За день до «Последнего звонка» все сбежались в массовую посмотреть на впервые пришедшего в школу после месячного больничного отсутствия Максима Петровича. Он, собственно, потому и заглянул в школу, чтобы узнать, все ли нормально по подготовке линейки и представления, в чем всегда принимал деятельное участие.
Максим Петрович изменился. Похудел, складка между бровей, раньше слегка обозначенная, теперь прорезала острой щелью всю нижнюю часть лба и, резко изгибаясь по переносице, уходила к левому глазу. Всегда неухоженная, но живописная рыжеватая бороденка, словно бы побледнела и «выцвела», и стала явно «жиже». Даже в пышных «брежневских» бровях сразу бросались в глаза многочисленные белесые скобки седых волос.
Люда сразу же взяла его в оборот, тут же переделав сценарий. Теперь именно Петрович будет наряду с директрисой «Аськой» (Асият Иосифовной Кружелицей) «родителем» принцессы, ее «папашкой», и именно ей передаст колокольчик в качестве подарка к последнему звонку. Узнав от непрерывно трещавшей Люды, что массовцы не будут принимать участие в театральной постановке, он словно бы огорчился и, ничего не говоря, с укоризной посмотрел на стоящего ближе всех к нему Бориса.
- Максим Петрович, нам уже пора на заслуженный отдых, так сказать… - стал отшучиваться тот. – Но мы не просто так уходим в небытие, так сказать…. Смотрите, каких орлов вместо себя двигаем…
И тут же выдернул из толпящихся вокруг Максима Петровича ребят своего «заместителя»-трубадура…
- Смотрите!.. Каков – а?.. Данила-мастер!.. Я был даже сказал Дани…ламастер!.. – начал каламбурить Спанч, положив руку на плечо того самого, приглянувшегося ему со сбора паренька, со слегка смущенным «восхищением» принимавшим его покровительство. – Я вообще, думаю, сделать его своим заместителем, помощником, так сказать, хе-хе…
Борис с многозначительной усмешкой сощурил один из своих голубых глаз:
- Ну, Дани-ламастер, ты готов оправдать мое исключительное доверие?..
- Всегда готов!.. - тот с театральной экспрессией кивнул головой, вытянувшись как по стойке смирно и махнув рукой в жесте, отдаленно напоминающем пионерский салют. Все стоящие рядом массовцы – и первый Максим Петрович – рассмеялись. Никто об этом не сказал, но всем пришло на память их зимнее возвращение с Крещенской купели…
Этот неожиданный приход Максима Петровича словно бы устыдил старых массовцев, и после ухода Петровича - и Сашка Сабадаш, и Спанч, не говоря уже о Митькине стали предлагать помощь Люде. (Марата с ними не было.) Переделывать сценарий радикально было уже поздно, но помощь «за кадром» была, конечно же, не лишней.
Массовцы вместе с Людой это и обговаривали, как в «предбанник» массовки зашла Куркина Аня с пачками каких-то листов. Она тоже изменилась: ее выразительное лицо приобрело какую-то неуловимо трагическую и в то же время мудрую черточку. Может быть, за счет волос, которые теперь не струились роскошными каштановыми локонами по плечам, а были стянуты сзади простым резиновым узлом.
- Ребята, возьмите…. Это Гуля просила передать вам.
И она протянула стоящему ближе всех к ней Спанчеву пачку листов. Их взгляды встретились, и Борис успел заметить, как что-то дрогнуло в глубине зрачков у Ани, но она не смутилась и не отвела глаз в сторону.
- Я хотела раньше, да переписывала все это время для себя…
- Ни х… себе!.. – внезапно дернулся Спанчев и даже слегка присел в припадке, похоже, вполне искреннего изумления. – Это же Посланец!.. Смотрите… Суперачно!..
И он показал всем первый лист из уже довольно помятой и замусоленной стопки. Так было выведено крупно: «Посланец» - так, как и у всех, получивших эту поэму в начале учебного года.
- Гуля – посланец!?.. Вот это да!?.. – закачался на месте и Митькин Вовчик. – Вот это действительно ахрекольно!..
- Она – Эйбис…. И она уже ушла… Ушла туда… Но как же?.. – ошарашено стала вслух размышлять и Люда. – Как же?.. Одна?.. Без Паши… Без Звайтекса, то есть…
- Нет, погоди…. Звайтексом – что?.. – был Иваныч…. И сейчас еще... – это Вовчик подхватил ее рассуждения и замер, не договорив. Он хотел сказать: «еще не ушел», но не смог выговорить и без него поразившую всех мысль.
- Так, значит Гуля и была одним из нас… - качнув головой, и почему-то прикусив себе губу, как будто это ей было очень досадно, добавила Саша.
Общая растерянность словно повисла в воздухе. Все действительно словно застыли в своеобразной гоголевской «немой сцене», только выражения лиц у всех было не испуганное, а какое-то «отчаянное».
- Нет, не один из вас… Любой из вас… Любой из нас… То есть… - сбиваясь и от этого смущаясь, вновь заговорила Аня. – Я это уже вчера получила…
И она показала у себя в руке вторую пачку бумаги того же стандартного формата… Там на первом листе было крупным шрифтом напечатано: «Посланец. Трансформы».
- Что – еще одна поэма?.. – стал крутить по сторонам головой Спанчев. – Таджик…
Он хотел что-то сказать Митькину, но тот его перебил:
- А ведь я тоже получил вчера…. Да, новую флешку. Там была эта поэма… Но я не успел прочитать…
- И я… - сказав, почему-то опустила голову вниз Саша.
- Да я тоже получила, - с какой-то досадой кивнула головой и Люда. – Не читала еще. Думала после звонка… Сейчас не до этого…
И все как по команде повернули головы к Спанчеву.
- Ну-да, что смотрите?.. – с еще большей досадой отреагировал тот. - Мать бросила вчера конверт на стол, видимо, там и лежит, я еще не успел посмотреть…
- Аня, а ты уже прочитала?.. – Саша даже подалась навстречу к Куркиной.
- Ну-да, - сразу же отреагировала та в тон Спанчеву, - и там было написано в конце, что…
- Погоди!.. – прервала ее Люда. – Давайте пока не забивать головы – а?.. (Это уже она обратилась ко всем.) Проведем завтра «звонок» и прочитаем вместе – а?..
- Да и с Максимом Петровичем, - поддержала ее Саша, - и с Маратом… Кстати, а где он?..
Все почему-то посмотрели на Митькина, как будто он был должен ответить на этот вопрос. Но тот молчал, чуть подергиваясь левой половиной лица, которая уже почти освободилась от «боевых шрамов».
- Он что-то в последнее время странный какой-то, - задумчиво почесывая себе зубы, проговорил Борис. – Совсем, видимо, заели кавказские братья… Ладно, завтра посмотрим.
На том и разошлись, отпустив Аню, и обговорив последние детали завтрашнего праздника.
А для Марата действительно наступал неотвратимый, но уже отчаянно-желанный «час икс». Последние события словно заставили его перейти некую «точку невозврата», после которой «вернуться назад» было просто невозможно. Пришло спокойствие. Но это было уже холодное спокойствие «смертника», который идет на смерть не по каким-то личным мотивам, а с полным сознанием «правоты» собственного дела.
Пережив после изнасилования мучительнейшую вспышку «отчаянной ненависти», когда он готов был найти и своими руками «порвать на куски» всех этих «русичей», он неожиданно для себя почувствовал облегчение. Улеглось все, даже неожиданное и впервые прочувствованное им обостренное чувство собственного достоинства как представителя одного из кавказских народов. Это безумно сжигающее изнутри чувство унижения, когда хочется не просто умереть, но умереть именно вместе со своим врагом – впившись ему в горло и «обнявшись крепче двух друзей». Более того, где-то в глубине души появилось странное чувство некоей «признательности» своим обидчикам, что они, наконец, избавили его от мучительного раздвоения и неопределенности. И от этих мучительных, сжигающих душу, приступов ненависти.
Он и до этого переживал подобные вспышки. Например, в связи с поведением Гули, которая всегда казалась ему воплощением тех людей, которым «не место на земле». Его особенно коробило даже не ее хамство само по себе, а именно ее, так сказать, педагогическое хамство. Что она позволяла себе подобные выходки именно по отношению к учителям, даже не к отдельным их представителям, а к образу самой профессии как таковой, которая в глазах Марата была всегда чем-то возвышенно-священным и неприкосновенным.
Когда Гуля умерла, это не стало для Марата неожиданностью, он даже не испытал какого-то злобного удовлетворения. Это было бы для него слишком мелочным и «унизительным» чувством. Гуля должна была умереть, потому что по-другому и быть не могло, потому что она «осквернила священное», перешла некий «порог допустимости», после которого для каждого человека неизбежно наступает смерть. Если есть Бог, то должна была умереть Гуля. Если бы Бога не было, то она осталась бы жить. Но Марат, сколько себя помнил, всегда верил в Бога, и смерть Гули была еще одним подтверждением Его реальности.
Итак, Гуля умерла, а теперь должен был умереть и он…. И это тоже было в полном соответствии с божественной справедливостью, царящей на земле. Ему тоже не место на земле, вследствие своей невозможной и не оставляющей шанса жить «извращенности». Будучи вполне честным перед самим собой, он ясно осознавал глубину своей «порочности», что она исходит из самой глубины сердца и не поддается никакому исцелению. Только смерть может положить ей конец.
В том, что с ним произошло, он даже увидел некий «перст Аллаха», который через его собственное тело указал ему на то, чего он сам жаждал в глубине своего сердца. Это была «мерзость», прочувствованная им самим, с тем, чтобы опытно познать саму суть этой «мерзости». И это была «милость Аллаха», которая облегчила ему разрешение всех его недоумений и раздвоенности и помогла принять «окончательный выбор». Но это в личном плане.
Изнасилование, наконец, помогло разрешить и мучительное «общественное» недоумение. Можно ли убивать других людей?.. Положительное разрешение этого вопроса казалось ему всегда самым сомнительным моментом и в поучениях его дяди, и в брошюрках типа «Салафии», которые тот регулярно ему поставлял. Убивать неверных ради того, чтобы торжествовали верные?.. Как такое можно оправдать?..
Но тут он вдруг понял, что он будет убивать не ради торжества других, пусть и правых людей, а ради веры как таковой – ради торжества правой веры. Христианство как религия производит не просто «отбросы» типа Гули или типа его самого, оно производит «отбросы», которые еще смеют покушаться на правую веру. Поэтому эти «отбросы» и следует «отбрасывать», чтобы они не загрязняли собой правоту истинной веры.
Нет в христианской среде людей, достойных жизни!.. Нет!.. Это убеждение он твердо вынес из последних событий, с ним произошедших. Даже среди самых близких и самых… Он не мог сказать «любимых», потому что это опять жутким образом указывало ему на его извращенность. Но имел в виду именно Вовчика…
Когда Люда предложила ему стать «музыкальным петухом», он действительно отшатнулся от нее. Досконально изучив «голубой вопрос», он хорошо знал, что «петухами» на зонах называли «опущенных» подобным ему же образом людей, и что действительно одной из их функций было кричать по петушиному по утрам, возвещая начало нового дня…
Но откуда она, Люда, могла все узнать?.. Только от Вовчика. Только он мог ей сказать о том, что с ним произошло, а у той еще хватило издевательской наглости предложить ему подобную роль…. И это самые близкие ему люди!.. Конечно, логически он сознавал недоказанность такого вывода, но душа уже могла отступиться от выжженного в ее глубине «отречения».
Нет среди христиан тех, кто достоин жить. Их всех нужно «стричь и резать», очищая таким образом правую веру. А он и есть тот «антихрист-извращенец», который очищая от неверных правую веру, своей смертью, своим самопожертвованием, хоть как-то снимет свою неизбывную вину перед Аллахом…
Да и сама жизнь, кажется, торопила с подобными выводами и приведением их к закономерному «концу». За две недели до «последнего звонка» случилась еще одна трагедия – одновременно общественная и семейная для всего клана Найчоровых. В Дагестане, в их родном ауле произошла «спецоперация», во время которой погибла бабушка Марата и мать его отца и дяди. Он ее хорошо помнил по редким приездам в Ставрополь и когда гостил в Дагестане. Бабушка Зенаб – улыбчивая дородная, даже еще не очень старая женщина, любившая прицокивать языком, особенно когда говорила на русском.
Окруженным в ее доме «братьям», которые были на ее полном пищевом и хозяйственном обслуживании, сначала предложили сдаться и сдать оружие. Потом, после отказа, уже перед самим штурмом, предложили выйти оставшимся «женщинам и детям». И кто-то, как рассказывали соседи, вышел…. А вот бабушка Зенаб осталась и приняла смерть вместе со всеми. Говорят, ее при разборе завалов так и нашли - обугленную, но сжимавшую в руках остатки сгоревшего автомата…
Дядя Камиль, как узнал обо всем происшедшем, три дня не выходил из дома, молясь и оплакивая свою горячо любимую им мать. Но медлить долго было нельзя. Не до конца было ясно, кто из родственников или знакомых оказался «под колпаком» у ФСБ. Ниточка могла дотянуться и до Ставрополя. Тогда вместе с Маратом были установлены окончательные «место и дата».
Теракт было решено совершить в день «последнего звонка» на небольшой площадке перед ставропольским Домом профсоюзов – большого общественного здания, расположенного недалеко от центра города. Именно там должен был состояться концерт, посвященный открытию в этот день так называемого «Дома дружбы» - помещения, где представители всех народов, живущих в Ставрополе, по мысли устроителей, должны «учиться дружить друг с другом».
А сам подрыв было решено осуществить во время выступления национального дагестанского танцевального коллектива «Казбек». Это должно было стать знаком и предупреждением всем «предателям» и «извращенцам», как сказал дядя Камиль. Он так и сказал – «извращенцам», чем заставил зубы Марата мучительно сжаться. И в то же время почувствовать какую-то «вдохновляющую решимость». Не один он, «извращенец», пойдет на тот свет, но еще заберет с собой и еще…, может быть, даже еще более худших «извращенцев». Он-то хоть, по крайней мере, не предал свой народ и свою веру…
(продолжение следует... здесь)
начало романа - здесь