Три дня назад бабку Маню Тальянку привезли в дом престарелых. Поселили в комнату четвёртой. Пока знакомство, пока новые правила, пока то, да сё, было ещё ничего, а как накатили бессонные ночи, так и взвыла Тальянка белугой. Всю свою жизнь, будто кино просмотрела, а на вопрос: почему дочка доживать к себе взяла тётку, Тальянкину сестру Галину, а не её, мать родную, так ответить и не могла, хотя в деревне ответ на этот вопрос ни для кого не был тайной.
Ирку, дочку свою Тальянка по глупости родила, от нелюбимого, а так, случайного. Вечер какой-то в клубе был, выпивка, конечно, а потом свет неземной в девичьем сердце. Помнит только, как просили девчонки: «Тальянка, поиграй!» И она вместо того, чтобы кружиться вместе со всеми, парней очаровывать, брала в руки гармошку и наяривала русского. Парни, шутя, ей на голову кепку натягивали, и она гордилась тем, что похожа на пацана. С этой тальянки всё и началось. Подкатил к ней один из рабочих, которые тогда в колхозе в большом количестве работали, и попросил:
- Маруся, научи меня… Как ты здорово играешь! Училась где?
И так тепло ей стало от этого ласкового «Маруся», что не огрызнулась она, как обычно, а с улыбкой ответила:
- Училась. У деда Васьки на печке, пока мамка на ферму уходила. Если хочешь, научу…
Клуб уже закрывался, и он, повесив гармонь на плечо, повел Маруську в васильковое поле. Там, устроившись на копне соломы, они продолжили обучение, которое закончилось тем, что почувствовала Маруська неладное и понеслась к своей старшей сестре Галине, которая была старой девой и жила отдельно от семьи.
Галина, как могла, успокоила свою глупую сестрицу, приказала матери пока ничего не говорить, а когда скрывать будет невозможно, обещала с матерью насчёт ребёнка договориться.
Тальянка умудрилась почти до конца скрывать то, что беременная, так же по вечерам играла в клубе, изо всех сил надавливая гармонью на живот в надежде, что ребенок не удержится и вылетит. Она так же пила, меняла кавалеров и в конце концов совсем потеряла из вида того, кто на самом деле был отцом её будущего ребенка. Да и он уехал и забыл о том, что приключилось с ним в деревне. Только однажды на пороге его квартиры появилась деревенская тётка, которая, увидев его, спросила без обиняков:
- Ну, что, женишок, ребёнка признавать будешь?
- Какого ещё ребёнка? – выпучил глаза парень.
- А того самого, которого с Маруськой на тальянке наиграли.
Парень вспыхнул и попытался захлопнуть дверь. Но Галина была настойчива, она будто на тридцать лет вперёд глядела. Оттянула всё-таки дверь на себя и заставила его написать отказную на не родившегося ещё ребёнка Маруси. Свернув бумагу вчетверо и спрятав её на груди, она заспешила в деревню, поговаривали бабы, что часто видят Маруську на берегу озера, болела душа у Галины, боялась она, что непутная её сестрица родит ребеночка да и утопит, с неё станется. Да хорошо и успела. До её прихода Маруська и в самом деле родила, закутала ребёночка в платок и положила на печку, а сама легла на кровать, отвернувшись к стене, у неё поднялся страшный жар. Еле уговорила её Галина отправиться в больницу, предупредив на всякий случай врача, чтобы не вздумал принять от неё отказ.
Когда Галина приехала забирать сестру, оказалось, что у неё в больнице уже завёлся новый жених, пожилой доктор, который влюбился в неё без памяти.
Ворочаясь на узенькой кровати под храп и свист соседок по комнате, вспоминала Тальянка, как собрался у них в доме семейный совет, и мать сказала:
- Я всё болею, на меня надёжи нет, ты, Маруська, Галины держись, она тебя не оставит. Вот решили мы тебя в город отпустить, вдруг да у тебя чего и получится с твоим доктором, дай-то Бог. А девчушка пусть у нас поживёт. Выйдешь замуж – заберёшь, а не выйдешь, домой приедешь, кому ты там нужна.
И Маруся уехала в город, устроилась в больницу поломойкой, день тряпкой махала, а ночью своего усатого доктора тешила, который всё никак не мог насытиться молодым и здоровым телом Маруськи. Только замуж не звал и в деревню с ней не ездил, стеснялся или засветиться боялся, она так и не поняла. Каждый вечер он наливал ей и себе по рюмочке водки, приговаривая:
- Пей, пей, это для куражу…
Вот Маруська и куражилась, сводя с ума немолодого уже своего любовника. И всё было хорошо, пока не поехали они с друзьями на природу. Выпила Маруська больше нормы, взяла в руки гармошку и стала прежней деревенской Тальянкой. Видела, как хмурится, так называемый муж, и как соловеют глаза у его приятелей. Закончилась эта поездка слезами и разбитой Маруськиной физиономией. Покочевала она там ещё по квартирам друзей мужа, да и отчалила домой, обруганная и никому не нужная. Шла по росному деревенскому лугу и так чисто, так светло было на душе, думала про себя:
- Никто мне больше не нужен, никто-никто, буду опять на телятнике работать, буду дочку растить, буду в клубе на гармошке играть…
При воспоминании о гармошке сладко заныло в груди, вспомнился тот, кто подарил ей дочку, вспомнились свидания за околицей, запах свежеобмолоченной соломы, горячие поцелуи и что-то похожее на любовь. А потом пересуды деревенских кумушек, физическая боль, которую испытала при родах и душевные страдания от того, что дочка, как ей казалось, связала её по рукам и по ногам.
Дочка встретила её равнодушно, как чужую тетку. Мамой она звала Галину и на Марусины ласки почти никак не отзывалась. Маруся брала её на руки и уносила за деревню в васильковое поле, будто веря в то, что проснётся однажды в девочке генетическая память, и она назовет её мамой. Не добившись ответной ласки, швыряла ребёнка на руки Галине и ревела неискренними крокодиловыми слезами. В такие минуты с самого донышка её души поднималась тоска по вольготной красивой жизни, где она порхала с цветка на цветок, словно бабочка.
Мать, у которой страшно болели ноги, и которая каждое утро босая ходила по росе, увидев однажды спешащую на телятник Марусю, сказала ей:
- Уезжай отсюда, так и завянешь на этой ферме, скрючишься, как я. Галька свою жизнь здесь похоронила, и ты хочешь? Уезжай! А девчушку Галька не бросит.
И мать, заплакав, махнула рукой.
Маруся в этот же день рассчиталась в колхозе и села на вечерний автобус. Она не знала ещё, куда едет, как и где сумеет устроиться, чтобы окончательно не пропасть, она просто бежала от прежней жизни.
Вернулась она только через пятнадцать лет. Матери давно уже не было в живых да и сама Маруся отцвела и завяла, вместо льняной косы обрамляли её сморщенное, как печёное яблоко, лицо сожженные перекисью кудряшки. Она курила да и стопку пропустить не забывала, но, что самое интересное – она привезла с собой гармошку и теперь уже не выпускала её из рук, компании, собиравшиеся в материнском доме то и дело восклицали:
- А ну-ка поддай жару, Тальянка!
Юношеское шутливое прозвище приклеилось к ней навсегда.
Так прошло ещё семь лет. Её мало интересовало то, что дочка выучилась, устроилась на работу в городе в ту же самую больницу, в которой по молодости работала её мать. Она часто навещала Галину, тоже уже состарившуюся и души не чаявшую в своей доченьке. А когда у дочки родился ребенок, и они с мужем позвали её к себе, не просто помочь, а доживать с ними свой век, Галина с радостью согласилась, без сожаления оставив свой деревенский дом. Наоборот, она предложила сестре поселиться в нём, потому что старый, материнский, по самые окошки врос в землю.
Недолго Тальянка с компанией повеселилась в этом доме, пропела дом, как и всю свою жизнь, однажды так полыхнуло, что и сами ноги еле унесли. Когда Галине позвонили о несчастье, они приехали на пожарище всей семьей.
У неё сердце кольнуло, когда среди людей в форме она увидела высокого седоволосого человека, это был без сомнения он, тот, который водил Маруську в васильковое поле, чтобы брать у неё уроки игры на гармошке. Было понятно, что он тоже узнал эту деревню, оглядывался по сторонам, отыскивая глазами Марусю, но в этой пьяной, обрюзгшей, с всклокоченными волосами и измазанным сажей лицом не осталось и намёка на прежнюю его любовь. Зато он сразу узнал Галину и, взяв её под локоток, отвел в сторону:
- Кто у меня родился? Сын? Дочь?
- Никого у вас нет. Помните ту бумажку?
- Всю жизнь помнил. Я ни на что не претендую, скажите только правду…
- Скажу. И покажу. Дочка у тебя, хорошая девочка, не стыдно будет. Скажешься, что отец?
- Нет. Не сейчас. Но скажусь обязательно.
- Ира, доченька, подойди сюда, вот этот человек хочет с тобой побеседовать.
Когда Ирина подошла, у Галины перехватило дыхание, не надо было ничего и говорить, они оказались, как две капли воды похожими друг на друга.
Галина не слышала, о чём говорили отец и дочь, потому что подъехавшая «Скорая помощь» грузила оравшую благим матом обожжённую Марусю. Она орала не от боли, а от того, что в огне сгорела её любимая тальянка.
Лечение было успешным, дочка постоянно была рядом, но через месяц после всех этих событий Марусю, как не имеющую жилья и близких, пожелавших бы взять её к себе, отправили в дом престарелых.
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!