– Людоед. Человеческой плоти не отведывал. Горше блюда не сыщешь.
Илья свешивает тяжёлую голову вниз и, дав соломенным волосам как следует растрепаться, звонко щёлкает сухой веткой. Ноги его обвивают ствол дерева, а туловище (такое маленькое и угловатое, словно Господь делал его наспех), любовно липнет к темени под редкими и с зимы не опавшими листьями. Ни капли солнца. Ни намёка на летний загар. Деревенские мальчишки все как угольки по августу бегают, а этот, вон, белый сплошь. Как чайка.
– Знаешь меня.
Не вопрос, а утверждение. Блёклый, чуть хриплый голос. И не курит ведь папиросы дедовы, как другие.
– Моё не трожь.
И на животное смотрит. Хищно. Голодно. А затем на Людоеда самого. Остро. Внимательно. Блуждая от крючковатого носа к губам. И обратно.
– Иначе воевать нам придётся.
По щекам бегут огоньки. В стекле глаз плещется неуловимая угроза. Где ещё кормиться, если не во дворах? Не в подвалах сырых и не в домах заброшенных? За скотом лезть опасно слишком. А в город и того пуще.
Не спускаясь вниз, отрывает пальцы от ствола и, потрогав своё лицо, надавливает на выпирающий резец. Жажду. Жажду утолить хочется.
А Людоедом в деревне никто и не интересуется...
Кто его возьмётся?
Соблазн щекочет у глотки, а затем рассыпается по всему телу.
– Плохо будет а то.
От света прячешься
Крови хочешь
Видел Илья этого юродивого и раньше. Бродит по деревне, людей пугает. В основном молодых, конечно, старые уж все привыкли к нему давно. К серости лица его, ко взгляду могильному. К запаху землистому. К обноскам его, будто цыганским. К улыбке нездоровой. И блаженной будто.
Скрипит ствол дерева, к щеке липнет оторвавшийся лист. Мокрый после дождя.
Видел Илья каждого ребенка неродившегося. Каждого котёнка матерью невскормленного. Видел и не гнушался жизни мёртвой, иль жизни живой ещё. Окончить её не страшился. У самого жизнь давно уж оборвалась. У самого внутри всё сгнило и кровь его не бурлит больше. Не волнуется.
– От света прячусь – повторяет он и с места не двигается. И не моргает даже.
Они друг от друга на расстоянии держатся. Как пауки, как два змея на территории неосвоенной. Только вот делить здесь со всеми разом надо. И с мертвецами неупокоенными, и с теми, кто дорогу домой ищет, и со зверьём всяким. Много кого тут водится. Всяк сильнее и опаснее.
– К тебе не спущусь.
А у самого в голове мутнеет. Влажный хруст забивает сознание, в желудке призывно, как раньше, ноет. За пальцем-крючком следит всё, оторваться не может. От солнца отворачивается и, перехватившись удобнее, на самый верх взбирается. Шустро. Курточкой легенькой шебурша.
Не спущусь к тебе.
Не спущусь, юродивый.
Покамест светло так.
Не увидишь меня тут.
