Сплюнув на ладонь азиат обхватывает ей чужой хрен, смазывая как следует.

- Уж извините, глотка у меня не сильно глубокая, сударь, опыта не слишком много. Но не отгрызу. - скалится, смотрит снизу вверх и обхватывает головку губами, прикрывая глаза.

- Добьешь нехватку опыта старанием, - Падаль в ответ ему скалится, куда тут без подъебов, на этом всем жизнь Крысятника строится. Пидорские подколки на грани фола, которые потом оказываются очень даже правдой.

У Пада опыт есть, чай не мальчик и вообще, куда раньше заинтересовался изучением реакций других людей, чем своих собственных. С собой, все понятно было сразу и без лишних препирательств на тему "неправильности" и прочей мутотени. Шаман ощущается и выглядит, пиздец увлеченным, тип, вот откровенно блядушным и настолько же погруженным в дело (хотя дело в данном случае, погружено в него, от чего Падаль лыбится.) Ещё б расслабиться, и вообще было бы охуенно, а вот с этим уже проблем чуть больше. Руки не заняты, а получать удовольствие в одной рыло Пад не привык.

Шаман отмечает, как под языком приятно ощущается мелкая сеть небольших шрамов, остающихся после обрезания. Он изучает их языком - внимательно, проходясь по каждому из тех, что располагаются по кругу под головкой. В темноте не видно, но он представляет, как они выглядят - бледно-розовое кольцо под головкой, на нём мелкая сетка от швов, слегка белёсая. Взять глубже, обводя языком по плоти, взять за щёку, сжимая пальцами у основания члена, двинуть головой, взяв глубже - головка скользит по языку, прижимаясь к нёбу, солоно и одновременно сладко - потому что внизу живота тянет, ноет и в голову бьёт осознание происходящего. Неспешно, обхватив губами крепкий стояк - губы сжаты плотным кольцом, пальцы обхватывают - как слабая компенсация того, что нельзя взять целиком. Хочется, но пока нельзя. Нет особого желания закашляться или, чего доброго, проблеваться.

"Практика и ещё раз практика. Будешь ловить Падаль под лестницей и отсасывать каждый раз как приспичит". - ехидничает сознание, и данный план ему даже нравится. Весьма нравится.

Падаль охуевает, обычно охуевают молча, но тут молча не получается, вообще никак, что приходится собственное запястье закусывать, чтобы не издавать лишних звуков.

Ай, к черту, в одно рыло нихуя не пойдет.

- Сек, не рыпайся.

Падаль Шамана на бок валит, наученный опытом, что 69, если у вас члены, лучше всего делать так. Про себя хмыкает, что в принципе, он так-то и не против азиата на своем лице поиметь. Но это всю нюансы, не суть дела. Суть в том чтобы снять губами дорожку от пупка и до низа живота, языком обвести тазовую косточку, прикусить у нее же, пока штаны Шамана стянуть ниже, и языком длинным вдоль всего члена, вылизывая, потому что... А потому что хули нет? Как там было, лучшее обучение в бою и все такое? Ну так вот оно самое, а ещё с членом в глотке стонать громко не получится, даже при всем желании.

Зато какой фронт работ открывается, сколько открытий чудных несёт чужой член, что Падаль языком подпирает его плотно.

Вот это, мать его, Шаман попал. Просто вот моментально, в один и тот же день и поцеловался, и отсосал, и ещё 69 тебе. Тут же. Без лишних разговоров. И парень старается в ответ брать быстрее и глубже, потому что кажется, что мозг сейчас просто откажет от этого осознания: "ты…я… 69" - задвинутое на задворки сознания 69, как нечто, что казалось трудноисполнимым. Скорее от того, что он не представлял, где в том же Доме это можно было бы провернуть.

А надо было просто чаще посматривать в сторону гамака и его обладателя.

Падаль хмыкает, Шамана к себе за бедра тянет и забирает до горла разом, хули нам, с убитым рвотным рефлексом и не самыми скромными объемами одного из бывших любовников, что Пад научился брать до глотки чисто назло, чисто из ебучей вредности. Потому что на слабо взяли, потому что он на это повелся. Лил слезы в первый месяц, как твинки из порно, а потом ничего, привык, все оказалось не так страшно.

Пад шлёпает азиата по заднице, когда тот на рефлексах пытается поддаться назад, мол, не дергайся. Нормально все. Пад выпускает его член изо рта с влажным таким звуком, языком нитку слюны снимает, и проходится им по стволу, по яйцам, прикусывает Шамана за бедро легко и смыкает губы на головке плотно, медленно пропуская член в рот, втягивая щеки, чтобы совсем пиздец вот этому, который по своей наивности решил нарушить утренний покой Пада. 

Шаман отстраняется, отчаянно кусает собственный кулак, чтоб не взвыть - слишком хорошо, слишком круто, бессовестно порочно, как с редкой девкой бывает. Ну, с Габи-то может и бывает, только она совершенно не в шаманьем вкусе, а разменивать шило на мыло только для того чтобы потрахаться с настоящим человеком не хотелось. Азиат тяжело дышит, прижимается губами к стволу члена, ведёт по нему языком, берет в себя, плотно обхватив губами под головкой и двигает головой - настолько глубоко, насколько ещё пока способен. Быстро, быстрее, ещё быстрее, скользя по основанию влажными от слюны пальцами, чуть сжимая яйца в ладони. Слабо оттянуть, мягко сжать, повторить, перебирая мокрыми пальцами по тонкой коже, от запаха секса и чужого тела свербит в носу. Классно и крышесносно - на секунду отстраняется чтобы отдышаться и надсадно шепчет:

- Слышь, я теперь тебя под лестницей теперь ловить буду, не против? Так, для… практики. - усмехнуться, снова жадно обхватить губами, втягивая в себя - пирсинг в языке несильно прижимается к мягкой коже, твердый кончик языка скользит по ней, старательно вылизывая. Парня ведёт - даже не столько от того, что отсасывают ему, сколько от собственных действий, ещё не слишком умелых (по собственным представлениям), но крайне упоительных.

Вопрос того, что тащит больше не от того, что делают с тобой, а что делаешь сам, он слишком очевидный для Падали. Потому что ему вот важен не только результат, но и методы чтобы этот результат, собственно, достигнуть.

- Пиздишь ты Шаман, про неопытность, как дышишь, а дышишь часто, - Пад в один из моментов, парню в бедро мокрым лобешником, к которому липнут потемневшие от влаги волосы утыкается и стонет, потому что... Да потому что он и так на взводе последние дни. Во всех смыслах.

Голос в голове насмешливо комментирует, что Падаль вечно таком в состоянии, что для него это дефолтно, поэтому и в драки лезет, лишь бы не вот все остальное. Иначе так на резинках можно разориться.

Падали живот перехватывает откровенно, что по бедрами судорога проходит белым шумом, такая, очень предупреждающая, что времени у Пада осталось не так уж и много.

Парень губы свои облизывает, вопрос Шамана проходит где-то по грани сознания, пока Пад повторяет трюк с вакуумом, кому расскажи, как они с Длинной пытались понять, как это правильно делать, будут ржать долго.

Падаль носом вжимается в впалый живот, глаза слезятся совершенно предательски, но тут фишка в том, чтобы дождаться того момента, когда от удушья собственное горло начнет сокращаться, станет куда уже. Он этот момент знает и ловит, а ещё пиздец интересно, как на такое среагирует Шаман.

В голове Шамана бегают табунами лошадей Пржевальского мысли: "попробовать? Не попробовать?" - и вроде хочется взять ещё глубже, до этого самого кашля (в лучшем случае), а с другой - не хочется портить столь лестное впечатление. Среди его предков отоларингологов не было, но в силу вечных детских ангин и постоянных перечитываний анатомических атласов он кое-что в устройстве собственного горла соображал. Оставался один вывод - вылизывать всё в качестве компенсации за невозможность взять глубже, языком плашмя по венам, влажно, прихватывая припухшими от стараний губами, прижимаясь и потираясь щекой - о, Боуи, какая же мягкая кожа, ощущать под пальцами (тем более своё, во время мастурбаций) - это одно, это привычно и эффект не тот, а здесь чертов эффект новизны и боже-да-это-же-чужое-тело. Навыками аутофелляции Шаман, разумеется, не владел (да и вообще считал этот процесс полумифическим), а тут ещё всё в непосредственной близости, и несмотря на то что язык с непривычки начал слегка ныть от напряжения (тоже приятно, эдакое чувство морального удовлетворения) - пускаешь его в ход всё чаще, на кончике языка больше вязкой слюны, обволакивающей чужой член; уже на собственной морде, не только на губах, но от этого тоже кайф. И на пальцах, мягко сжимающих чужие тестикулы и скользящих кончиками по промежности, потому что хочется попробовать максимально всё, а любопытство если не порок, то однозначно ведёт к пороку самого Шамана. И чем приятнее ему самому от чужих действий - не выдержать, прижаться и снова застонать, глухо и сдавленно, рефлекторно двинув бедрами навстречу и совершенно забыв о том, что Падаль вообще-то тоже имеет свойство и необходимость дышать - тем больше хочется потом сделать чего-то эдакого в ответ.

“Да еб твою мать, ебать ты конечно долгоиграющий”, это можно, конечно было сказать вслух, если бы рот не был занят.

“Или может быть, Пад, это ты сдаешь позиции без практики” это подсознание подкидывает очень язвительно, от чего Падаль становится возмущенным и злым, конечно же, сам на себя в первую очередь. Потому что вот нихрена, нет-нет-нет, это не отсутствие в течении пары месяцев практики, не-а. У него все еще есть отличный скилл.

Падаль мягко отстраняется от члена, глотая воздух и влажные щеки вытирая о свое плечо и меняя на короткое время свой рот на ладонь, чтобы отдышаться и щурится, лукаво так, у него внутренний диалог с самим собой. В быстром темпе, но он происходит отрывками, потому что Шаман старается, очень старается.

И это все совершенная идиотская ситуация, словно два голодных животных дорвались друг до друга, что становится пофиг на все остальное окружение. И остаются только горячечные вздохи, жадные пальцы, совершенно похабные влажные звуки. У Пада глотка ноет, приятно так, саднит.

Ладонь на члене Шамана сжимается крепче, плотнее и двигается ровно в унисон с тем, как Пад пропускает его по языку. За горячую щеку, головкой в жесткое ребристое небо, до гланд бархатных плотных и обратно, к губам, сжимая их так, что вот еще сутки потом будут опухшие и ныть, напоминая о происходящем и заставляя блаженно лыбиться, до подозрительного довольно.

То ли слишком уж Шаман в своё время много отдрочил, то ли подспудное волнение было сильнее спермотоксикоза, то ли он слишком уж он был сконцентрирован на процессе, которым был занят его собственный рот, но это работало - примерно таким же образом, как кольцо, оттягивающее разрядку. Мышцы низа живота сводило, он весь взмок от стоявшего в гамаке жара (стоял он колом, не хуже собственного члена, был вязкий как слюна и плотный настолько, что казалось, будто он ощущался под пальцами). Честно говоря, азиат немного удивлялся тому, как он ещё не кончил на "стадии" пальцев, но факт остаётся фактом. Пальцы впиваются в чужие бедра - мокрые от слюны, скользят, заставляя цепляться как утопающему за соломинку. Две соломинки. Подозрительно похожие на мальчишеские тощие ляхи. Двигаться, двигаться - быстрее, пока самого не накроет исступление близкое к трансовому, когда ещё сознание не успевает понять что "вот оно, чёрт подери, вот… же…" - и гортанный стон глушится чужим членом во рту, прокатывается по сжатым губам, протяжный и удовлетворённый, после нескольких коротких, крещендо уходящее в фальцет и завершающееся где-то в районе "до большой октавы". Не то, чтобы он был таким знатоком - скорее умел цветисто выражаться, и выразился бы, если бы мог. Но не можется, когда в предоргазменной судороге сжимаются мышцы живота, заставляя его втягиваться, а пульсация эхом отдается в собственных ушах, заглушая всё на свете. Не до вежливых предупреждений, когда ты в полутрансе.

"Не бери в голову, бери в рот, легче сглатывать", фраза, ещё пиздюком услышанная от дяди, когда тот пил с мужиками и обсуждал блядей.

Крылатое выражение, которое с возрастом переквалифицировалось в фактически инструкцию по поведению и исполнению.

Что Пад знает точно, за стенами Домами, он бы не выжил с такими предпочтениями, в виде тощих азиатских парней, чей член упирается сейчас в глотку. Забавный трюк, если не хочешь особо сильно чувствовать вкус спермы (мы ещё не так близко знакомы, Шаман, ага). И более забавный тем, что Падаль накрывает самого, и вот тут, стон проходит по горлу, ага, тому самому, заставляя его вибрировать низко, сжиматься, пока Падаль пальцами до синяков цепляется состайнику в бедра.

Двойное окончание и вишенка, прям в лучших традициях горячих и бредовых фантазий, которые обычно никогда не сбываются.

Отдышаться, сглотнув, тяжело выдохнуть. Хренасе завернуло его сегодня, надо ж было… скажи ему кто до завтрака, что всё так вывернется - не поверил бы. Ни разу. Разве только посмеялся б, да на Падаль глаз скосил с мыслью: "а что, он ничего так вроде". Ничо, да - а уж с такими талантами обречённо думать, что скоро он до Габи доползет с поклоном и вовсе не приходилось. Что с этих девчонок, когда даже с самой прожженой из них себя чувствуешь неуютно? А тут - свой, крысак, ещё и с пирсингом в сосках, мать его.

Кстати о нём. О пирсинге.

Шаман переползает поудобнее (хотя колени дрожат, и с непривычки ползать по гамаку становится не в пример сложнее) и глазами, привыкшими к полумраку, осматривается. Пирсинг поблескивает, на коже выделяется Y-образный шрам, который хорошо прощупывался под пальцами, но времени задумываться о нём не было. Парень проводит по нему пальцами, опускает глаза вниз.

- Еврей, что ли? Раз обрезанный? - хмыкает. - Забавно, я евреев люблю, но не думал что мне так сразу попадётся. - смеётся, опускается к груди, обводит пирсованный сосок пальцами. - чувствую себя выигравшим в лотерею. - ржёт в голос и прикусывает кожу под ключицами, довольно ощутимо, тут же зализав отметины от зубов языком.

Проклятые и мертвые боги! Кажется, Пад умудрился помянуть их всех, даже тех которых не существовало и придумать парочку имен для новых. На языке все равно терпкое, да чо там, весь Шаман на языке, разом, что Пад этот вкус языком растирает и запах запоминает. Прикоооольно.

Может оно, это самое, провидение сверху? Так сказать подарочек, получите распишитесь, по Псам пжалста больше не шляйтесь, вот вам патлая рок-звезда.

Пад гыкает своим мыслям, потом от размышлений к какому эт типу рокеров можно причислить Шамана, отрывает прикосновение к шраму, что Пад неосознанно в ветошь вжимается. Тот уродливый, заросший таким внушительным рубцом, но ощущения от него пробирают и тянут через все нервы и до костей.

Благо дело, Шаман там мявчит что-то про член и Падаль ржёт.

- Вроде по матери таки шото такое было, так скажем, во мне есть нотки мамы Одэссы! - карикатурный еврейский говорок, а потом ногти цепляют штангу в соске и Пад стонет, тихо так, на выдохе, вообще от себя не ожидая. Но тело взъебанное, до спокойствия ему как раком до Китая, хотя паддажыте, чото, а точнее кто-то, вполне монгольской наружности вот прям щас тут, так что спокойствие должно быть, а его тащемта нет, а на ухо Шаману выдаётся "Сильнее кусай", даже без крысиной добавки "хули нежничаешь".

Пад к его шее пальцы тянет, а там кожа на месте укуса совсем другая, плотнее, ярче должно быть, в сине-красное, от чего у парня по морде довольная улыбка от уха до уха.

"Красил бы губы, ухи испачкал", как говорила тетка. 

- Как это там говорилось? Одесса-мама помнит те времена, когда Биг Бэн был ещё маленьким Бенечкой. - парень смеётся, кусает сильнее - зубами по ключице, пальцами по соскам, по линии шрама, довольно кусает костлявые рёбра и припадает губами к груди, на смену собственным пальцам обводя пирсинг кончиком языка. Прикусывает. Зализывает - языком плашмя, две штанги стукаются шариками друг о друга и парень посмеивается.

- Главное нам не сцепиться друг с другом. Мертвец припрется разнимать - на его ругань весь Дом сбежится. Посмотреть на спаривание Крыс. - снова смеётся. Пальцы мягко сжимают чужой обмякший член, всё ещё влажный от слюны и теперь вполне умещающийся в длиннопалой ладони. Приятный посторгазменный бонус ("приятный же?" - думает Шаман, и очень надеется что это всё же так). Ловит чужие пальцы губами, прикусывает и щекочет их кончиком языка, щурясь и тихо посмеиваясь. Лыбу давит, пидор (сам такой же). Шаману нравилось когда люди улыбаются. Не все, не всегда - но если уж ему нравилось это, то наверняка начинал нравиться и весь остальной человек, так уж азиат был устроен. А тут была лыба что надо, почти оскал. С головой выдавал всю натуру. Синяк на шее болит, принося глубокое удовлетворение. Парень чуть запрокидывает голову:

- Можешь ещё раз так сделать. Не возражаю.

Откровенное "мне нравится" остаётся на кончике языка. 

Не то чтобы Падаль вообще разрешал себя трогать или особо часто во время секса раздевался, потому что… Ну стремно, вот почему. На коже шрамы от переломанных ребер, где-то эти самые ребра вообще криво срослись и получается, не особо-то и приятная картина, если быть откровенными. (Пад и его самокритика, это в целом отдельная тема, единственное, с чем ему реально повезло, так это симпатичная вполне морда и хорошие светлые до сих пор зубы, что вообще хуйня удивительная).

А тут Шаман со своими лапами и как говорится, ой-вэй, ой-вэй, ви таки поглядите только, што произошло! Што происходит!

Пад жмурится как кот, это вот странные ощущения, но кайфовые. Прям заебись, вообще ништяк, еще б не дергало так от них, или хотя бы чуть послабже, а то таким макаром, можно подумать, что у Пада ненароком припадок начнется.

- Придет и ржать будет как сука, на его хохот все и сбегуться, ага, - Пад улыбается, пока все это в шею Шаману говорит, - столько девичьих сердец разобьется, а то и не только девичьих, - он гыкает, - но не сцепимся, у меня ж не кольца, камон. Вот с ними было да, пиздец.

Носом от ключиц и наверх по шее, через укус, до уха, прикусить за мочку, сжать губами в рот втягивая мягко и кончиком языка обвести, скользнуть им за ушную раковину и вниз, по линии челюсти резкой. А там уже снова шея под губами, под клыками, сжать их так, чтобы четкий след от острой кромки резцов остался, языком прожимая кожу, отловить как в нее пульс бьется и Шамана к себе ближе, руками за поясницу обнимая, на рефлексе, вообще не задумываясь.

Вот казалось бы, закончили и славно кончили, а Пад все равно как голодный.

- И будет перед Крысятником не только свалка, но и груда стеклища от разбитых сердец. О, как мы могли! - последнее получилось бы даже патетично, если бы в конечном итоге он не заржал, пуская пальцы в чужие волосы. Смех переходит в откровенный стон, Шаман жмурится и прижимается бедрами к чужим бёдрам, прогибаясь в пояснице. Чёртовы уши, от прикосновения к которым прошибает электричеством по хребту, азиат кусает покрасневшие губы и ловит ртом воздух, когда чужие зубы смыкаются на собственной коже. Бедра к бёдрам, близко до невозможности - и облизнув собственную ладонь азиат сжимает в руке оба, пока ещё мягких, члена, поглаживая и перебирая пальцами. Есть в этом что-то запредельное - плоть соприкасается с плотью, накрывает ощущение похожее на сухой оргазм, приятно-волнообразно, до ощутимых мурашек.

- Мы такими темпами из гамака не выберемся, пока нас отсюда не вытащат насильно, - у Пада в голосе разом мед и полынь, он, в принципе, очень даже не против такого положения дел. Может, пиздиться и лезть в драки будет куда меньше и вообще, жизнь станет куда приятнее, в чувственном ее отношении, ага. Тип, перенаправление агрессии в русло более интересное.

Голос в голове гиенит, что такой эфемизм симпатичной заднице состайника мог придумать только Пад.

А задница и правда хороша, хоть и оба худющие, жилистые, но прям по ладоням сейчас ложится, удобно, как заказывали, ага. Потому что просто так руки оставить без дела у Падали не получается, пока он оставляет на шее Шамана очередной след, зализывая тот медленно, до саднящего ощущения, на и так ноющем уже языке.

- А чего бы не воспользоваться моментом, пока никого нет? - довольным котом мурчит Шаман, притягивая Падаль к себе ближе. Бёдрами к бёдрам, плотнее, сминая в руках собственную и чужую плоть - так, чтобы краем головки в другую, гладкую, влажную, обнаженную; запустить палец меж ними, потирая уздечку чужого члена. И собственная костлявая задница в чужих руках, наглых до опизденения, но таких приятных.

- Меня другое интересует. Если дело дойдет до траха - кто в пассиве, и выдержит ли твой гамак. - Шаман тихо смеётся, сжимая в пальцах чужие волосы на затылке.

- Как мудрый человек, познавший дао ебли, скажу тебе, что все решается на подкидывание монетки, - в этот момент Шаману тихо ржет в плечо, за него и кусая, - а статичные роли, это херня и не раскрывают весь возможный потанцевал, - Пад о его плечо щекой трётся, довольно так, пока под ребрами и ниже все сводит, лениво так ещё, но много ли надо для очередного стояка когда тебе до двадцати еще не так скоро? Да вот вообще почти нихрена, немного времени и все, добрый вечер. А тут помимо времени есть ещё чужие (ну или уже не очень чужие, после того что было, даже гусары женятся, жаль Падаль не гусар) руки.

Пад ладонями Шаману по спине проходится, до лопаток и мягко так вниз, родинки огибая осторожно, чуется под пальцами каждая. В таких случаях, это несомненный плюс его слепошарости.

- Гамак может и выдержит, а вот весь остальной крысятник, от зависти сдохнет.

- Я сам против статичных ролей. Но кто ж тебя знает, мало ли ты вдруг у нас из тех, кто себе "ни сантиметра в жопу". - посмеивается азиат. - Пускай дохнет. От этой самой зависти. Вдруг там зазевавшийся случайный вуайерист уже от недостатка спермы скончался.

Отличное слово "скончался". Можно и так, и так повернуть. Как их самих, когда односторонний минет плавно перетекает в позицию "69". Чужой член под рукой ощутимо твердеет, собственный тоже начинает оживать, и парень двигает бедрами в собственную руку, сладко-неторопливо потираясь о чужую плоть. Пальцы на спине. Как же круто, твою мать. Надо разжиться "лунным камнем" у Недохода и попробовать трахнуться где-нибудь в более труднодоступным для любых случайных вуайеристов месте, эдак на всю ночь. "Лунный" и небезызвестная таблеточка с резьбой компании Pfizer, чтобы наверняка встало, лапаться и ебаться так, что сперма из ушей полезет. Романтика, ёптыть. Габи и компании на зависть.

- Монетку доставай. - усмехается.

- Ага, ни капли в рот, ни сантиметра в жопу, и вообще я монах, - Пад ржет, - целомудренный. Потом за это все меня ждет покаяние в грехах и отче наш тридцать три раза, - Падаль тянется на ощупь рукой и шарит по внутренней стенке гамака, пока не находит нужный карман, где очередная зажигалка и пачка сигарет, и выуживает из него сразу две, в губы закидывая. Шелкает, добывая огонь и подкуривает, одну сигу Шаману протягивая, хули.

В нынешней ситуации, сигареты становятся почти валютой, но под такое дело можно и поделиться, потому что пиздец курить хочется, чтобы хоть немного мозги на место встали. Благо дело, гамак на трех крючьях у потолка и весь дым благополучно съебывается туда, где есть просвет мутного света крысятника. Вторая рука по прежнему занимается изучением спины Шамана, на предмет рельефа позвонков, пальцы обводят родинки по самым границам и это прикольно. Паду нравятся такие штуки, больше чем просто гладкая кожа без опознавательных знаков и отметин.

Он вспоминает, что на плечах у Шамана тоже родинки были, затягивается, по коже дым пускает и родинки это самые, наощупь языком пересчитывает неспешно. У Падали ленивая такая стадия, она недолгая, но когда его разнеживает и растаскивает, пробивает на потрогаться, на отследить как азиат бедрами качает и как от этого ноет собственный живот, как ноги напрягаются, как дыхание сбивается. Заебись.

Пад роется в ветоши, банку жестяную с крышкой достает, что юзает как пепельницу, когда один тут курит, на весь мир обиженный. Надо же, пригодилась.

Блаженно затянувшись, Шаман медленно выдыхает дым через нос, и прикрывает глаза. Кажется, он уже привык к подвешенному - буквально - состоянию, и сигарета после секса как нельзя кстати, и состайник… да классный, мать его, состайник, чего он раньше не думал о нём? Стряхивает пепел в жестянку, довольно щурится, глядит на состайника. Шрамы, пирсинг, волосы синие. "Заебись у тебя вкусы, чувак" - ехидно перешептываются головные насекомые, а он и не спорит. Заебись. Вот они докурят сейчас и снова заебутся, на радость мифическому вуайеристу.

- Так что там с монеткой, крысиный праведник?

- Монетки у меня нет, - Пад тихо смеется, расслабленно на спину откидывается и затягивается, глаза прикрыв, - или есть, надо пошариться в карманах, но вот незадача, у меня на ногах сидит один крайне горячий парень, и мне не хочется его с этих самых ног убирать, - синеволосый хмыкает и ладонью сначала по своему худому животу, пальцами обвести оба члена и ногтями медленно по животу Шамана. Потом этот же путь, только обратно. Пока тлеет сигарета, есть время на такое.

На открыть глаза, рассматривая азиата куда внимательнее прежнего, пока тот изредка пропадает в клубах дыма.

Собственные зрачки расширяются, Пад стряхивает пепел в банку и щурит глаза лукаво.

- Не хочешь, значит? - беззлобно усмехается Шаман, - тонкий намёк на толстые обстоятельства?

Он был не особенно против побыть снизу в первый раз. Даже условия к этому располагали. И чужие руки на заднице. Общий декадентский фон - Крысятник; за окном темно, несмотря на весеннее утро - будет гроза - и клубы дыма, по-любому валившие из их укрытия так, словно зверей выкуривали из своей норы. А нет, звери сами горазды кого хочешь выкурить. Или что хочешь. Невинные в случае Крыс сигареты - эдакая полумера, но полумера порой необходимая.

Особенно сейчас, когда у азиата всё кончилось.

Крепко затянуться, стряхнуть пепел, повторить. Параллельно - так, между прочим - вести рукой по сжатым в ладони, наливающимся кровью и твердеющим, членам, слабо усмехнувшись на движение чужой руки. Как интересно.

- Какие-такие обстоятельства, - Пад дебильничает, потому что у них небольшой перерыв. Потому что иначе от нереальности происходящего у него кукуха скажет "Пожалуй, я пойду, мне места нет в этом царстве звенящей пошлости".

Пад тушит сигарету и тянет Шамана на себя за шею, чтоб завалился сверху. Ладонями по плечам и, вниз по заднице, сжимая в пальцах, самого азиата в сгиб между шеей и плечом целуя крепко и резко замереть...

Раздался скрип двери Крысятника, а дальше и шорох обуви, напевание себе под нос и шебуршание в спальниках.

Падаль аж дернулся с этого всего, в напряжении, как боевая собака, только крыса.

Дальше шум воды, фальшивые завывания из душевых и это хоть немного расслабляет, но все ещё ситуацию оставляет в режиме "на стрёме".

Не то чтобы Падали было серьезно важно, что кто-то там и что-то услышит, у него вот в руках Шаман, во всех смыслах и это волнует ваще куда сильнее.

Но одно дело Падаль, он вообще похуистичный.

Недо, мать его, ход. Припёрся в родные пенаты.

Шаман-то, по обыкновению, вылез бы посмотреть, кто там явился, но чужая рука была слишком настойчива. Пришлось даже самому обеими лапами упереться в матерчатые стены гамака. Распахнув глаза парень скосил взгляд где-то в направлении источника звука.

Недоход ну вот никак ваще не вписывался в свою кличку, потому что эта зараза именно что дошла. До них. Благо, хоть не заглянул в гамак с гыканьем: "ыыы, чо вы тут делаете, пацаны?". На редкость тактичный товарищ. Не из тех, конечно, что закрывают за собой дверь в таком случае с обратной стороны, но деликатное ушлёпывание в ванную тоже годилось. Недоход был вообще человеком достаточно деловым, как и все Летуны, и ценимый своей предпринимательской жилкой. А теперь вообще - золотой человек, так сказать.

- Ну, что? - громким шёпотом азиат обращается к состайнику. - Что делать будем? Нед там как дельфин плещется, я смотрю.

- В среднем, в теории у нас есть примерно полчаса-минут сорок, пока этот товарищ вылезет из душевых, сияющий как яйцо Фаберже в области лица, - Пад тихо ржет, утыкаясь лицом Шаману в шею. Крайне недвусмысленное положение с руками на чужой заднице и взаимным стояком.

Так сказать, картина маслом, сливочным "Утро в Крысятнике. Версия весенняя".

- Бля, пиздец как забавно, - это звучит определенно нервно, потому что Недоход резко вот так, притопав атмосферу поломал. Не то чтобы поломал, но вытащил из такого, томного ленивого состояния.

Высад, сука, высад!

- У нас, тащемта, есть вариант свалить отсюда в душевые общие, - Пад Шамана за мочку уха кусает, - либо уложиться за полчаса, в темпе ебучих кроликов.

- Сам недавно говорил, что затягивать не стоит. Во вкус вошёл? - смеётся. - Я от тебя всё равно никуда не убегу. Хотя не то, чтобы я против перспективы протрахаться как минимум большую часть дня… но план с общей душевой я бы оставил на десерт. Если хватит сил после этого ещё на "заплыв" - попрёмся в общие душевые. - шёпот с хрипотцой, пальцы тянутся обратно к паху, сжимают чужую плоть в кольцо, а сам азиат прогибается так, что бедра вжимаются в чужие, и приятные мурашки по затылку. Уже положить хотелось на плещущегося бешеным дельфином в душевой Недохода, ещё на кого бы то ни было - соберись тут хоть вся королевская конница и вся королевская рать, потому что возбуждение лихо берёт своё и отчаянно хочется целоваться - что он и делает, резко притянув парня к себе за шею.

- Как ты смеешь применять мою же магию против меня! - Падаль смотрит на это все дело (киньте в него ключами от каламбурошной) и думает, что похер. Ну, вот ему конкретно похер, даже если сейчас припрется Белобрюх и засунет морду в гамак, то рискует скорее получить камшот в мордочку, на будущее, чтобы знал, что не надо совать лицо без предупреждения в чужое качающееся пространство со странными звуками.

И Шаман ещё, с этим своим "Никуда не убегу", пиздец странно работает, что Пад, было ленивый и разнеженный, целует его более пряно и жгуче, чем когда все это начиналось только, после коньяка. Языком обводит кромку зубов и клыков острых, за волосы азиата тянет, на руку патлы намотав и снова пальцы по его языку, цепляя, сжимая, пока вязкой слюны не станет так много, что течет по запястью.

Как работают эти рефлексы, Падаль читал в книгах про анатомии (лучшая книжка по этому вашему сексу, обычные анатомические атласы)

- Ты ещё скажи мне, что у тебя никого не было, - Пад прикусывает парня за шею и ладонью скользит по его заднице, между ягодиц влажными пальцами.

Язвительно-смешливое "ну я же шаман, в самом деле" тонет в поцелуе и шумном, тяжёлом дыхании, от которого аж живот сводит. Губами к губам, языком по нёбу, чужой язык невольно задевает пирсинг - и хочется глубже, голоднее, и пальцами снова в волосы на затылке, чтобы ближе.

- Не было. - тяжело выдохнул азиат. - А что, по мне не видно?

- Не-а, - Падаль прикусывает его за нижнюю губу, смотрите, какой красивый самый в цветнике цветок, и правда цветок несорванный. Абсолютно пошлое и безвкусное сравнение, но сейчас особо не до красивых литературных изысков, когда стоит колом и слова вообще, ещё удивительно, что получаются, - считай, что я удивлен, что с твоей внешностью ты ещё славно не переебал половину Дома, во все дыхательные-пихательные.

На что Пад никогда не скупится, так на очевидные по его мнению комплименты, пусть они даже и звучат грубовато и слишком просто.

Падаль собственные губы облизывает, осторожничает, потому что первый раз Шаману испортить, вот вообще нет никакого желания. Вспоминает недавнего Пикси, который охуел с того, что крыс озабочен тем, чтобы растянуть и хмыкает, сам про себя.

Падаль любит трахаться, а ещё больше, чтобы это было хорошо. Чтобы это оставило о себе приятные воспоминания, и не только у него.

Пальцы у слепых куда более ловкие, чем у видящих, да и Пад сам бывает снизу, чтобы понимать, как подготовка важна.

Шаман тихо смеётся:

- Я бы сейчас захлопал ресницами и обиженно простонал что-то из разряда "я не такая, я жду трамвая", но тогда на хохот весь остальной Крысятник сбежится. - и, всё же не выдержав, он уткнулся в чужую шею, смеясь и мягко поглаживая пальцами чужой затылок. А и действительно, чёрт его знает, почему он всё ещё ходил зажавшись, как мимоза стыдливая - может, отчасти, потому что несмотря на все свои ухищрения не "привык" быть красивым? Ну стоит он, бывало, перед зеркалом, думает что он вполне себе ничего, становится немного обидно, а потом потоком обрушиваются воспоминания о том, как его за внешность, скорее, задирали - и всё. Пиши, как говорится, пропало. Вот и весь сказ. А тут доброе слово и Шаману приятно - настолько, что пара неподдельных комплиментов, и всё - получите и распишитесь, узкоглазая "гей_ша" к вашим услугам. По крайней мере, если вы подпадаете под крайне извращённые вкусы этой самой гейши - всё по канону, как говорится.

- Если ты обиженно захлопаешь ресницами, у нас тут организуется нихуевая такая вентиляция, - Падаль тихо смеётся, все равно, ещё почему-то довольно неловко, хотя казалось бы, вот щас тут неловкость ловить, ага, после отсоса. Прям краснеть и мяться, но бля, до опизденения стрёмно сделать больно. Это только в порно разбег берут с вокзала, ага.

Пад сползает в гамаке ниже, Шамана свободной рукой на себя тянет, чтоб совсем на четыре конечно облокотиться, задницу симпатичную поднимая.

Языком по шее, пальцами мягко между ягодиц до промежности и обратно, время хоть и жмёт, да хуй с ним. Пад радуется, что после последних эпизодов, ногти у него короткие, совсем под корень.

- В пояснице прогнись, - парню на ухо, а у самого голос севший, едва не срывающийся от нетерпения и нервного такого, возбуждения, что клинить начинает.

Шаман впивается пальцами в синие волосы, закусывает губу до боли и издаёт тихое, напряжённое шипение, прогибаясь в пояснице. По телу бегут уже не мурашки, а куда более крупные… насекомые, наверное с саранчу размером, иначе он бы так не вздрагивал - но всё это только от удовольствия - такого, что аж скулы сводит. Чужие пальцы очень приятны, дразнят по коже, заставляют прикусывать язык, чтобы не торопить - и хочется, и до конца не известно, как оно будет. Шею выгибает - "кусай, оставляй засосы, делай что хочешь, только не заставляй так изнывать".

Падали нервно. Нет, он в курсе, что вот ещё немного, и перестанет быть нервно, к этому времени, шея, у Шамана, конечно, сделается синей. От укусов, засосов, от горячего языка, что до боли зализывать будет следы эти, почти извиняясь. И азиату либо с неделю ходить закутывая шею, либо... Либо он на жертву изнасилования будет похож, с маньяком, у которого фиксация была на шеях. Осторожно, осторожно, блядь!

По влажному сначала один палец внутрь и тихое шипение "Не зажимайся", не злобное, у самого нервы звенят и что-то там, что вместо сердца в грудной клетке так гоняет пульс, как на спидах.

Падаль за плечо Шамана прикусывает, когда тот вперёд дёргается. Тише, мол. Тише.

Сложно, блядь, думать, когда вся кровь на в голове, вообще не в верхней.

Но Пад методичен, азиата он растягивает под себя медленно, уже двумя пальцами и точно знает, что сделать, чтобы тот застонал в голос. Маленький нюанс мужской анатомии, спасибо, дядя Синельников и спасибо матушка-природа за простату.

- Ох, блять, - только и раздается от Падали, который конечно ожидал, но не ожидал настолько откровенной и громкой реакции, что дыхание у самого перебивает начисто. Кто ж знал, что вот этот патлатый, на которого из гамака изредка поглядывал подслеповатый крыс, выдает вот такую реакцию, да и в целом, так блядски проезжается по доброй части предпочтений и фетишей, что создаётся ощущение, что все это не особо настоящее и реальное. Как бы, не бывает так заебись и с первого случайного раза.

Пад сглатывает шумно, в карман балахонистых штанов лезет свободной рукой за резинкой (как знал, заказал у Крысы с запасом, хотя нихрена не светило и не планировалось).

- Ты как? - вопрос совершенно глупый и нелепый, но в нем такая, совершенно дурацкая пацанская нежность с намеком на заботу. Хрен ли, первый секс дело такое, не слишком простое.

Пад зубами рвет блестящую упаковку, раскатывает тонкий латекс по члену и Шаману тихо так:

- Давай сам, так будет проще, - проще для азиата, но нихрена для Пада, у которого ноги напряжены так, что больно, чтобы не дёргаться, не поддаться наверх.

- Я? - слабо посмеивается азиат, пытаясь отдышаться; утирает со лба пот и коротко целует "собрата". - Я вообще зашибись. А вот остаткам моей гетеросексуальности, кажись, кирдык - с паническими воплями в закат убегают. - театрально-преувеличенным жестом приставил ладонь к уху. - Слышишь? - и смеётся, совершенно легко и без нервяков. Ему охуенно. Ему лучше, чем когда бы то ни было.

Он смотрит вниз, куда-то между ног, примерно прикидывая последующие маневры. Обрисовав план, Шаман мягко, чтобы не порвать резину своими достаточно длинными ногтями ("надо обрезать, раз такое дело" - мелькает в патлатой голове) поглаживает у кромки головки члена подушечками пальцев, чуть сильнее раздвигает бёдра, подаётся ближе, скользит чужим членом меж собственных ягодиц - дыхание перехватывает, азиат стонуще глотает воздух, по телу пробегает дрожь - и снова, ещё раз, вот тааак… другая рука ложится на чужие бедра, чуть подталкивает навстречу, заставляя самого прогибаться, когда член начинает входить. С пальцами, всё же, был несколько другой коленкор - и тут снова непривычно, немного жжёт, но само осознание происходящего окупает неприятные ощущения сторицей. Ещё немного, ещё - медленно, привыкая, прислушиваясь, стопоря собственную жадность.

- Гетеросексуальность для тех, кто хочет скучно жить, - Пад трётся скулой о плечо Шамана, тихо смеётся, нервяк попускает по тихой грусти (вы не подумайте, тут не грусть, это просто выражение такое).

- Так что, ну ее нафиг, - синеволосый ладонями по бедрам Шамана ведёт, поддерживая, сжимая пальцы на коже светлой, влажной от пота. Ебать, напряжение вот сейчас ещё немного и начнет искрить.

Пад себя за щеку кусает, до крови, пока Шаман садится сверху, медленно так, что время вообще тянется тягуче, а воздух комками по горлу проходит нехотя, до стона такого, нетерпеливого. Но ща, ща, пару минут и станет проще, вот гораздо. Знал бы Шаман, каких сил стоит сейчас навстречу ему не дернутся, Пад проявляет почти дьявольское терпение, только пальцы сжимает на ногах азиата сильнее.

Примерно на середине "пути" Шаман привыкает. Становится проще, и лукавая мысль: "давай!" смешанная с собственным нетерпением заставляет насадиться одним движением - не то, чтобы резко, но и не сказать что медленно. Одним, несколько размашистым, с резко возникшим жжением внутри, которое затихает, стоит только попривыкнуть, потому что ощущение от соприкасающихся бёдер куда приятнее, а собственный позвоночник изгибается и парень откидывает волосы назад, как прожженая куртизанка. Будь он неладен, этот подростковый спермотоксикоз - и будь благословен, хотя за такие мысли он явно бы отхватил по шапке от досточтимой Барбары Мечиславовны. Ну и хрен с ним - на почве пуританской морали растут, подчас, самые порочные следы, а отношения с религией у него были страсть, какие богохульные. Страсть - ключевое слово, из тех пошлых фантазий где за фразой "святой отец, я согрешил" следует… следует что угодно, кроме исповеди. Хорошо, что в Доме не заморачивались на эту тему, хоть он и слышал краем уха от Рыжего, как он с Табаки перелопачивал архивы Дома и кое-что оттуда почерпнул. Усмехнулся бы в усы, будь они у Шамана - но их не было, поэтому усмешка получалась совершенно бессовестной.

А сейчас он так самозабвенно попирал все заветы богобоязненной матушки, что орать хотелось от восторга.

Ох ты ж блядь. ОХ ТЫ Ж БЛЯДЬ!

Пад вообще забыл, насколько, тащемта, может быть узкой мужская задница, хотя что там, ещё вчера был Пикси, но там мальчишка явно блядоватей и более опытный, хоть и младше.

Проклятые и мертвые боги, как заебись-то, как заебись. Пад воздух ловит со всхлипом, чуть ли не задыхаясь от ебучего восторга, уже даже не пьяного (а если пьяного, то точно не от коньяка, которого в крови осталось явно совсем нихуя).

Ладонью по груди Шамана и вниз, оставляя следы розоватые от ребер до самого низа живота, пальцами плотно член парня оплести, обвести подушечкой большого головку, медленно так, как и качнуть бедрами наверх. Мягкие ткани в гамаке амортизируют, делают движения куда более плавными и сейчас это больше плюс, чем минус.

И вот всего ожидал Падаль от сегодняшнего утра, но только не азиата на своем члене с утра пораньше, прям, заебись такое начало дня, охуенное. И даже если Недоход решит под гамаком орать матерные песни, это вообще не остановит.

Шаман выгибается, мышцы на впалом животе подрагивают, напрягаются под пальцами, запрокинутая голова обнажает длинную шею, на которой уже расцвело несколько красно-фиолетовых пятен. Азиат сглатывает. Кадык прокатывается по шее, слабый глухой звук венчается шумным выдохом. Дви-гай-ся. Дви-гай-ся.

Толкнуться бедрами в руку - зад ещё слегка саднит, но это приносит отчаянное удовлетворение происходящим. Как в моменты, когда мышцы болят после тренировок (чувство, знакомое даже такому законченному астенику). Неприятные ощущения слабы и отдают перцем, приправляющим тягучую сладость в низу живота. Опереться на руки по обе стороны от чужой головы и чуть склониться. Ещё.

- Ты как? - Шаман нарочно передразнивает Падаль и лукаво скалит острые зубы.

- Я бы съязвил, что раком кверху, но это сейчас больше про твое положение, - Падаль лижет парня в губы резко, вскидывает собственные бедра, до упора, и назад, набирая темп плавно. Но нетерпеливости в движениях все больше, потому что все, тут уже рубеж пройден и все те последние силы воли, что оставались, потрачены. Сейчас осталась даже не желание, а чистая похоть, желание этим азиатом обладать, хотя бы сейчас, в этот короткий период времени, пока не закончилась странная магия гамака и утра.

Падаль рычит глухо, сжимая в ладонях задницу состайника, чтобы не дёргался лишний раз и в нем мелькает, чуть больше жёсткого, чем было до этого. Что у Шамана останутся следы и на плечах, ключицах, как большая такая роспись, размашистая, с кем он был и что делал.

Падаль вжимает азиата в себя за спину, бьёт по заднице хлестко.

- Выше держи.

Азиат по-прежнему скалится, тихо шипит, приподнимаясь, и закусывает губу, уже и без того истерзанную едва ли не до крови. Скусывает раздражающий ошметок тонкой кожи - на языке появляется вкус железа, шея приятно саднит, и - да, о-черт-подери, вот она, та самая грубость, которой себе не позволишь с иной девчонкой (и девчонке вряд ли позволишь, ну сложные у него отношения с женским доминированием, что поделать, в своём случае не фанат, в других - делайте что хотите). Сжимает чужие волосы, притягивает к себе ближе, сам склоняется в немом "ну, давай же!". Из чистой вредности резко насадиться и вернуться в желаемое партнёром положение, нарываясь на очередной размашистый удар. Смеётся - непривычно низко, с оттенком сумасшедшинки и похотливой хрипотцой в голосе. Классно. Как сорвал куш где-то на просторах Лас-Вегаса - и надо быстрее, быстрее, пока местная мафия не подкараулила опьяненного неслыханной удачей игрока. Ловит чужие губы, голодно вгрызается в них, языком внутрь - глубоко и совершенно самозабвенно, скользя по шершавому нёбу, по чужому языку. "Попробуй, приручи ещё".

То ли Падали везёт на мазохистов, то ли вайб у него такой, но это определенно то, что ему надо. Чтобы можно было тянуть за длинные патлы, густые такие, сука, как заебись между пальцами-то пряди пропускать, на кулак по итогу наматывая.

От себя отстраняя резко, поцеловать не давая, лишь зубами щёлкнуть злобно. Азарт, ебучий такой, адреналиновый и злющий азарт. Где вперемешку укусы, поцелуи, шлепки и стоны. Где Падаль наверх бедра вскидывает резко, до жёсткого, потому что от этого, очевидно прет не его одного, а всех участвующих в данном мероприятии.

У Падали болят уже губы, саднит язык, но это так охуенно, что вообще весь мир сужается конкретно только до гамака и происходящего в нём, на все остальное так поебать-так поебать.

Одну руку Шаману на член, вторую на горло, сжимая, планомерно так перекрывая кислород и надрачивая ему жестко, тот темп, который нужен, Падаль выучил быстро, он вообще, очень способный, когда дело касается прикосновений. Простых движений в особенности.

Запрокинуть голову, до слабого хрипа - не застонать, хоть и рвётся, рвётся само, не как в банальном пореве с наигранными (Шаман не знал, насколько там у него музыкальный слух, но выпасал такое дело с самого первого знакомства с данным… "жанром") стонами, а потому что нереально всё это переносить, мозги (или что там от них осталось, что со спермой не перекочевало во "вторую голову" после столь бурного времяпровождения) взрывались к чертям. Кровь бешено пульсирует в висках, дробовая отдача - эхо - с низа живота, сводящего остро-приятной судорогой, лёгкие сжимаются, рефлекторно пытаясь вдохнуть. Остаётся лишь исступлённо толкаться бедрами в руку, слабо краем сознания пытаясь не соскочить с чужого члена, не делать слишком резких движений, но перед глазами темнеет и мысли плавно иссякают, иссякают… не остаётся ничего совершенно, кроме бешено скачущего пульса и зыбкой тяжести в низу живота, острой как лезвие.

Пад чует, что после сегодняшнего, у него охрипнет горло, а вкупе с улыбающимся ебальником, довольным, все будет слишком очевидно. Довольный Пад, это зверьё редкое, в основном только после веществ, а тут, глядите, даже на надо никакого допинга, чтобы дойти до состояния "ЕБАТЬ МЕНЯ ЖМЫХНУЛО".

Перекрутило, перевернуло, до горячечного стона в плечо Шамана, громкого, который спалил точно, вообще всё к чертям, да и хуй с ним. В Доме весна, вчера ночью он чуть не подох, а потом проторчал на Изнанке хуй знает сколько. Он заслуживает удовольствия, заслуживает вот этого всего. Даже больше, ему это надо и ему заебись. И больше всего от того, как реагирует Шаман. Как его пальцы сжимают плечи до синяков, как он выгибается на члене, как от него тащит удовольствием, концентрированными, где мешается адреналин и мускус. Где языком со скулы и виска можно снять соленое и терпкое, на выдохе.

У Падали бедра перехватывает судорогой, и вот тут сейчас не особо до предупреждений. Ему остается только мычать, уже теряясь где вообще заканчивается его тело и начинается Шаман. И наоборот.

До побеления костяшек пальцев, до темноты в глазах, до бешеного состояния, похожего на концентрированный трип под экстази - как если бы всё плато действия резко сократили до минуты, сжав в этой минуте всю присущую ему отчаянную тактильность. Всякий разум, всё возможное благоразумие спускаются на тормоза, как поезд при резко опущенном стоп-кране. Искры примерно так же летят - яркие на чёрном фоне, в глазах темно и кружится голова. И пульс набатом - почти ничего так физически не ощущается, как этот самый пульс, потому что всё остальное смешивается в одно сплошное горячечное удовольствие, где непонятен источник. В одно сплетаются руки, бедра, тела, и кожа к коже - как две взаимопроникающие жидкости при диффузии, но хочется ещё ближе. Ближе-ближе-ближе, до безумия, до крика хочется. И - быстрее. И он уже откровенно сидит на чужих бедрах, двигает телом, жадно пытаясь вдохнуть, и… мир распадается, просто разлетается к чертям. И он пытается чертыхнуться, но невозможно - даже не столько потому, что на собственной шее крепко сжимаются пальцы, а потому что губы замирают, дрожат, из раскусанной губы вяло течёт капля крови на кончик языка, тело бьёт крупная дрожь, и так хорошо, что кажется что сейчас он просто отключится.

Кто-то говорит про звезды, про фейверки, а у Падали фракталы под зажмуренными веками.

"Господи, можно я сдохну прямо сейчас, в лучший момент своей жизни?"

Падаль прижимает к себе Шамана, обвивает его руками и слепо зацеловывает плечи, лицо, вообще куда только получится. Дышит тяжело, почти как Дарт Вейдер. Воздуха в гамаке не осталось вовсе, он насквозь пропитался этими двумя, что у Пада дурная мысль, что если захочется вспомнить и передёрнуть, даже не особо придется стараться.

- Ты живой? - тихо, сорванным голосом Шаману на ухо, пока черные волосы азиата рассыпаются по плечам, щекотят голую влажную кожу острыми кончиками.

Пад пытается вспомнить, как это, вообще нормально дышать и умел ли он так делать. Кажется, что не особо.

Внутри головы, блаженная такая, абсолютная пустота и тело довольное, сытое, что крысаку хочется мурлыкать, как кот. Но голоса нет, остаётся только по животному тереться о плечо Шамана скулой

Шаман пытается прийти в себя. Или, если уж быть честным, вползти в себя - поскольку если уж душа или что-то около того реально существует, то она, как и её обладатель, явно неспособна сейчас принять устойчивое вертикальное положение. Воздух жадными глотками, поначалу даже с гулким хрипом, голова кружится и шея болит. Нет особого желания рассовокупляться, по крайней мере пока что у него на это нет сил. Сейчас бы для начала поймать глазами хоть какой-то фокус. Руки блуждают по чужому загривку, лопаткам, по затылку; неуклюжие поцелуи в ответ - должно быть, губы посинели даже от этого всего, по крайней мере что-то говорить было бы сейчас крайне сложно. Бедра ещё немного сводит и подергивается член, слабыми отголосками оргазма по телу бегут волнообразные мурашки.

- Жи…вой. - сдавленно шепчет черноволосый и криво улыбается.

Падаль просто в ответ кивает, живой, вот и хорошо, вот и заебись. Он роется рукой в ветоши, жмурится, достает из недр бутылку воды, вполне благополучно свиснутую с Могильника.

Тянется, крышку открутить и Шаману протягивает, мол, пей.

- Просто вода, - вроде бы очевидно, но нихрена не очевидно, когда ты заебанный в прямом смысле этого слова.

Губы болят, пальцы тоже, сломанное ребро тоже ненавязчиво так о себе напоминает, но это, сука, того стоило. Определенно стоило. Пад, конечно, не уверен, что он вообще в ближайшее полчаса способен будет хоть на какие-то ещё телодвижения, но и зачем они.

- Заебииись, - тянет так, осипше и медово вообще, низким голосом, потому что это надо знать. И констатировать как факт происходящего и произошедшего. Всего сразу, начиная от коньяка и заканчивая тем, что у него щас липкий живот и ладонь, но это исправляется мягким куском ветоши, коих в гамаке дохуя и маленькая тележка.

На морде у Падали выражение настолько довольное, что даже вагон лимонов не спасет этот улыбальник. Много ли надо за полтора года до выпуска? Потрахаться, сигарет и чтобы взаимно, хоть на пару часов.

- Солидарен. - сипло шепчет черноволосый и кивает, тряхнув гривой. Смеётся, отпивает воду. Томно и лениво, и классно до чёртиков, и можно чтоб вообще никуда не рыпаться в ближайшее время, а?

Пока труба не зовёт никуда - можно. И Шаман опускается на чужое тело. Целует, прикусывает шею, типа такого "спасибо" без слов, невольно двигается на всё ещё находящемся внутри опавшем члене. Дразнится, сжавшись; двигается ещё раз, тихо смеётся.

- Как насчёт того, чтобы устраивать такой марафон, скажем, систематически? А то я типа… хочу попрактиковаться, все дела. С дальнейшим заглотом. - смеётся вернувшимся голосом, целует ключицы. Опускается чуть ниже, мягко забирая губами пропирсованный сосок.

А состайник изменился. Не в том смысле, что "о, я теперь смотрю на него другими глазами". Правда изменился. И седина… откуда ни возьмись.

"Что, тоже?.."

Не успевает додумывать, не оформляет мысль. Может, что-то спросит в Ночь Сказок - так ведь заведено? В Могильнике, по крайней мере, он что-то такое слышал - ни за что не поймёшь эти полуобрывки фраз, пока сам не перепрыгнешь.

- Систематически я буду тебя зажимать при каждом удобном случае, с поводом и без повода, - Падаль прикусывает его лениво за плечо, а потом рукой ловит за запястье и тянет то к лицу, неспешно языком по пальцами длинным проходится, прикусывая изредка за подушечки, - как тебе ответное предложение?

Пад скалится довольно, а хули тут не скалится, если все заебись?

Отношений у него не намечается, чтобы кто-то бил Шаману симпатичное эбало в приступе ревности, Падаль вообще сторонник хорошо поебаться, а вот всего остального не очень сторонник, художник не может быть влюблен только в кого-то одного и все такое.

В голове в это время "Блядлооо! Блядское блядло ты, а не художник".

Пад от этой мысли отмахивается лениво. Сейчас бесследно исчезают года пригодные к разврату и он не хочет их потратить впустую. А вот занять их например, в большую часть времени одним товарищем с раскосыми глазами, длинными волосами и как там было дальше в песне он не помнит, поэтому добавляет строчку про красивую жопу.

И смеётся, со своих же мыслей, улыбается довольно.

- О, я категорически согласен. - довольно урчит от касаний к собственным пальцам Шаман. Мы, солдаты Крысятника, не знаем слов любви, зато знаем её физическую сторону со всеми пикантными подробностями, так можно сказать. И улыбается ещё, улыбается, скотинище, так что невозможно не тащиться. Харизматично больно лыбится, скотобазище. Классный.

Тягуче-медленно лизнуть по груди - вверх, к шее. Прикусить слегка выделяющуюся жилку под кожей. Медленно впиться в шею, оставляя, в свою очередь, крепкий фиолетовый засос. Не из серии "я буду мстить, и мстя моя страшна", а потому что хочется, и потому что… ну вот прикиньте - двое Крыс в фиолетовую крапинку, как тот инопланетянин из "Тайны третьей планеты", только наоборот. Сперва можно подумать, что оба с утреца бодро наведались к Габи, но скорее всего нет, потому что тех, кто ходит к Габи по утрам и поступает мудро, весь Дом знает. А ещё Шаману очень давно хотелось просто оставить уже этот чертов засос. А тут такая шея, чёрт подери…

- Сильнее кусай, что как не родной, - Пад голову назад откидывает, шею с тонкой полоской ошейника выставляет совершенно приглашающе. Почти званный ужин из загадочно погибшего мертвого и бледного мяса. Он не против, ему нравится, ему вообще много что нравится, потому что... А почему нет? Это же прикольно, больно и сладко одновременно, а ещё они с Шаманом все мокрые, до сих пор, благо дело в гамаке тепло и нет сквозняка и вся эта магия, пока что, никуда не пропадает. Пока тот кусает в шею, можно заняться его пальцами, вылизать каждый, медленно, сжать у костяшек губами, что и так ноют и явно припухли после всех этих кусачих поцелуев. Но это все равно ещё кайфово, потому что вот вроде все, славно кончили, сейчас бы отдышаться и в душ, но хер там плавал. Сил на то, чтобы выбраться из гамака нет, а на все остальное надо и не так уж много.

Падаль щерится довольно, языком тонким оплетая пальцы Шамана.

- Дразнишься. - посмеиваясь, произносит Шаман. - Сейчас опять встанет, и тогда уже ты будешь отдуваться. - лизнув в шею. Приятно, чужой горячий рот и влажный язык, и от этого такая отдача по всему телу, что он ощутимо вздрагивает. Скользит по языку глубже, двигает пальцами - возвратно-поступательно, жадно впиваясь в шею зубами, вжимается. Ироничная мысль мелькает: "какая сука подмешала в коньяк конский возбудитель?" - и он, не удержавшись, утыкается в плечо парня и смеётся. Классно. Ещё укусить - чуть мягче, под линией челюсти, зализывая укус. Вытащить пальцы, провести большим по нижней губе - медленно, с нажимом протянуть, пальцами дальше - по зубам, белым и острым. Даже оторвался от шеи - полюбоваться.

- Дразнюсь, - Падаль даже не отрицает, кивает довольно, хули нет. Прикусывает Шамана за пальцы, чтоб не расслаблялся.

Только вот до Дому тянет жрачкой и Пад ощущает, что они проебались во всех смыслах этого слова до обеда.

- Слышь, жеребец, пошли пожрем, пока друг друга не сожрали, - он шею под очередной укус подставляет и ногтями по спине Шамана ведёт до царапин, - а то тут таким макаром мы вообще не выберемся, и я не особо против, но жрачкой тоже не стоит пренебрегать.

Он кусает Шама за плечо легко и смотрит на него, голову набок склоняя.

- Я бы сказал про заправку энергией и погнали на второй круг, но мало ли у тебя не хватит сил, - Пад щерится хищно и вполне очевидно провоцирует азиата. Шея от следов ноет приятно так, совершенно непристойно, что повариха явно окинет его осуждающим взглядом, но Паду вот так поебать, так поебааать.

- Или мы из гамака не выберемся сегодня вообще никогда, пока нас отсюда не выкурят общим крысиным собранием, - Пад хохочет, шлепая азиата по голой заднице звучно так.

- Как пчёл. Из улья. - смеётся, чуть вскидываясь от шлепка по заднице. - Пошли жрать.

"А ещё кому-то не помешает ногти подстричь, ага". - услужливо подсказывает мозг, но это всё потом, потом…

Напоследок он как следует засасывает Падаль, грубо и по-мальчишески. Довольно улыбается, расстёгивает гамак и - о, Боуи, что это? Воздух? Надо же, он ещё есть в Крысятнике, Недоход не устроил с ними общими усилиями парилку. Вау-вау. Натягивает штаны, примерно прикидывая как вылезти из лежбища, но сдаётся.

- Сил-то хватит, но как выползти-то отсюда хоть? - смеётся.

- Ты вот специально так зад оттопыриваешь или мне кажется? - Пад хмыкает, избавляясь от резинки, поправляя шмотки и волосы. Пиздец, конечно, у него щас видок. У Шамана не лучше, мокрые, все в засосах, шмотки помяты, ебало с таким улыбальником широким, что глядишь в коридоре отпиздят с воплем "КОРИДОРЫ ДЛЯ ГРУСТНЫХ!!!".

Падаль назад дёргает азиата и из гамака ловко выныривает первым.

- Давай лапы сюда передние, поддержу, - он руки вперёд вытягивает, чтобы парень мог о них опереться, иначе грозит приземлится мордой прям в пол (что удивительно, чистый).

- Не сцы, просто прояви чудеса элегантности и спрыгни вниз.

- Тебе так теперь всё время казаться будет. - хохочет Шаман, протягивает лапы и с элегантностью пришибленного оленя выскальзывает из гамака. Земля Второй под ногами непривычно твёрдая, он слегка пошатывается, и азиат невольно заваливается на Падаль, едва его не сбивая. Снова смеётся. Такая, знаете, дурацкая эйфория, как после хорошего косяка. Босыми лапами, совершенно забыв про обувь, прошлепывает по чистому полу до двери:

- Ну что, пойдем гомофобов дразнить?

Пад ловит его в свои лапы и ржет.

- Когда кажется надо креститься, но в моем случае мацать тебя за жопу, дабы проверить, не привиделось ли мне в гамаке произошедшее, трипом лютым, а ты вообще натурал самых честных правил, - Падаль свои слова подтверждает действиями, чо уж тут.

Из душевых раздаются завывания Недохода, оно и славно, никто ничо не слышал, никто ничо не видел, но щас увидит, походу, если в столовку все припрутся дружно.

- Ебобо души моей, кеды хоть нацепи, - это азиату, пока Пад шнурует свои. Он зычно гаркает в сторону душевых про обед. Может быть лысый вестник Джа не услышит, но роль хорошего состайника на сегодня выполнена.

Синеволосый ждет, пока Шаман заберется в свою обувку и толкает плечом дверь крысятника.

- Попиздовали!

- Если я помру, и в моём некрологе напишут, что я натурал самых честных правил - я ж в гробу буду переворачиваться со скоростью дрели. - Шаман шлендрает обратно, цепляет на ласты первую попавшуюся пару ботинок, крепко зашнуровывает. Ещё покачивается, как пьяный - до сих пор не привык к твердой земле, а йогическая асана "жопойкверху" не сильно способствует устойчивости.

Завязал. Вытащил из-под своего лежбища пудреницу, посмотрел в крошечное зеркало - "свет мой, стёклышко, глаголь, да всю правду соизволь: я ль на свете всех милее, всех бледней и пидорее?". Кажется, он даже бурчит себе это под нос. 

Держит зеркальце ответ: Шем, ты пидор, спору нет. Погляди на свою шею - вот тебе и весь ответ.

Азиат удовлетворён, тащится от своего помятого вида как удав по стекловате. Копна волос, зачесанная набок, растрепалась как у ведьмы после Вальпургиевой ночи. На черной майке, кажется, осталась пара чуть заметных белесых пятен - соскребает, но от этого они становятся только лучше видны, а Недоход всё ещё плещется. Не до аудиенции с раковинами, короче. Может, у Столовой получится урвать рукомойник. Вешает на шею традиционное крысиное лезвие - красавчик редкостный. Под спальником обнаруживается пачка сигарет с одной-единственной, некогда чуть подкуренной, сигаретой (наверное, когда внезапно нагрянул Шериф пришлось сховать, а то мать же своими истериками про рак лёгких, который ему грозит, даже бывалому Шерифу мозги выпотрошила), закуривает её - мятую, чуть кривую, но на удивление не сломанную, хотя близкую к этому. Пора.

- Попиздовали! - у двери хватает собрата за шею. - звиняй, больше нет, если хочешь затянуться - забирай у меня.

  Комментарий к Глава 1. The Cure

  Иллюстрации к части: 

https://twitter.com/Tasumori/status/1259457910347902977/photo/1

https://twitter.com/Tasumori/status/1259765447932743681/photo/1

========== Глава 2. Часть 1. Liberte! Egalite! Homosexualite! ==========

  Комментарий к Глава 2. Часть 1. Liberte! Egalite! Homosexualite!

  Иллюстрация к части: 

https://twitter.com/Tasumori/status/1260294622338854912/photo/1

Из Крысятника с Шаманом, уже в обнимку и с гоготом, почти как воркующие голуби, парочка заваливается в священное лоно казенной жральни. 

- Бааа, да мы сегодня первые кто успел на самое сладкое! Хватай поднос товарищ, нас ждут славные дела и бутерброды с колбасой! План такой, я заговариваю повариху, ты гребешь бутеры - Падаль принюхивается, успевает шутливо Шамана ткнуть в бочину и вообще выглядит неприлично счастливым.

Улыбается во все свои белые (что вообще магия) зубы, поправляет на переносице очки-сердечки, выдающие в нем главного пидора дома. (Запомните дети, гей это ориентация, пидор - это стиль жизни). Поэтому Пад с гиканьем проносится по столовой, пугает благочестивых Фазанов своим внешним видом, во всех смыслах этого вида. От смятых шмоток, до прилипших ко лбу прядей и синих следов от зубов на шее.

В столовой тишь, гладь, да фазанья благодать, которую Шаман с Падалью благополучно нарушают. Шаман даже мог поклясться, что они все дружно вздрогнули вместе со своими колясками, а их аккуратно расставленные столовые приборы не менее дружно и жалобно звенькнули. Как будто не два крысака явились на священный прасад, а ураган Катрина пожаловал. Ну, по крайней мере Падаль очень бодро изображал из себя вихрь.

Падаль рассыпается в комплиментах поварихе, виртуозно, красиво, как умеет, а умеет хорошо, потому что пиздеть это вам не мешки ворочать, примечает новое про ее духи (которые остались такими же сладкими, как и были), воркует что-то нежно про благодарности, пока сгребает на поднос свою порцию и ещё немного сверху, бутерброды, чай не резиновые, а жрать хочется неимоверно, Слона бы сожрал, да он невкусный.

"Ленивые голубцы в меню?"

Шаман под шумок (не в обиду состайнику) сгребает себе побольше (на вопрос "куда?" в собственную спину буркнув, что врач поставил ему дистрофию и: "хотите, рёбра покажу?")

Фазаны, кажется, демонстративно отодвинулись, стоило бравым крысиным молодцам приползти к своим столам. Прикрепленная вилка - Шаман скалится и демонстративно направляет в сторону некоторых глазеющих Фазанов её острия, вонзает в голубец со звоном, расходящимся по тарелке, свивает из пальцев жест "V" и приставляет ко рту, быстро двигая языком меж пальцев. Когда они, наконец, отворачиваются, скривившись, удовлетворенный Шаман хмыкает и вонзается в хлеб насущный.

- Слышь, Пад, тут на обед ленивые голубцы, часом, не в нашу честь приготовили? - начинает светскую беседу азиат.

- Ты сейчас фазанят до инсульта жопы доведешь, - Пад гиенит, загребущей лапой со стола Фазанов цепляет на общак бутеров, все равно колбаса для этих долбоклюев слишком жирная, того гляди начнут от изжоги мучаться, так что он примет великодушно часть удара на себя.

Левая рука, длиннопалая (до Слепого конечно, далеко-далеко, но девки и пацаны ваще не жаловались, да и не длина главная, а ловкость рук и никакого мошенничества) и вот под дланью исчезают бутеры, водружаясь на крысиный стол, а пару штук и вовсе заматываются в очередной книжный лист и прячутся в карман штанов любовно, на будущее, так сказать.

Очки выше на переносицу, Падаль, почти как приличный мальчик начинает с рассольника, где даже (о, чудо) есть соленые огурцы.

- Допиздишься, нажрусь чеснока и полезу сосаться, на глазах у бедных птенчиков из первой, и тебе будет невкусно, - Падаль гиенит, на высоких нотах, потому что столовая это показательное выступление, иначе нельзя, иначе все расслабят свои жопные булки, а это, знаете ли, непорядок! Все должно быть в тонусе.

Он хлебает свой супец неспешно, умудряясь Шамана за ногу помацать под столом. Просто так, потому что “А ручки-то вот они!”

- Ну не знаю, чел, не знаю, ты может конечно себя и ассоциируешь с ленивым голубцом, а вот я еще вполне себе полон сил и тяги к приключениям, - Пад растягивает губы в кривоватой похабной улыбке и продолжает заниматься уничтожением рассольниковой жижи, даже не морщится от разваренной дешевой перловки, которую в обычные дни недолюбливает.

В голове суровый Шериф, почему-то в трико супермена с красными семейными труханами поверх синих адидасовских штанов бьет своим мощным кулаком по столу и орет “ЕДА ЕСТЬ ЕДА”. Падаль ему кивает, он сегодня с ним согласен вообще на все 146%.

- А что, по жизни мы типа не ленивые? Или ты активный голубец, а я пассивный? - Шаман смеётся, уничтожает "ленивого собрата" в тарелке, периодически косится на таких же косящихся в их сторону Фазанов. 

Двумя пальцами - жест "я слежу за тобой", усмешка и поглощение салата из свеклы вслед за несчастными, павшими смертью храбрых, голубцами.

- И вообще, я может чеснок люблю, шоб ты знал. Так что может им ты аппетит испортишь, но не мне. - он заговорщицки подмигивает синеволосому, посмеивается и отхлебывает из стакана.

Что-то похожее на несчастно-вымученный компот из сухофруктов - то ещё пойло, но хрен с ним. Насчёт рассольника он ещё думал - обычно благосклонно к нему относившийся, Шаман что-то был не в настроении для него. 

Придвигается ближе к Падали, картинно шепчет ему на ухо, вот прям громким шепотом и ладонью, приставленной к чужому виску:

- Ты ещё в трусы мне залезь, гомосек.

- Настоящему гетеросексуальному мужику не зазорно полапать хуй товарища! - в унисон Шаману отвечает Падаль и не отвлекаясь от поглощения рассольника, ладонью хуяк-хуяк и по бедру азиата наверх, мол чо, думал на понт меня возьмёшь? Это ты чувак зря, ой зря.

А Падаль чо, он же не видит, может хуй с лавочкой перепутал, чтобы было о что опереться.

Шаману совершенно не зазорно, в свою очередь, сцапать чужую ладонь и - "держу пари, Фазаны, вы б через стол перегнулись, не будь вы все в колясках" - хорошо так двигает чужой рукой под столом, чтобы те кому "послышалось" не послышалось. Хохочет, подцепляет майку большим пальцем и медленно её поднимает, скаля зубы. Выкусите, засранцы.Он, конечно, не Габи - соблазнять никого не собирается, но поглумиться хорошенько он мог, это прям вот как за здрасьте. Обед практически доеден - у него перерыв во время трапезы, ничего не знает - а значит пора поиграть в новую игру, под названием: "я - гремучая змея, сто рублей - и я твоя".

С рассольником закончено, время голубцов. До чего ж сука нелепое название для блюда из капусты. Почему голубец? Он же не голубой? Не из голубя? Последний вариант, кстати, не точный, непонятно, какое там, мясо в этом всем мероприятии рисово-капустно-теоретически мясном.

- Ну раз чеснок любишь, то заебись, ваще охуенно, никаких проблем, сплошное удовольствие. Интересно, отсос с чесночком как, бодрит? - это было специально сказано Падалью в сторону Фазанов, чтоб зашевелились, чтоб слышно было как закопошились, дрочилы унылые.

Тянутся небось своими рученками хилыми в душевых к членам, вспоминая как Габи ходит по коридорам, бедрами своими туда-сюда, да каблуками выстукивая причины влажных снов всего фазаньего цеха. Или может это, как по классике, такие тихие и спокойные, а на самом деле по садомазо угорают?

Падаль представляет Джина в кожаной фуражке и косухе на голую грудь, да с кляпом во рту, красненьким таким, да как заржет на всю столовку, с всхлипываниями такими, визгливо-истеричными и ребром кулака по столу бьёт, что вилки и цепи бряцают в унисон.

- Я все про вас понял! - он пальцем тычет в их стол, - все сука понял до последней капли!

- Слыш, сладкий, на поцелуй с чесноком я ещё согласен, но на отсос даже не рассчитывай. А то я тебе ночью в Крысятнике с красным перцем отомщу. Или вот этим вот. - в одной из солонок действительно был перец, только чёрный и изрядно выдохшийся. Шаман демонстративно сыпанул горсть себе на ладонь, картинно слизал, глядя исподлобья на вкрай охуевшую Первую и залпом влил в себя остатки несчастного компота, ставшего под перцем на удивление сноснее.

- Пфф, чот слабовато. - скривился азиат, повернулся к Падали и спросил:

- Что, что ты там понял, - немного помешкав, на полтона громче: - …сладкий?

У Пада в голове закрутились шарики-ролики, заработали винтики-шпунтики, вся голова запыхтелаа, зарычала, шестерёнками задвигалась, со скоростью дикой, генерируя образы так быстро, насколько способна голова художника и подростка в спермотоксикозе, когда все вокруг кажется таким же и обретает этот же цвет. Ядреный такой, что Падаль дергается в сторону фазаньего стола, каждого из них рассматривает широко распахнутыми глазами, не моргает, как ящерица и хохочет, до истерики, через эту самую истерику рассказывая Шаману, с подвываниями, что первая по ночам превращается в "Бар Голубая Устрица", что Джин точно любит кляпы и фуражки, что у них там по ночам такой разврат, который даже самой нимфоманистой крысе не снился.

Падаль приукрашивает весь свой монолог изображая Джина делающего "хдыщь" плетью.

Утыкается Шаману мордой в плечо и пытается проржаться, потому что даже ленивый голубец не в состоянии сейчас пройти по глотке.

- Ууууу, суууука, - Пад истерично всхрюкивает, изображая скрипку и насвистывая мелодию из бара "Голубая Устрица", - ТАТАРА ТА ТАТА! И ты вот прикинь, прикинь как они кружатся все облепленные чОрной кожей, в фуражках!

Падаль взвизгивает от смеха.

- В ТЕМНОМ ОМУТЕ ПОСЛУШАНИЯ ЗАВЕЛАСЬ ГОЛУБАЯ УСТРИЦА!

У него настроение бесоебить, чтобы морды этих придурков ещё сильнее вытянулись, прям челюстями о стол жваркнулись, чтобы от негодования запыхтел, зашевелился фазаний стол, закукарекал.

Сука. З А К У К А Р Е К АЛ.

Падаль сползает по плечу Шама почти в истерике, хватаясь за него руками.

Шаман, недолго думая, подробно нарисовал себе эту картину.

- Мимо комнаты Фазанов я без шуток не хожу - то их Логом напугаю, то им Габи покажу, - задумчиво произнес азиат, а потом тихо сложился в беззвучном хохоте.

- Знаешь, я бы ещё этих их, трёх Поросят в голубое боа из перьев замотал. Ммм, тройняшки, какая экзотика… - икнув от смеха, будучи сам некоторой экзотикой.

 - А тот, кому из-за роста и вытянутого ебала коляска слишком мала… как его… Джин? Шайтан? Иблис? Короче, он клеит себе махровые усы. Чтоб мужиком прям быть, представляешь, самцом? - Шаман тыкает пальцем в означенное вытянутое лицо. 

- Вот прикинь, как он выщипывает из обувных щеток щетинки, а потом приклеивает себе их на зубную пасту? Свежесть дыхания и шикарные усы! ТА ТАРА ТА ТАТА ТАТА! - парень продолжает песнопения и хватает состайника за руку в жесте а-ля "рабочий и колхозница", двигая из стороны в сторону и изображая танец колясников:

- ТАТАРА ТАТА ТА ТАТА ТАТА ТАТА ТАТА ТА ТА! Куда нашим крысиным спариваниям. - Шаман смеётся, достаёт из кармана широких джинс маленький томик Бодлера, и патетично цитирует - громко, на всю столовую, запрокинув голову и пафосно приложив тыльную сторону ладони ко лбу, сжав в пальцах книжечку:

- Упорен в нас порок! Раскаянье притворно! Или как там? - чуть тише, заглядывая одним глазом в книгу, и снова воскликнув:

 - О! - нараспев. - Зазывные глаза горят, как бар ночной,

Как факелы в руках у черни площадной!

Чуть откашлявшись, он продолжил декламировать:

- Там Первая! Джин шевелит усами

Фазанов привлекая голозадых!

И даже Длинная бы в обморок упала

А Крыс бывалых и того хвати́т инфаркт.

Сделав максимально одухотворённое лицо гениального поэта, Шаман опустил книжицу обратно в карман джинс и снова откашлялся.

- Бодлер. Из неизданного.

Падаль сползает под стол в приступе гогота, и откуда, казалось бы, в таком дрыщавом щуплом теле, хриплый голос, эхом от стен отражающийся, от старой печи задорно отпрыгивающий на стол фазанов. Пробегающий по всем столовым приборам, бряцающий вилками и ножами, скрипом о тарелку выдающий негодование, оскорбление всего фазаньего рода такими выражениями, крайне непристойными, грязными!

- БРАВО, БРАВО МАЭСТРО!

Падаль под столом не теряется, цапает зубами Шамана за коленку и возвращается назад, к бедным и несчастным голубцам, ставшим камнем преткновения сегодняшнего утра.

Пад отпивает компоту, чтобы успокоится и приобретает вид серьезный и напыщенный и Шаману на ухо так, склонившись так, чтобы конечно же было видно всем, шепчет откровенные похабности про отсос, да с горячими ощущениями и приправами, что морда у Падали становится как у кота, что сожрал кринку смэтаны и ему нихуя за это не было. 

Копна волос чернявого благополучно скрывает от взора поварихи, а это значит языком можно ухо состайника обвести, словно вот следов на его шее, сигнализирующих об абсолютном распутстве характеру и действий было недостаточно.

Пад обратно принимается за уничтожение голубцов, в кой-то веки жрет не урывками, а вполне себе медленно и благородно, что нонсенс, нонсенс господамы и товарищи неопределившиеся. Под штанами и балахоном все чешется, ещё бы, хули, пару часов плотных и потных физических нагрузок это вам не хуй собачий, после такого надобно бы и в душ.

Кто бы к лицу Шамана присмотрелся бы - тот не поверил, потому что от чужих речей кровь прилила, эдакой хорошей приливной волной где-то от паха, заставляя краснеть. Ещё чуть-чуть - и спидами-мефедронами разъебанные в носу капилляры лопнут, являя прекрасную картину: "у Шамана носом кровь, ооо, и хуй по лбу постучал". Ещё и языком по уху заполировал, скотина слепошарая.

Интимности нарушает появление Брюшка в столовой. Он чем-то обеспокоен - остаётся надеяться, что хлеб наш насущный, данный нам днесь, залечит раны малыша.

Падаль ковыряется вилкой в свекольном салате, мацает азиата за ногу и внимательно смотрит на взбудораженного Белобрюха, что приземлился, прервав их разговор и из него, как рога изобилия высыпаются сплетни и факты. 

Вести, конечно, интересные. Он представляет Синего в моногамных отношениях, всего такого приличного, ещё и в чистой одежде, как жёнушка ему варит по утрам кофе и делает макароны с сыром, а он все это жрет, и из окошка свет такой через занавески нежный.

И в голове все это мешается с музыкой из американских комедий, а потом к этому добавляется атмосфера Паланика и вот они с Белкой уже с ложкой, потом крушат витрины магазинов, орут "НАХУЙ ВЛАСТЬ, НАХУЙ ВСЕ", а потом сосутся в ментовском ящике на колесах и понимает, что это идеальная баба для Синего. По крайне мере, он так ощущает. Иначе бы, не появилось все это в голове, а Мертвеца Падаль знает слишком давно, чтобы не быть в курсе его вкусов и характера и если перепиздячило, значит телка такая убойная, как коктейль из спидов и амфа, полированный абсентом и марочкой, чтобы сдохнуть наверняка.

- Любоооовь, - Падаль тянет задумчиво, прям лирично так.

"Мертвец? С дамой?"

Ага, Шаман. Пока с одним синеволосым кувыркался - другого успели увести. И что за день такой бешеный, что у всех как стоп-краны посрывало? 

Не, ну немножечко Шаман про себя, конечно, вздохнул - тайная-нэжьная лубов, все дела. Чем меньше женщину мы любим - тем голубей твои мечты, а тут прям голубее некуда. А с другой стороны…

Да нахрен, мужик? Тут есть тоже вполне себе так синеволосый (ну, правда что, с патлами посветлее, но то вообще не беда), слепошарый зубоскал, с которым, как уже было испытано, у них охрененное попадалово в предпочтения. Это даже не синица в руках - это целый павлин, и хоть летает низенько-низенько, зато смотрите какой птиц! Что там журавль в небах?

Шаман толкает в бок Падаль и ехидничает:

- Чего мечтательный такой? Не хватило любви?

- Мне вообще всегда не хватает, я знаешь ли, по жизни голодный, метаболизм у меня хороший! - Падаль скалится в ответ Шаману, вполовину уха ворчание Белобрюха слушает, пока к столу не подваливает Пикси, прямо вот подплывает сладким запахом и голосом, что крысак щерится довольно так, во все клыки.

Мелкого рыжего Пса он роняет к себе на коленки одним жестом, носом за ухом ведёт и там же целует. Пикси хорошенький такой, все ещё пахнет полем с цветами дикими, яркими. Мелкими ромашками, и ещё другими, оранжевыми, которые Падаль представляет, но не знает названия.

- Шаман, это Пикси, новенький щенок. Пикси, это Шаман, - синеволосый изображает из себя парламентера, очень такого блядского, потому что одна рука на бедре азиата, а вторая на талии Пикси и вообще, собственно, поебать, на все остальное. У него тут рядом два неприлично, прям ОХУИТЕЛЬНО красивых парня, от чего душа поет, энергия юности плещет, улыбальник широко растягивается.

Шаман оценивающе пробежался глазами по рыженькому щенку с золотистой заколкой в волосах. Не присмотришься - не заметишь, на рыжих-то волосах, но Шаман был глазастым, примечал хорошо такие детали. А ещё в голове почему-то резко щелкнуло, что уж с этим щенком-то Падаль кое-что, да имел. Надо бы спросить, чисто чтобы собственную теорию проверить.

Кто его там, в Могильнике, окрестил Шаманом, азиат не знал. Но этот кто-то был жутко проницателен. По крайней мере интуиция у парня была очень острой. Не всегда срабатывала, а иногда попросту игнорировалась хозяином - но не врала. Шаман бы ещё принюхался к Пикси, чтобы понять для себя, что он такое и с чем его едят, но воздержался.

За окном бушевало. Парню страсть, как хотелось под ливень, чтоб прям босыми ногами, а потом с гиком и свистом этими самыми ногами по коридору, в общий душ прямо в одежде. А что мешает, собственно? Надо подумать об этом после приёма пищи. И походом в Кофейник, потому что страсть как хотелось курить.

Глянув в сторону Пёсьего стола, о котором так любезно напомнил Брюх, Шаман с удивлением обнаружил местную знаменитость. Ткнул в бочину Падаль:

- Слышь, звезда моя, а с каких пор у нас Габи среди пёселей тусит? Что я пропустил в своей Клетке?

- Гейб у нас теперь дама в отношениях, вот с этим вот товарищем. Теперь ещё и Мертвец с Белкой. И Слепой и Крысой, - Падали аж икнулось, что он поспешил запить все это дело компотом, - пидорский полк редеет и не подает признаков жизни, а если подаёт, то ныкается и давят его гетеросексуальностью, давят! Как котят топят! - Падаль шарахнул ребром кулака по столу, что подскочили тарелки, звенькнули цепи и вилки, загрохотали ложки, а из кружки Белобрюха даже выплеснулся компот.

- Отвратительно, ужасно, как так только можно, - Падаль на всю сотню процентов отрабатывал одно из своих любимых клише, под названием "Воинствующий пидорас", загребая рукой волосы длинные назад (как эти патлатые вообще с ними управляются, неудобно же пиздец, привыкать и привыкать, походу).

- Соня в Гейб влюблен, всей своей щенячьей любовью, на самом деле, я даже рад за нее, - у Падали голос становится мягче. 

Длинную он любит. Возможно, не в том смысле, в котором принято, но он знает, почему она плачет. Не громко, без истерики, а тихонько так иногда в душевых или на перекрестке. Даже не всхлипывая, просто слезы катятся по щечкам, вниз, а с ними тушь дешевая. И тогда Габи пахнет одиночеством и такой тоской, что у чумного крысака сводит ребра и хочется, хоть весь мир к ее ногам положить, хоть весь дом сжечь, лишь бы она улыбнулась. Гейб не девчонка его мечты, но Гейб его Муза. Потому что только от нее он не чует бешенства, которое свойственно остальным.

Пад залипает в своих мыслях, почему-то именно в те моменты, когда речь заходит о Габи, он выключается из мира сего.

А потому что это та девчонка, которую, живи они в нормальном мире, он никогда бы не увидел и не узнал и может быть, не стал бы таким, какой есть сейчас.

Пад головой машет и возвращается к Шаману, Пикси, Брюху, свекольному салату и бутербродам, в целом, к этому миру, из которого он только что вынырнул в те дебри своего сознания, про которые никогда и никому не рассказывает. Разве что, шпиц знает, и то, совсем немного. Буквально крупицу.

Ладонь у Падали по прежнему на талии Пикси, губами проходится быстро по его шее, мимолётно так. Приятная крысиная нежность в исполнении Пада для того, кто ему нежно нравится и будоражит. Пикси довольно быстро возвращается обратно, к своим. 

Падаль чует, как от Псового столика прям тащит раздражением, и это его веселит. Это не Пикси. Не Соня и не Гейб, которые унеслись из столовой с запахом лилий, значит это Фил.

Падаль Шамана пихает острым локтем нежно в бочину, кусает того за ухо и шепчет "Щас фокус покажу".Он скользит пальцами по его бедрами, салат оставляет недоеденным, чеснок сегодня не его выбор и к столу Псовых лавирует как на шарнирах, медленно, успев со стола Фазанов спереть ещё и пудинг, который обычно никому не выдают, но это же фазанята, фазанятушки акульи любимые, сладкие птички, что никогда не взлетят, славные пернатые, что по ночам рукоблудят под приказы. Интересно, на дрочку у Фазанов тоже расписание?

Падаль хмыкает, чем ближе идет к столу, тем громче слышится запах раздражения, настойчивый такой, пряный, все как он любит.

Пикси - чудесное рыжее облачко, чье плечо крысак оплетает пальцами, скользит ими по шее и наклоняется, ставит перед щенком стаканчик с пудингом, наклоняется прямо к уху, так, чтобы не было видно остальным, цепляет за мочку губами и тихо шепчет, что будет рад поближе познакомить их с Шаманом. И сам в этом поучаствовать. Похабные такие подробности.

Шепот Падали вкрадчивый, захочешь услышать, придется подставить ухо вплотную.

- А это тебе просто так, потому что мне нравятся сладкие конфетки.

Пад отстраняется и уходит обратно за крысиный стол, приобнимая Шамана и зубы запуская в бутерброд, с хищным видом, откусывает крупные куски своими острыми белыми зубами.

Шаман тоже впивается в бутерброд, глядя на немую (в силу дальности стола) сцену у Псов и тихо посмеивается. Ух ты ж надо же. Попкорна, жалко, нет - но сойдёт и бутерброд. Он откровенно смеётся - надо у Падали выведать подробности, чтобы оживить разворачивающееся немое кино перед глазами, но уже по тому как именно ведет себя состайник ему становятся ясны некоторые вещи. На уровне интуиции. Но надо уточнить.

- Слышь, Падаль, а что там такое было? Филин так изводится, что аж со спины этим вайбом шарахает. - он хохочет, дожирая бутерброд, ловит лапы Падали, загребущие, и сам тянет лапы к нему, крича вслед уходящим псам:

- Там видимо Фил старается сохранить свои остатки ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНОСТИ, хотя, я больший гетеро чем он, - Пад быстро уничтожает оставшиеся бутеры, сметает свою и шаманскую посуду, отдавая на мойку и возвращается, обнимая его со спины и худым подбородком в плечо упираясь.

- Liberte! Egalite! Homosexualite! - и давится смехом, утыкаясь в плечо состайника. Гей-радар на Пикси чётко сработал, уж хочешь ты того или нет - но такое нельзя не выпасти, когда сам тот ещё махровый, а смурная мина проехавшего Пса в коляске после выверта Падали очень уж красноречива. Не надо быть шаманом для таких вещей. Но подробности от этого обстоятельства не делаются менее вкусными, а если даже он и ошибся - ну, вот эту громкую реплику можно ведь и не принимать на свой счёт, верно? Мало ли какие вопли услышишь с крысиного стола - тем более, когда они так славно покуражились над Фазанами. Любо-дорого: он кидает взгляд на них и снова хохочет.

- Пад, куда двинутся наши кукухи после этой вечери?

- Куда захочешь, дорогой, туда и двинутся, пред нами открыты все двери! Все проемы и щели, - Падаль гиенит, обнимая Шамана,- все лазы и отверстия, везде пролезем, проскользнем даже без мыла. Хоть в Коф, хоть под дождь, там такая гроза охуенная. Погнали танцевать под дождем и дубом, Шам!

Он тащит за собой Шамана, прям так на глазах Фазанов, но так, чтобы не видала повариха, прячась ща гривой парня, смачно засасывает, жалея, что не сможет оценить лицо самых идеальных любимчиков акулы и с гиканьем, выбегает, держа за руку парня, из столовки, в коридор. 

Азиат заливисто смеётся:

- Давай быстренько в Коф, цапнем сигарет, потом под грозу, а как наскачемся - будем с наслаждением курить под твоим обожаемым дубом, чтоб сигарет не размочить. - он посмеивается, бросает косой взгляд на Цербера всея столовки и, убедившись что она занята, а фазанята, преодолевая смущение, пялятся на них во все глаза, с упоением засасывает синеволосого в ответ, очень красноречиво сжав ладонь где-то в области его паха. Брачные игры - они такие.

Фазанята, особенно те, кто был не в состоянии обогнать этих двоих ходячих, вообще забыли, что столовую надо бы покинуть. Шаман скачет с ведьминским шабашным хохотом, трясёт гривой, а чуткий слух улавливает подгоняющую замерших акульев любимцев повариху или кого-то из её мурен (Повариха просто давно в его сознании напоминала эдакую престарелую сухопутную Урсулу) и невразумительное мычание этих самых акулят. Оглядывается - некоторые даже тычут пальцем в их сторону, Шаман скалится и сцапывает длиннопалой дланью руку состайника, довольный как чёрт выскальзывая с ним в нутро коридора, и прямиком до Кофейника.

========== Глава 2. Часть 2. Найти и перепрятать. ==========

Крысы алчут сигарет, и собираются во что бы то ни стало их найти. Разжиться у кого бы то ни было, вытрясти, обнюхать весь Коф - но найти! Бороться и искать, найти и перепрятать.

Из оставшегося контингента - в вестибюле краем глаза наблюдались Гибрид, Мертвец и новая Дама в крысиной колоде - глаз радовала, главным образом, Рыжая.

"День сегодня что ли, такой? Высунешься за порог Крысятника - сплошь рыжие, и ещё вот этот вот, наш, личный где-то бегает…"

Всем сестрам по серьгам. Два синеволосых, два азиата - в числе которых он сам, три рыжих.

Оказавшись в Кофейнике Шаман понял для себя одну, едва ли не очевидную, вещь: он хотел кофе.

Прям вот так хорошенько, крепкого кофе, концентрированного эспрессо сверху приправленного специями, даже перцем - это он любил. 

Не любил он в кофе только три вещи: когда его называли "оно", не подразумевая под этим растения; растворимый кофе - от химозных пакетиков "3 в 1" до баночных его разновидностей, и… сахар. 

Шаман ненавидел сладкий кофе до желваков на скулах, если всё же приходилось пробовать. Впрочем, Кролик был достаточно хорош в своём деле, да и сахару огульно не сыпал, как правило оставляя данный вопрос на усмотрение пьющего.

Кивнув присутствующим, Шаман подплыл к импровизированной барной стойке:

- Кролик, звезда очей моих, сообрази мне, пожалуйста, кофе - черный и терпкий, как моя душа. И скажи, можно ли у тебя разжиться сигаретами для двух… - он резко притянул к себе Падаль и ощерился в улыбке, - страждущих Крыс, пока гроза не утихла?

- Всем драхуйте, кому надо! - Падаль машет здоровой ладонью, - кого не видел... Того и не увижу!

Подъебать самого себя не грех, единственный, кому Пад делает личное приветствие, мягко улыбнувшись, так это Стервятник.

- Златокрылому, мое уважение, - Пад снимает с головы импровизированную невидимую шляпу, почти приседает в реверансе. Получается крайне комично, худой шарнирный Пад, резко сгибающиеся и торчащие колени и рука с невидимой шляпой в пальцах, да обратно в прямое положением, мордой к стойке разворачиваясь.

Притягивание к себе было неожиданным, но из режима "Пидорас боевой", Падаль элегантно переключается в режим "Пидорасина жеманнная", аж глазками похлопал и Шамана так приобнимает, да ногой делает "эть", но долго в этом состоянии не выдерживает, смеется и щурится.

- Присоединюсь к пожеланию на кофе и сигарет в том числе, - Падаль приобнимает Шамана в ответ, хули делать, и так вся шея сине-фиолетовая, под цвет волос. Кто он, чтобы строить из себя святую невинность?

Он Падаль, личность увлекающаяся, имеющая репутацию блядоватую, но качественную, тут, ничего не попишешь.

Сложно быть маленькой вкусной конфеткой, все хотят откусить кусочек, а у Пада слишком большая склонность влюбляться абсолютно не в тех людей, с которыми светит взаимность или что-то большее, чем дружба. Вы не подумайте, это не камень ни в чей огород, но Падаль заебался от трагедий, от злости, от драк, от всего и разом. И может быть, бесноватый азиат под боком, рядом всего на неделю, а может сутки, хуй знает, Пад хочет из этого времени вытащить все,чтобы ощутить себя счастливым. Живым. Совершенно живым.

Но всю прекрасную идиллию этого дня, рушит Воспитатель, за шкирку, без лишних нежностей и миндальностей, утягивающий чумного крысака по коридорам, через двери и стены, зашвыривая на исследование к новому психологу. 

Шаман тихо наблюдает. К психологу, надо ж такому случиться. Он скорее опасался за целостность психолога, нежели за Падаль. 

Что с тем может случиться-то, простигосспаде?

Но Шаман упрям, насколько бывают упрямы все обладатели раскосых глаз.

Допить кофе - пункт первый, разжиться сигаретами - пункт второй, к которому он был намерен приступить после ухода Паука. Пункт третий - приползти к кабинету психолога и… ждать? 

Ждать. 

Чего - непонятно, но он будет ждать во что бы то ни стало, потому что это Падаль, и потому что он уже входит в то самое понятие "своего", которое сам Шаман свято чтил. Не "моя собственность" - нет. "Свой человек".

При всём уважении к Стервятнику и его стае - сложно было бы туда вписаться, когда сам ты очень сложно подпускаешь к себе людей, будь они хоть четырежды состайниками. Сложно разделять с ними эмоционально все "невзгоды и радости", вовлекаться и делать вид, что своя рубашка не ближе к телу. Перечитав множество энциклопедий о народах Азии он понял, что это вовсе не патология, а в его случае - скорее то, что называется "зовом крови".

И сейчас эта самая кровь звала узнать, что же там такое происходит.

А ещё он беспокоился, что когда Падаль выйдет из этого кабинета, он вряд ли захочет идти на улицу, даже если гроза ещё не кончится. Поэтому: кофе, сигареты - и вперёд, на подвиги.

Шаман любезнейше скалится Кролику, опрокидывает в себя кофе и закуривает, всасывая в себя дым как после месяца тотального никотинового воздержания. Кофе немного ещё остаётся на околодне, Шаман бултыхает его в пальцах, создавая маленький водоворот, и снова блаженно затягивается. 

Поспешай медленно, как говорится - тем более, говорят, этот психолог не кусается. Практикант, что ли? В глаза азиат его ещё не видел, но слышал о том, что он достаточно молод. У таких ещё нет острых клыков, ветвистых рогов и длинных липких щупалец, они - энтузиасты паучьего племени, искренне желающие помочь…

Себе б помогли для начала, что ли.

Бросить в себя остатки кофе и сладостно докурить, пряча пачки сигарет в глубокие карманы джинс - с каждой стороны по одной, чтоб не сильно топорщились.

Психолог. Хах! Его давно угрожали к оному отправить, но такими вещами бывалого отпрыска паучьего племени не напугаешь. Психиатром - да, возможно. А психолог - он даже не врач-то особо, так, на подхвате. Паукообразное.

Но там - Падаль, и дело становилось куда интереснее. Что делать? Ждать какого-то шевеления, стоя в коридоре перед дверью? Мысль. Не то, чтобы дельная, но достаточно интересная.

Шаман докурил, смял скуренный до фильтра бычок - очень уж лихие нынче цены на сигареты, хоть самому в Наружность бегай - в пепельнице, отсалютовал всем присутствующим и ушёл дорогой приключений, по коридорам до Могильника. 

Шаман бредёт, со второй подряд сигаретой в зубах - немного задумчиво, немного рассеянно. Оглядывает стены. Был порыв заглянуть в родной Крысятник, чтобы стащить оттуда свой аудиоплеер, но в конечном итоге решил этого не делать. Если они с Падалью потом пойдут во двор, то под дождём плеер может крякнуться. Да и пропустит, чего доброго, сидя под кабинетом… что пропустит? Сигнала? Криков? Хрен его знает. В общем, ноги шли в Могильник. 

Шэм находит нужную дверь довольно быстро. Проскальзывает мимо, проверяя - нет ли на горизонте каких Пауков? Пауков не было, возможно разбежались по своим делам, а может Шаману сегодня просто чертовски везло, но к кабинету психолога он пробрался весьма аккуратно. Сигарету пришлось затушить ещё на лестнице, переходя в Могильник, а то ведь никакая удача не поможет, как ни кастуй. Злые Пауки - зрелище душераздирающее.

Шаман сел, оперевшись прямо на дверь, внимательно вслушиваясь. Пока тихо. Насколько может быть тихо в помещении, где есть Падаль. Разговаривают спокойно. Задачи подслушивать у Шамана не было, задачей Шамана было вслушиваться. В изменения интонаций, в громкость, в, если хотите, тональность. Всё остальное его не интересовало.

*****

Падаль открывает дверь, по итогу, ему в ноги валится Шаман.

- Дорогой, весь мир у моих ног это конечно чудесно, - он его за руку перехватывает и утаскивает в глубь коридора, закрывая за собой дверь. Подальше от кабинета, подальше от этого всего, утыкаясь носом ему в шею, со смехом и прикусывая за плечо.

- Пошли танцевать под грозу, я слышу эти раскаты. Я хочу тебя целовать в эту гребанную грозу, пока все прячутся по норам, - он шепчет это Шаману прямо в губы, пьяно, словно после коньяка, - и к черту все. Спрячем сигареты на пороге, там есть хлипкая доска, чтобы не промокли, я знаю, я о нее часто спотыкался.

Пад говорит быстро:

- И вымокнем насквозь.

- И вымокнем!

Азиат смеётся, притягивая к себе синеволосого крысака и засасывает чисто как на том американском снимке, когда объявили об окончании Второй мировой войны. Шаман, конечно, не солдат, да и Падаль не медсестра (или кто там была эта дева?), но он может и не хуже. Тем более, пока Пауки не наблюдают своими глазищами. Это с виду-то их два, но каждый обитатель Дома знает...

Много чего знает.

А гроза началась нешуточная. И вот он, этот зуд в ногах - срочно бежать во двор, срочно праздновать. Какой шаман без грозы? Даже самый крысиный, а не всамделишный, без неё - никуда. Можно не иметь бубна (на роль бубна сгодятся какие-нибудь неприглядные рожи, ну в самом-то деле) - но без грозы Шаман не шаман. Будь его воля - дожди бы лились круглый год, как на туманном Альбионе. С перерывами на снег в зимние месяцы.

- Сигареты лучше не прятать, они у меня под майкой, в джинсах. Надёжнее там. - Шаиан 

 хмыкает и задирает длинную, балахонистую, висячую майку, на которой целой галереей выделялись различные побрякушки разной длины. - Нынче в Кофейнике слишком уж подорожало это счастье! Грабёж среди бела дня.

- Какое вопиющее кощунство, - Пад облизывает ему широко щеку, потому что может, потому что так крысы выражают... Что-то да выражают. 

Падаль любит грозы и дождь, никого во дворе нет и можно открыть глаза, солнце не бьёт в них, можно дышать, трогать листья на кустах, можно просто сесть и сидеть, пока вокруг собирается лужа, пока по спине и лицу бьёт упруго вода, холодная, теплая, без разницы. Можно слышать раскаты грома, как далеко, там, воют сирены сигналок, заунывно и на несколько ладов. Как прогибаются ветки, как грохочут небеса.

Закончился психолог, продолжился этот день и пускай он будет длинным, пускай его можно будет запомнить. В гамаке ещё есть коньяк, есть сигареты, есть мягкая ткань.

Под пальцами собственными рука Шамана, теплая такая, живая.

Ж И В О Й.

Как давно Падаль не ощущал себя живым, в правильном смысле этого слова. Когда по венам кровь течет быстро, бежит, едва не шипит пузырьками, когда воздух кажется сладким. Живой.

Слово, которое растекается по языку.

- Тащи меня, Шаман! В путь! В грозу и в дождь!

- В путь, звезда моя, пленительного счастья! - теперь можно прибавить шума, издеваясь над достопочтенными обитателями Могильника.

О, нет, господа, сегодня вы ничего не предъявите по наши души, даже не рассчитывайте. Даже после плясок под дождём - можете грозить из окон, хрен вам!

Прибавить шума. Прибавить скорости. Прибавить...

И вот так, по-хамски, со сжатыми руками.

Наплевав на всё, что "не полагается".

Кто сказал, что им, Крысам, полагается ходить по струнке, не дышать на девушек и не целовать состайников? Кто? Не последние ж они Фазаны, в конце концов - честнейшие Крысы, от ушей и до хвоста, секс-наркотики-рок-н-ролл. И даже если Шаман на их фоне выглядит слишком уж монохромно - не беда. Он среди панков - недогот, как Эндрю Элдритч. Надо только разжиться чёрной шляпой и нацепить очки, а голос у него вполне соответствующий. В голове неминуемо возникает соответствующая песня:

"One thing I know...

I want more!

And I need all the love I can get.

And I need all the love that I can't get to..."

Кажется, он даже мурчит её себе под нос, пока они спускаются по лестнице к коридору первого этажа.

"So hot

So cold

So far, so out of control...

Some people get by

With a little understanding

Some people get by

With a whole lot more..."

По лестницам и ступенькам, через пугающихся людей и мрачные шепотки, вниз, к воздуху, к природе, во Двор. 

  Комментарий к Глава 2. Часть 2. Найти и перепрятать.

  Песня: 

The Sisters Of Mercy - More 

========== Глава 3. LOVERATS! ==========

Шаман и Падаль неслись во двор по пустому коридору. Скорее, скорее к двери, словно гроза могла от них убежать. Шаман ещё и распевал (хотя такое сложно распевать, пока не начнется припев) "Сестёр милосердия", был весьма доволен жизнью и с этим самым довольством лапал Падаль, а иногда, оглядываясь, ещё и целовал. Зачем ему нужен был плеер, когда в голове очень чётко звучал баритон Элдритча, горячо вскрикивавшего "Я хочу больше!"? Шаман был полностью согласен с собственным подсознанием, делающим эдакий тонкий намёк на толстые обстоятельства. Ещё пара шагов - и дверь открывается. Гроза.

Шаман и Падаль (мы с Шаманом ходим парой, ебанулись мы с Шаманом) со всей решимостью ринулись во двор. Правда, Шаман всё же разулся и оставил свои несчастные ботинки (впрочем, по их виду не скажешь) на крыльце и закатил джинсы. Его примеру последовал синеволосый крысак, заметивший что азиат, до того прям рвавшийся на улицу, замешкался. Они перекинулись парой слов, и Падаль стянул с себя обувь. Босоногие, довольные как два таракана, парни поскакали было во двор, как Шаман вытянул руку, немного притормаживая их обоих.

- Слушай, кажется тут свидание. Пошли подальше... Под дубом мы им не помешаем ведь?

И две, уже успевшие промокнуть, Крысы поскакали в сторону Дуба, расплёскивая вокруг себя грязь босыми ногами, смело шагающими по успевшим натечь лужам.

Босыми ногами по холодной земле и лужам. Может сляжет потом с температурой, но и черт с ним, будет ржать, что это все любовная горячка. Вода под ступнями плещетсяя, небо урчит огромным грозовым котом, но все только начинается. Это ещё не полная сила стихии, ещё дождь не такой сильный, раскаты бархатные. В воздухе мокро, свеже, одуряюще пахнет весной, молодыми деревьями, смолой свежей, почками, листьями ещё совсем нежно зелёными. Падаль скачет к своему дубу молодым горным козлом, едва копытами не цокает, и усаживается прям под ним, так, чтобы из окон его видно не было, прячется за широкий ствол, смеётся, морду наверх поднимая и дождю, что просачивается, через лысые ещё ветки. Дуб покрывается листвой поздно, стоит долго обнаженным и криповатым. Все как Падаль любит.

Рядом скачет Шаман, у того свои танцы, которые Падаль, пусть и не видит, но слышит. Как босые ступни стучат о землю, как с плеском подскакивает вода из мелких луж. Как звенят все цепочки, бусины и побрякушки на шаманьей груди. Почти музыка, что мешается с шумом дождя.

Здесь классно. Жидкая грязь просачивается сквозь пальцы на босых ступнях, он ступает осторожно - а потом как жахнет босой ногой в лужу, и смеётся. Хорошо, как под кайфом. 

"Странные танцы - танцуй под дождём, в переходах подземных станций". 

Шаман подставляет дождю лицо, щурится - где-то ближе к горизонту, у Расчёсок, облака темнеют, наливаются - обещают отгромыхать как следует, до грозового крещендо. Он верит.

И совсем не холодно, что странно для марта. Всё вроде бы только очнулось от зимнего сна - но под дождём довольно тепло. Он окутывает, прогоняет зимнюю сонливость. Только дуб ещё спит. Ничего, сейчас разбудим - что ж он, не Шаман, в самом-то деле?

Садится рядом с Падалью на могучие корни. Пока дождь не начал поливать в полную силу - закуривает две сигареты, протягивает одну состайнику, и с усмешкой цитирует:

"Когда небесный свод, нависший и тяжелый,

Гнетет усталый дух болезненной тоской

И жалок горизонт, как даль пустыни голой,

И смотрит самый день грустнее тьмы ночной;

Когда вселенная нам кажется подвалом

С сырыми стенами и мутным потолком,

Где робкая мечта, в смятеньи небывалом,

Как мышь летучая, пугливо бьет крылом;

Когда струи дождя весь воздух застилают,

Как прутья частые тюремного окна,

А злые пауки наш мозг перебирают

И в душу темную спускаются до дна;

Когда колокола с вершин церквей огромных

Свой ропот к небесам пытаются дослать,

Как стая демонов печальных и бездомных,

Собравшихся в лесу неистово стонать, —

Тогда немых гробов я вижу вереницы

И пла́чу над своей растерзанной Мечтой,

А Скорбь меня сосет со злобою тигрицы

И знамя черное вонзает в череп мой!"

- Ебаааать, вот стихов мне, конечно, ещё никто не читал, - Падаль слушал внимательно, как голос Шамана вплетается в бесчинства и пляски дикой природы, которая показывает раз от раза людям, что они тут, совсем не главные. Что они тут просто маленькие, смешные, что когда-нибудь и их не станет. А грозы, конечно же останутся, дождь, дубы, реки, лужи. Ветер, цветение по весне, пыльца в воздухе, что все это куда важнее, чем просто человеческая короткая жизнь, глупого тела, что для этого не предназначено. Что ломает кости, что страдает от солнца, травится всем, что только можно придумать, болеет от мелочей.

Падаль иногда над этим задумывается, зачем вообще нужны были люди этому миру? Такая, смешная и нелепая шутка от эволюции, от матушки-природы. 

Живи, ребенок мой уродливый и ебись как хочешь, я не хочу тебе помогать, я хочу лишь забавляться.

- Извини. Бодлеровскую "Падаль" не буду цитировать, не то настроение. - усмехнулся Шаман и затянулся сигаретой, на которой уже мокрыми каплями завершили свой бесславный путь несколько дождинок. Впрочем, отчего же бесславный? Неужели им было бы лучше в грязной луже?

Он гонит от себя эти мысли. Не до философствований. Притягивает к себе Падаль и глубоко, горячечно целует.

Из размышлений тяжёлого и мутного характера его вырывают горячие губы, что Падаль теряется, на пару секунд забывая как это, целоваться и что от него хотят.

Возможно, именно ради такого, люди и были сделаны. Чтобы целоваться под дождем, горячечно, лихорадочно и обнимая за плечи, волосы, закрывая глаза и ничего больше не видя.

Смешные очки Падали, от которых всё равно мало толку сейчас, в грозовом полумраке, теперь ещё и мешаются, налезая вовсе не на хозяйский нос, а активненько так переползая на шаманий. Азиат чаще всего особо не вглядывался в то, какие у состайника глаза, хотя догадывался, что они... м, назовём это "светлые". Очень светлые. Не как у Слепого, но близко к тому. Он неожиданно аккуратно снимает очки, нащупывает ладонь их хозяина и кладёт их туда. Отрывается и шепчет в губы, внимательно глядя на парня, почти вплотную:

- А хочешь - буду? Читать стихи? Бодлера? Я люблю Бодлера, да, очень. - тихо смеётся, опуская глаза.

- Мне всё равно некому их читать. В смысле, что... ну какой самоубийца захочет слушать про смерть, гниение, похоть и прочие неприглядные радости жизни? Или моё любимое, про Сатану? Хотя я буддист вообще-то... - он снова смеётся, уже не сдерживаясь, и поднимает взгляд.

- Ну так что?

Падаль глаза так и не открывает, без очков ощущает себя странно. Глаза у него, пугающие, как ему кажется и как он замечал, что мелкие от взгляда шугаются. Как Пауки стараются ему в глаза не смотреть, хотя, может быть, потому что от боли их очень быстро заливает кровью и они становятся красными, с этой радужкой цвета не то серебра, не то свинца. Криповые, в общем. В зеркале они всегда с красным белком. И там, на другой стороне тоже.

Падаль вслушивается в голос Шамана.

- Хочу. А то я все крысятнику по ночам сказки и стихи рассказываю, а мне никто, - он улыбается, глаза так и не открывает, сжимает в пальцах очки свои, совсем нелепые, кричащие такие и дурацкие, но спасающие, позволяющие и днём выбираться из гамака, а не жить в нем вечно.

- Так что, ебошь, буду становиться ближе к прекрасному, хотя куда уже ближе, ты и так тут сидишь, но хотя бы литературно изысканному!

Шаман тихо смеётся на замечание о "прекрасном". Павлин павлином, а принимать комплименты как должное никогда ведь не научится.

Азиат целует - на этот раз неторопливо, постепенно углубляя поцелуй, а собственная рука уже ложится на чужую впалую щёку. Чуть ближе. Чуть более контролируемо. Придвигается сам, невольно опираясь коленом в землю - будет грязным, но что мешает им потом вдвоём заглянуть в общий, мать его, душ? В паху немного начинает ныть, оттягивать вниз - чертовы-мать-его-гормоны, но пока хочется просто целоваться. Вот так, под дождём - была в этом какая-то своя извращённая прелесть, когда губы смазано скользят по чужой коже, когда не страшно переусердствовать в пубертатном нетерпении и забыть о лихорадочно скачущих мыслях вроде: "мать его, я не слишком слюнявый?" - страх, живущий в нём долгое время после прокола языка, когда девчонка пожаловалась на естественную реакцию организма на инородное тело во рту. Нет этой дурацкой, невротической прозы жизни, которая вечно всё портит.

- Слушай, Падаль… - выдыхает в губы, старается отдышаться, - А… открой глаза, м?

- Они... Ну, не очень, - Падаль жмурится, как котенок вообще. В темноте-то проще, не особо сильно его глаза видны, да и в целом, в темноте мало кто, кроме него может видеть нормально.

Пад замирает, где-то на грани с испуганным. Сколько раз он слышал, что глаза у него жуткие. Что лучше бы были, как у Слепого, где совсем не видно зрачка и радужки, что лучше бы все угодно, чем эти, которые похожи на такие, которые рисуют зомбарям в комиксах. Со зрачком, что скачет стробоскопом при ярком свете, с белыми вкраплениями и линиями на радужке, со всей поверхностью глаза, что затянуты белесым дымом, напоминающим туман в низинах болот.

Падаль пальцы на плече Шамана сжимает, что они подрагивают. Совсем дурацкий такой, подростковый страх, что под ребрами все холодеет. Падаль любит темноту, там его не видно, там он просто есть. Руками, словами, губами, всем собой, он там растворяется и становится ей. А вот тут светло, хоть и гроза, хоть и молния небо резко делит и гром так срывается, что из Расчесок раздается пронзительный визг сигналок.

Шаман чувствует дрожь. Сложно не почувствовать, когда чужие пальцы так отчаянно сжимаются, так крепко, так… беспомощно? Кажется, да. Сложно было это признать - не потому что "Пф, где Падаль, а где - беспомощность?", а потому что резко включается чувство какой-то неуловимой тайны, которую непременно надо унести с собой в могилу. Тоже - о доверии, что ни говори.

Шаман вплетается пальцами в бледно-синие волосы с проседью, прижимает к себе, заставляя уткнуться в шею, и тихо-тихо шепчет, мягко целуя в висок:

- Ну что ты?.. Падаль... Не бойся. Не бойся, хорошо? Я никуда не убегу. - тихо усмехнувшись, - если ты, разумеется, этого опасаешься. М? - берет его лицо в ладони и внимательно, но без давления, смотрит.

Взгляд чувствуется кожей - это известно не только слепым, это так или иначе чувствовали все. Шаман смотрит, опускает ресницы и успокаивающе целует.

- Если ты не хочешь - я, конечно, не буду настаивать. Но мне хочется просто… воспринимать тебя целостнее. Это не праздное любопытство. Понимаешь? - шепчет в губы, осторожно расцеловывая. Всем иногда нужна нежность, даже вкрай отмороженным Крысам. А в Шамане иногда было её столько, что мозг готов вскипеть.

- Они просто, ну, жуткие, - у Пада голос севший, потому что глаза его, прям вот близко пару человек всего видели и смогли перенести спокойно, без отвращения во взгляде, без страха где-то там на глубине зрачка и это стрёмно. Шаман ему нравится и вот такого ему не хочется увидеть, не хочется опять встретиться с таким взглядом. Даже жалость бьёт не так сильно, как отвращение от того, кто нравится.

Падаль глаза открывает медленно совсем, зрачок фокус ловит на лице Шамана, в глаза Пад ему смотрит не сразу, сначала по родинкам, по скулам, только потом вот, близко-близко так, что можно весь рисунок на радужке азиата рассмотреть и дыхание задерживает, пока собственный зрачок становится шире. Нравится. Шаман ему нравится. И вот не в плане "у нас был просто клёвый пьяный секс", а что-то совершенно другое, от чего Пад последний год намеренно бегал, потому что никогда ему влюбленность ничего хорошего не приносила.

Слюна по горлу проходит шумно, Пад не говорит ничего, не моргает даже когда по ощущениям, небо с грохотом падает на землю и начинается такой ливень, что ничего не видно даже зрячему. Разверзнулись хляби небесные, вода льется вниз единым потоком, а Падаль смотрит и пальцы, все так же сжимает. Страшно. Пиздец как страшно.

Азиат внимательно всматривается. Дышать боится - не от того, что оно "жутко", как его предупредил Падаль, а от того, что страшно даже воздух поколебать, моргнуть - спугнуть. Воздух, заполненный нитями дождя, как стеклянный. Как из очень тонкого, очень прозрачного стекла. И глаза его тоже - металлизированные хрустальные сферы. Страшно интересно. И страшно хрупко.

На миллиметр ближе, позволить себе моргнуть, потому что сам не заметил как пересохла роговица уже собственных глаз. Слишком уж захватывающе.

И Шаману совершенно неясно, чего тут стыдиться? Неужели это сво-е-о-бра-зи-е кого-то пугает? Это его собственные глаза ещё вызывали фобию определенного толка, с приставкой "ксено-", но… чего здесь бояться? Почему он назвал их "жуткими"?

- Они… как платина. Металлические. - шепчет азиат, его едва-едва слышно за грохотом ливня, но это уже тот уровень интима, когда всё слышишь при любых внешних условиях.

- Мне нравится. - совсем тихо, слова угадываются лишь потому, что губы близко к губам, а собственные ресницы тяжелеют и опускаются, полуприкрывая собственные глаза. - Мне правда… нравится.

- Это все потому что ты извращенец, - Падаль наконец-то моргает, пару раз, резко, хоть и не моргать умеет долго, играть в гляделки ему нравится. Потому что не нравится всем остальным, потому что после травмы редко кто выдерживал больше нескольких секунд и если в том возрасте, когда тебе немногим больше восьми это прикольно, то чем старше становишься, тем больше это ненавидишь. Что девчонки с визгом отпрыгивают, что парни морщатся и где-то глубоко внутри, испытывают страх.

Мертвые глаза. Рыбьи. Бездушные. Как у зомбаря. Слово утопленник. 

И ещё много, очень много обидных сравнений, которые Падаль слышал раз от раза.

Падаль - потому что глаза мертвые. Мертвечина.

А тут, а тут Шаман говорит, что они как драгоценный металл, что ему нравится и это так чертовски странно, что в это нельзя поверить с первого раза, хотя дыхание, конечно же не врёт. Падаль, может быть и не верит до конца, не сразу, он готов во многое поверить, но не в это, но это не мешает Шамана просто сгрести к себе, в дурном таком приступе искренности. Падаль так говорит "Спасибо", губами в шею азиату утыкаясь и ещё немного, и ребра, может быть сломая кольцом собственных рук.

"Нравится".

Такое ведь, совсем простое слово, которое все переворачивает в одной маленькой вселенной синеволосого крысака, что Шамана за лицо обнимает, обеими ладонями и целует, целует, целует, горячими губами, пока сверху на них льется ледяная вода.

- Конечно извращенец. Содомит и мужеложник. - тихо и беззлобно фыркает Шаман, улыбается по-дурацки и смахивает томную тяжесть с ресниц, заглядывая в эти странно-платиновые глаза. Ещё они ему напоминают камень, который он однажды видел с отцом в музее. Молочно-белый с серыми прожилками. Слишком прозаичное описание, но… эти прожилки были похожи на слабое движение кисти по рисовой бумаге, с бледно-разбавленной тушью. Жемчужный опал. Кахолонг.

И стоило только ему вспомнить о том, что ещё ему напоминают глаза состайника, как все мысли разом смело из головы.

Потому что тут, в руках - надлом, в руках - живое и кровит, и хотя этого не видно - оно чувствуется на острие эмпатии. И Шаман прижимает это острое, изломанное, горячее как свежее сердце вынутое из рёберной клетки - к себе. Ближе, кладя ладонь на чужой (уже - чужой ли?) затылок, поглаживая по спине, терпеливо снося попытки придушить в объятиях и неуклюже целуя в ответ, потому что с этим вот изломанным надо осторожнее. Такая, знаете ли, глубоко порочная нежность - но такая восхитительная.

Падаль даже не произносит свое обязательное "Расскажешь кому, что видел сейчас, загрызу", потому что на уровне спинного мозга уверен, что Шаман не расскажет.

Он его осторожно из рук выпускает, надо же, помутнение какое произошло, досадное, дурацкое, чересчур эмоциональное, от обычного, язвительного и чуть ли не ядовитого Падали, который даже вечно спокойного вожака Псов может в нервный срыв парой фраз вызверить.

Немного потерявшийся в собственных ощущениях и чувствах пацан, у которого нежности этой, как у дурака фантиков, а девать ее было некуда. Сказки мелким, да подарки девчонкам, это вот совсем не то. Это совсем мелкая часть того, что он может и чего хотелось бы.

А вот сейчас, хочется извиняться за это все произошедшее, что приходится себе язык прикусить, потому что извиняться не за что.

Пад глаза прикрывает и улыбается. Широко так, неловко немного, потому что внутри грудной клетки теплеет, под ребрами больше острым морозом не колет, не скребётся. Кому скажи, что Падаль так умеет, так ещё и с розовым на бледных худых щеках, не поверят. А он - умеет. Вот прямо сейчас, пока совершенно никто не видит.

Азиат обнимает синеволосого состайника. Оба - мокрые до нитки, и уже начинают сгущаться сумерки (или тучи? Кто за такой пеленой дождя разберёт). Мокрые волосы Падали кажутся гораздо темнее, парень проводит по ним рукой - мягко, чтобы не задеть. Задумчиво добавляет:

- А ещё я в детстве на выставку минералов ходил с отцом. И там был камень… - он чуть нахмурился и коротко выругался: - Чёрт, опять забыл название. Молочно-белый с серебристо-серыми прожилками, не то как растения в тумане, не то как кистью по бумаге… - прочертив в воздухе плавным движением одному ему ведомый иероглиф, Шаман криво улыбается. - его ещё называли не то жемчужный, не то молочный опал… вот он тоже на твои глаза похож. - азиат опускает взгляд, кладёт руку на плечо состайника и ненавязчиво начинает поглаживать.

- Вот позор мне. - тихо смеётся, щурясь, - я в детстве хотел либо археологом стать, либо минералы всякие изучать. Ну, на крайний случай астрономом. А тут вот взял - и забыл… - грустно улыбнулся.

- Спасибо.

Непонятно за что именно, но кажется, за все разом. Падаль лицо поворачивает, руку гладящую целует.

- Погнали может обратно? А то потом ещё с температурой свалимся, - он улыбается, снова мягко улыбается, - ну, археологи помнят не все камни. Так что это не показатель вообще и если захочешь им стать, то обязательно станешь, но рок-звездой ты выглядишь круче, - он хохочет.

- Археолог-рок-звезда, в перерывах между турами делает новые открытия, со всех сторон хорош, красив и чертовски сексуален, как в кожаных штанах, так и в, - Падаль затыкается на секунду, а то и целых три, - а в чем археологи ходят? Короче, не важно, в том тоже будешь заебись, я уверен.

Он опирается одной рукой на дуб и поднимается, тянет за собой азиата.

- Мсье, позвольте пригласить вас на ебнутый танец под дождем, и дотанцевать со мной до крыльца!

Грязь под ногами влажная, под пальцами мягко разъезжается, что есть вариант, что они в какой-то момент в нее оба свалятся, в неудачном па, но кому какая разница? Кто их тут видит? А если и видит, то хуй с ними. Пускай смотрят.

Шаман заливисто смеётся, представляя как он будет копаться в почве с неотразимыми манерами рок-звезды. А что, здорово даже. Со всеми этими щеточками, лопатами и скребками. Подаёт руку и встаёт.

- О, мой напор сокрушит Гималаи и гордые Анды

В монотонной свирепости черной и злой сарабанды. С удовольствием. - при попытке реверанса ноги разъезжаются в грязи, парень смеётся снова и берет за талию синеволосого.

- Помнишь фильм "грязные танцы"? Смотри, чтобы не понаехало режиссёров, сиквел снимать.

Берёт руку состайника в свою - оба уже вымокли до нитки, оставалось только надеяться что сигареты выжили - и ведёт бровью наверх.

- Под что танцуем, сударь?

- Под Lovecats с которых все и началось! У нас конечно, скорее The Loverats! - Пад помнит этот мотив наизусть, как словами, так и ритмами, телом. Босыми ногами, руками, что ловят Шамана в попытке упасть.

Двое бесоватых крыс, посередине весны, посередине грозы, посередине жизни.

- We move like cagey tigers

Oh, we couldn't get closer than this! - когда Пад поет, голос у него становится куда ниже, когда он в первый раз это понял, был очень удивлен, но эти перемены ему нравятся. Что-то над чем он не властен.

- The way we walk, The way we talk, The way we stalk, The way we kiss, - на этом моменте он снова целует Шамана, пусть они конечно и на виду у всего двора, да мелкие могут любопытно из окон глазеть. Пускай. В этом доме должны быть хоть кто-то, хоть что-то, где нет вечного флёра и сияния пиздеца. Хотя бы сейчас.

- Великолепно! -Шаман слепит белозубой, несмотря на все свои старания это исправить сигаретами, улыбкой. - В этой благословенной дыре только ты и разделяешь мои музыкальные, хм… особенности. - он щурится, коротко вскидывает брови, приосанивается. 

Эту-то песню он, безусловно, знал, и даже не сомневался в её танцевабельности. Что-то слабо напоминающее танго - наперерез дождю с вытянутыми в жесте "рабочий и колхозница" руками, закусить губу, удерживая равновесие. Грязь скользкая, но это добавляет веселья - особенно когда они переходят на скачки́ - уже ближе к словам о том, как они - да, вот именно они, Роберт Смит не даст соврать - "wonderfully, wonderfully, wonderfully pretty". 

Но это уже позднее, а сейчас они целуются, и Шаман подхватывает:

"We slip through the streets,

While everyone sleeps

Getting bigger and sleeker

And wider and brighter

We bite and scratch and scream all night!

Let's go and throw

All the songs we know." - покрутиться вокруг чужой руки, резко припасть спиной к груди, отщелкать ритм мокрыми пальцами, пуститься во что-то похожее на сумасшедший рок-н-ролльный твист… в общем, все маститые хореографы этого мира были бы крайне довольны перфомансом. Если бы, конечно, их прежде не занесло грязью, летящей из-под босых ног.

Хором: lovecat… tsssssss! - оскаленными зубами, лицом к лицу, и снова пуститься заворачивать бешеные па.

Падаль танцует, как умеет. Как порядочная крыса, вечно с музыкой в голове, как порядочный слепец, вылавливая идеально такт. Это не хореография, это бесчинство танцевальных движений тощего подростка, который в принципе, сейчас был бы готов обнять весь мир, но даже не разорвать его на части.

Мир, пока что, сужается до Шамана и лихих плясок под дождем, что можно подумать, что эти двое, то ли пьяны, то ли упороты, а может быть и все разом, но тут объяснение гораздо проще.

В крысятник и дом, пробралась весна. Коварными побегами, молодыми ветками, цветами своими нежными и воздухом, что в голове рождает совершенно дурацкие мысли. И хочется целоваться, потом убегать от Шамана по двору, поддаваться и ловить его в свои руки, снова убегать, гоняться за ним и это все, очень дурацкий и искренний брачный танец, походу. Потому что с морды не сходит улыбка, даже лимоны не помогут, даже Шериф с его пиздюлями не сотрёт, даже Могильник.

В один из таких моментов, ноги подводят, кажется сразу двоих. Потому что лужа принимает их с огромной любовью.

- Ааааааааа! - то ли кричит, то ли смеётся узкоглазый Крыс, резко притягивая к себе состайника по какому-то одному ведомому наитию не давая ему встретиться с землёй в полной мере. Конечно, кости Шамана - сомнительная подушка безопасности, но всё-таки. Притягивает к себе, зажимает и целует - пьяно, немного неуклюже, с рвущимися наружу смешками от их восхитительного полёта.

- Что, Падаль? Звёзды упали - Дому пора загадывать желания? - подмигивает лукавым-лисьим раскосым глазом и снова рвется целовать, уже совершенно бессовестно лапая где только можно. И где неможно - тоже лапая. Опорная рука скользит в грязи, слабые попытки уцепиться за пучок пробивающейся травы не дают особого эффекта, но насрать вообще. Шаман жмётся - близко-близко, до мурашек, затем отстраняется, шумно выдыхает и с грехом пополам встаёт, протягивая руку.

- Что насчёт душа? - оглянувшись на крыльцо, - главное обувь не забыть. Мы в неё сигареты спрячем!

Падаль ловит его за руку, и поднимается, кое-как, с грацией пьяного носорога, но поднимается. У него от Шамана живот сводит, а у того руки по ощущениям, уже на всем Падали были, ну или почти на всем, но это исправить вообще легко, определенно легко и без лишних проблем.

Пад смеётся, у него лицо в грязи, у азиата тоже, но это совершенно не мешает целоваться. Настоящим крысам - грязь не помеха, а приправа, как Слепому штукатурка. Вот тут точно так же. С них стекает все ручьем, волосы и шмотки липнут к телу, Падаль надеется, что бутеры замотанные в три вида бумаги и тканей, да глубоко в карманах, не превратились в кашу. Не должны, карманы Пад шьёт себе с подкладкой из плащевки, чтобы вот, не получилось конфуза. Он раньше вечно чем-то обливался, портил сигареты и жрачку сныканную, так что теперь наученный. Человек-тайник, сам по себе со своим десятком карманов.

Он кусает Шамана за плечо, потому что может, потому что захотелось и тянет его в сторону крыльца

Они проносятся мимо двора, испачканные, хохочущие, босые, толкающие друг друга локтями под бок. Такого Падали точно никто ещё не видел. Видел, но очень давно. И вряд ли вспомнит.

Они запихивают в кеды сигареты, подхватывают обувь и внутрь, в Дом, обогреваться. Тяжёлая дверь скрипит и теплым дыханием встречает своих чумазых и мокрых детей.

Оставляя мокрые следы от босых ног, грязные, да и черт с ним, что в этом доме бывает чистым. До лестницы и наверх, бегом, даже не спотыкаясь, по коридору и до общих душевых.