Для кого-то это будет откровением, кто-то сразу закроет страницу и сотрёт тут же воспоминание о ней. Но мы должны знать!
Повесть "На обратной стороне Луны..." /Автор Константин Тарасов/ (продолжение)
Дожди шли уже несколько дней подряд. Кое-где даже образовались лужи. Мелкий галечник, покрывавший всю территорию лагеря, вдоволь был полит дождевой водой. Тяжёлые, водянистые, свинцовые облака уходили медленно на запад, открывая голубое бездонное пространство.
Утренний подъем в лагере начинается ещё до пяти часов утра. Все готовятся к намазу - первой утренней молитве. Всё происходит тихо, без всякой суеты. Завтрак в семь часов. Дежурные разносят стопки лепёшек и стаканы чая. Питание в лагере довольно скудное и однообразное. Похоже, даже такое содержание обходится не дёшево. Но недовольных я никогда не видел, бедняки радуются и этому. Нам же приносят то, что останется.
Ночью мы опять долго не спали - грязь и антисанитарные условия быстро привели к ужасной завшивленности. Свет в каморке горит всегда круглую ночь, поэтому у нас имелась возможность забиться в дальний угол, так чтобы не было видно из окна, раздеться догола и приняться за весьма неприятную работу - вывернув наизнанку нашу лёгкую одежду, выискивать и давить бельевых вшей и отложенные ими гроздья яиц.
Страдали от вшей не только мы, но и охранники, проживающие под нашим окном. Их выгоревшая на солнце палатка была завалена толстыми матрасами и одеялами, и эта "живность" кишела там сотнями, не давая спать свободным от караула, заставляя их бесконечное число раз перетряхивать одеяла и матрасы. Осмотр своей одежды они делали внутри палатки. Афганцам не положено раздеваться и обнажаться на людях.
Не смотря на ежедневную "чистку", должного эффекта это занятие не давало. Мы были близки к отчаянию. К этим "неудобствам" добавилась новая напасть - какая-то кишечная хворь, что заставляло нас барабанить среди ночи в железные двери и просить отвести "до ветру". Охранники были явно недовольны, ругались и даже тыкали нам в спину стволом автомата. Однако они понимали ситуацию, поэтому не отказывали нам.
Естественно, что никаких лекарств и врачебных осмотров не было здесь, да и быть не могло. "Всевышний жизнь дал, всевышний её и забрал", - так примерно всегда рассуждали моджахеды, видя чужую смерть. (На память пришёл один эпизод: в глухом приграничном кишлаке нам попалась группа людей, стоявших вокруг умирающего молодого афганца. Тот лежал на земле и бился в судорогах. Как оказалось, этот человек был сильно простужен, температура у него перевалила за "сорок с хвостиком". Но помочь умирающему было нечем. Все просто стояли и молились). Жизнь в лагере "Бадр" была примерно на этом же уровне - лечить никто и ничем не мог. Это касалось как простых афганцев, так и нас с Беловым. Еще у нас, в отличие от охранников, была несвобода, и не было уверенности в завтрашнем дне.
Около девяти часов утра началось какое-то оживление и беготня. Охрана наша тоже ведёт себя взволнованно и растерянно. Мы догадываемся, что произошло нечто неординарное и у нас ожидаются высокие гости.
Через некоторое время послышался близкий гул двигателя вертолёта и свист лопастей, рассекающих воздух. Мы прильнули к щели в ставне окна. Жаль, что через такое отверстие мало, что можно увидеть. Ещё и охрана позаботилась - плотно прижала ставень к окну. Всё же маленький отрезок территории лагеря был виден, а именно - въездные ворота. Через этот видимый отрезок, всего в десятке метров от нас, вскоре и прошла важная делегация людей, одетых в зелёную военную форму с яркими отличительными знаками. Их сопровождали высокопоставленные люди из оппозиции и руководства лагеря.
Вся группа проследовала в резиденцию Сайяфа. Примерно через час военная делегация отбыла. Рокот вертолёта стал нарастать, потом затухать и быстро смолк, удалившись от стен лагеря.
Чуть позже, когда обстановка успокоилась, мы спросили у охранников, мол, что за гости побывали сейчас в лагере? Один из них с большим восторгом и какой-то детской непосредственностью ответил: "О! Это президент Пакистана генерал Зия-уль-Хак! У него есть атомная бомба, и он сильнее "шурави"...
Следующий день принёс довольно неприятную историю. Железная ставня на окне с утра оказалась открытой настежь. Внезапно раздались громкие удары. Подбежав к окну, мы увидели совсем молодого афганца, лет восемнадцати. Он неистово колотил костылём по звучному металлу. В глаза бросился обрубок ноги, туго забинтованный бинтом, на котором проступило красное пятно крови. Опираясь на правый костыль, он бил другим в наше окно, отчаянно крича и обращая весь свой гнев в нашу сторону: "Что вы здесь делаете?! Смотрите, что вы со мной сделали!"
Из палатки выбежали охранники и в первую минуту даже они опешили, но потом взяли раненого под руки и увели в сторону. Он ещё какое-то время кричал, даже плакал, а охранники утешали его, как могли.
В этот день никто из них старался с нами не разговаривать. Впрочем, и нам было не до разговоров.
Этот инцидент быстро вернул нас в жестокую реальность и напомнил, что война продолжается.
Глава седьмая. Даты
Пятое марта 1985 года. Мне исполнилось девятнадцать лет. День рождения исчезнувшего для всех человека: сына, брата, друга.
День рождения без подарков, шумного застолья, родных и близких людей. Где-то в тюрьме на краю земли. Я всё же дожил до них. Мне - девятнадцать!
...Десятое марта того же года. Поздний вечер. Нас разбудил внезапный грохот автоматных очередей и одиночных выстрелов. Повсюду шум и радостные крики. Мы ничего не понимаем.
Мы осторожно выглянули в окно и увидели множество взлетающих в чёрное небо осветительных ракет и пересекающихся строчек от трассирующих пуль. Стрельба в воздух велась ото всюду: из лагеря, из ближайших селений. На территорию лагеря быстро прибывали люди. Они стаскивали в кучи старые матрасы и автомобильные покрышки и поспешно их поджигали.
Мы терялись в догадках. Что же сегодня произошло? Что заставило людей так ликовать и радоваться?
Наконец-то мы разобрали несколько слов скандирующей в такт толпы: "Черненко морд! Черненко морд!"
Это означало только одно - умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Черненко Константин Устинович. На его место был назначен новый Генеральный секретарь, которого афганцы величали не иначе, как "гурк бача", что означало "сын волка". Это был Горбачев Михаил Сергеевич, с которым афганцы связывали большие надежды на прекращение войны...
Глава восьмая. Ночной переезд
Абдулла не появлялся больше недели. Наверняка он понял, что все старания и уговоры тщетны и ему не удастся в нашем лице обрести друзей и единомышленников. Иногда мне даже становилось его жалко в те моменты, когда он неистово молился, не скрывая тоски по родным. Но он сам выбрал свой путь.
Целыми днями мы проводим вдвоём взаперти, лишь редко на нас приходит поглазеть кто-то из новичков, узнав, что здесь сидят шурави. Мысли о доме и родных не дают мне покоя, даже страшно представить, что там с ними происходит. И никакой связи с внешним миром.
Однако под вечер заявились нежданные гости. Это были те самые моджахеды из Кандагара, что захватили нас и вели до Пакистана. Я сразу вспомнил эти лица с чёрными, как смоль, бородами, эти высокие, стройные и жилистые фигуры. Они долго здоровались с охранниками, затем вошли к нам. Нас тоже поприветствовали по-афгански.
Рассевшись кружком на цементном полу, они не спеша стали разговаривать с охранниками, изредка бросая на нас взгляды. Мы не понимали пушту кроме нескольких простых слов, однако, диалект, на котором они общались, был прекрасно знаком - он присущ только жителям Кандагара и его окрестностей. Через некоторое время "гости" перешли на дари, и их разговор стал более-менее понятным.
Странные мысли и чувства порой испытывает человек, в том числе и те, что противоречат здравому смыслу. Мы с Беловым слушали и смотрели на них, наших явных врагов, и нам они казались самыми обычными людьми. Более того, это были наши знакомые из "родных" для нас мест. Мне даже казалось, что и они воспринимали нас точно также. Неужели земля Кандагара способна сближать людей, став для нас близкой? Нет и ещё раз нет! Разум взял верх над чувствами. Никакие это не близкие и знакомые нам люди. Это враги до мозга костей. Они воюют против нас, убивают и калечат наших солдат, а потребуется, не моргнув глазом, отправят на тот свет и нас с Жоркой. Даже сейчас, получив приказ, не колеблясь ни на минуту, исполнят чужую волю, и мы всегда будем для них чужими и врагами на этой войне. Что касается земли, то она кажется родной только потому, что там остались наши однополчане.
Подбирая слова, я даже решился сказать одному из "кандагарцев", что, мол, теперь знаю все афганские ругательства, которыми он так щедро нас потчевал. Он был немного обескуражен, но на его лице не дрогнул ни один мускул.
Моджахеды пробыли у нас не долго. Спешно попрощавшись со всеми, они ушли. Больше никогда этих людей мы с Жоркой не видели.
Долго ещё в течение ночи мы обсуждали с Беловым эту встречу, подивились долгому отсутствию Абдуллы, недоумевали, что это за глухая канонада доносится из-за стен нашего лагеря. Она очень напоминала огонь артиллерийских орудий. Мы даже поинтересовались у охраны, мол, что там такое гремит. Нам очень неуверенно отвечали, что это, скорей всего, проходят учения пакистанской армии, как раз рядом их часть расположена. Шёл конец апреля.
Ночью какие-то люди ворвались к нам в камеру, стали вязать меня по рукам и ногам, завязали даже глаза. Конечно, мы спросонок ничего не понимали. Я всё пытался услышать ответ на свой вопрос: "Что происходит?! Куда вы меня тащите?". Никто не проронил ни слова.
Сквозь крохотную щель в повязке я вижу, что меня несут через открытую настежь дверь. Через открытую заднюю дверцу припаркованного вплотную к дому джипа укладывают внутрь машины на пол, требуя, чтобы я вёл себя тихо. Дверца захлопнулась, и джип резко тронулся с места. Настоящий вихрь мыслей в моей голове. Кто эти люди и куда они меня везут? Почему Белова оставили в лагере? Неужели наступает мой конец?! Да, похоже на это - от меня решили избавиться. Вот и Коран я учил плохо. Эх, жаль, что никто из родных так и не узнает о моей судьбе.
Я не вижу, куда мы едем. Машину кидает и трясёт по неровной дороге. Минут через тридцать-сорок джип остановился. Двигатель заглушили Слышно, как закрылись массивные ворота.
Меня поднимают, развязывают ноги и ведут куда-то вверх по ступенькам. Наконец, мне развязали глаза и затёкшие руки. Вижу себя в маленькой, узкой, однако чистой и побелённой комнате жилого дома. На окне закреплена металлическая ажурная решётка.
Незнакомые вооружённые люди (скорее всего, афганцы) объяснили мне, что жить теперь я буду здесь, так как в лагере оставаться крайне опасно. Меня больше всего интересовала сейчас судьба моего друга. Мне спокойно пояснили, что скоро и он будет здесь. Не обманули. Жорку привезли спустя часа два. Мы уже не чаяли снова увидеться друг с другом. Судьба снова соединила нас.
Было примерно часа четыре утра, солнце еще не появилось, и можно было поспать. Впервые нам представилась возможность лечь на высокие деревянные топчаны с настоящими одеялами и чистыми матрасами. Несомненно, мы пережили тяжёлые минуты. Стресс дрожью выходил из нас. Но спасительный сон так и не шёл. А главное, мы не понимали причину такого поспешного и тайного отъезда из лагеря "Бадр". И какая нам двоим опасность там грозила?! (Всё это мне стало понятно спустя лишь годы).
2
А происходило в то время неподалёку от нас следующее...
Справка. "Это произошло в местечке Бадабер 26 апреля 1985 года, в 24 км от Пешавара - второго по величине города Пакистана. Здесь под видом лагеря для беженцев находился военно-учебный центр подготовки душманов "Исламского общества Афганистана" (ИОА), шефствовал над центром лидер ИОА Б. Раббани. На территории центра располагались 6 складов с вооружением и боеприпасами, а также 3 подземных тюрьмы. В них содержались советские и афганские военнопленные, захваченные в ходе боевых действий в 1982-1984 годах".
"26 апреля 1985 года, бывшие советские военнослужащие сняли часовых у складов артвооружения и на вышке, освободили всех пленных, вооружились захваченным на складах и заняли позиции. По воспоминаниям Раббани, восстание возглавил один из узников - парень атлетического телосложения, сумевший обезоружить первого охранника. Он и открыл камеры и выпустил на свободу других пленных. По тревоге были подняты все обитатели лагеря. Срочно началась блокировка зоны складов. После нескольких безуспешных атак, уже глубокой ночью, Раббани лично обратился к восставшим с предложением сдаться. Те ответили категорическим отказом и потребовали вызвать в Бадабер представителей ООН, Красного креста и советского или афганского посольств. Раббани обещал подумать, хотя прекрасно осознавал: выполнить требование восставших - значит обнародовать факт, что в Пакистане (объявившим себя нейтральным) тайно содержатся военнопленные, что является грубейшим нарушением элементарных норм международного права".
По одной из версий, восставшие, поняв безнадёжность своего положения, сами взорвали себя. Из передачи радиостанции "Свобода" от 4 мая 1985 года: "Представитель штаб-квартиры космического командования США в штате Колорадо сообщил, что на аэрофотоснимках, полученных с помощью спутника, зафиксирован взрыв большой разрушительной силы в северо-западной провинции Пакистана. От 27 апреля с.г." По другим версиям в подавлении восстания участвовали подразделения регулярной армии Пакистана с применением тяжёлого вооружения.
В начале мая того же года вся информация о событиях в Бадабере оказалась наглухо заблокированной властями Пакистана. Место событий посетили губернатор Северо-Западной пограничной провинции генерал-лейтенант Фазл Хак и Президент Пакистана генерал Зия-уль-Хак, имевший тяжёлый и неприятный разговор с лидерами душманов. Однако, информация о восстании всё равно просочилась, и в начале мая она разошлась по различным информагентствам мира.
Так, в мае 1985 года практически все мировые информационные агентства облетела сенсационная новость: в одном из лагерей афганских беженцев подняли восстание советские военнопленные, захваченные в плен моджахедами. (Эту информацию озвучили 27 мая агентство печати "Новости", хотя до этого наши власти весьма неохотно признавали участие советских военных в афганских событиях). Как следовало из сообщений, после ожесточённого боя восставшие погибли. Но и моджахеды, которым помогали регулярные части пакистанской армии, также понесли тяжёлые потери.
Руководителям афганской оппозиции и другим полевым командирам всегда было престижно иметь у себя пленников-шурави. Если они оставались в живых, то становились предметом торга. Их можно было обменять на близких людей, содержавшихся в тюрьмах режима официального Кабула, на оружие и деньги. А можно было просто использовать для шантажа.
"Отношение к пленным было разным: от лояльного до крайне невыносимого и неприемлемого. Всё зависело от конкретного командира. Об этом свидетельствовала и Комиссия по правам человека ООН во главе с Ф. Армкостом. В частности, им утверждалось, что, по показаниям освобождённых из плена советских военнослужащих, находившихся с 1983 по 1986 г. в тюрьме лагеря Мобарез (120 км севернее Кветты), содержались советские граждане в количестве 6-8 человек. Тюрьма представляла собой пещеру, выбитую в скальной породе, без доступа света и свежего воздуха. Начальник тюрьмы, некий Харуф, систематически подвергал пленных пыткам и издевательствам".
Похоже, учитель Сайяф дорожил своими заложниками, и, почуяв опасность, распорядился тайно вывезти нас с Беловым из лагеря и спрятать в надёжном месте. Нам снова "повезло". Никто в лагере так и не узнал, куда вдруг исчезли двое шурави.
На следующее утро мы начали понемногу осваиваться в нашем новом пристанище. Скорее всего, это был один из домов, принадлежащих Сайяфу. Добротный и современный, он сильно отличался постройкой и отделкой от глиняных мазанок, встречавшихся повсюду в округе. В доме имелось несколько комнат и помещений, постоянно закрытых на ключ, большая душевая с водопроводом и канализацией.
Из зарешеченного окна был виден тесный дворик, обнесённый высоченной глинобитной стеной с металлическими воротами. Из-за стен видны были лишь верхушки плоских крыш соседних домов. За воротами проходила узкая глухая улочка-пенал, теряющаяся где-то в общем лабиринте довольно большого поселения.
Судя по времени, затраченного на ночной переезд, мы преодолели не более 10-15 км. Скорее всего, сейчас мы находились в одном из пригородов Пешавара. Теперь нас охраняли совсем другие люди. Это были четверо рослых, крепких афганца, лет по сорока и один молчаливый старик, казах по национальности, которого остальные с уважением звали "Бобо". Старик не обращал на нас никакого внимания, а только курил, часто смачивая языком быстро тлеющие, дешёвые сигареты "Red and White". А ещё он любил задумчиво смотреть вдаль, щурясь при этом от табачного дыма. Мне даже казалось, что ни мы, ни другие люди, ни события вокруг него не интересуют этого пожилого человека - так он устал от жизни.
Трое охранников постоянно, днём и ночью, находились рядом с нами. Остальные располагались в соседней комнате за дверью. Поначалу охрана вела себя при нас сдержанно и осторожно, стараясь не спускать с нас глаз. Однако насколько я успел изучить этот народ, афганцы очень любопытны, а иногда и наивны, как малые дети, так что скоро от их вопросов и разговоров "по душам и заунывных песен" мы уже не знали, куда деться.
Так мы провели месяц в полном неведении и полной изоляции от мира. Уже наступала летняя жара. Наша узенькая комнатка сильно нагревалась от палящего солнца. Следом за этим испытанием жарой последовало ещё одно. Это был один из пяти столпов ислама - великий пост Рамадан. Его строжайшее соблюдение распространялось и на нас. Полный запрет на употребление воды и пищи до наступления ночи. И так целый месяц. Ну, нас этим уже не напугать - служба на заставе "Памир" закалила нас. Страшнее и тяжелее воспринимались эти однообразные дни, похожие один на другой, как две капли воды. Мне казалось, что мы вошли в период небытия. Чтобы не сойти с ума, я попросил у афганцев листки бумаги и цветные карандаши. Я рисовал им всё, что они попросят. На охранников это произвело большое впечатление. Готовые рисунки они куда-то бережно уносили, а взамен давали новые чистые листы, давая новые заказы. Их просьбы становились всё настойчивее и требовательнее.
Хорошо. Будет вам от меня "ответ Чемберлену". Однажды, рисуя что-то на религиозный мотив, я решил (рисковал, конечно) оставить будущему владельцу своеобразный автограф: внизу большого рисунка на листе ватмана остались огромные буквы в виде зелёных листьев - СССР.
Череда однообразных дней складывалась в недели, недели - в месяцы, а мы так и оставались в этой нашей "камере". В дом к нам никто не приходил и не приезжал. Однажды от отчаяния и безысходности я отказался подчиниться охраннику. Даже крикнул ему в лицо, что не боюсь его. Тут же был жестоко побит.
Белов, в отличие от меня, был более сдержан и терпелив. Иногда именно он удерживал меня от опрометчивых поступков.
Время неумолимо движется вперёд. Минуло шестнадцать месяцев, как я покинул родной дом, надев военную форму...
Глава девятая. Сделка учителя Сайяфа
К пяти часам вечера жара понемногу спадает. Солнце перебирается на другой край небосвода. Его жаркие лучи уже не проникают в наш тесный дворик. Очередной и обычный душный день, который не предвещал нам никаких перемен.
Вдруг за стеной раздаётся пронзительный сигнал автомобиля. Охранник бежит открывать ворота. Во двор въезжает белый микроавтобус "Тойота" с бортовой надписью на английском и арабском языках, указывая на принадлежность к партии Сайяфа.
Охрана вбегает в нашу комнату и приказывает быстро собираться в дорогу. Откуда-то принесли две поношенные зелёные куртки, такие же, что носили курсанты в лагере "Бадр". Охрана торопит нас.
Всё произошло слишком неожиданно. Куда на этот раз нас везут? Мы садимся, и микроавтобус выезжает со двора, едва вписавшись в поворот тесной улочки-пенала. Долго петляем по лабиринтам глиняного посёлка. Выехав на ровный пустырь, мы узнаём вдали высокие стены лагеря "Бадр". Неужели нас снова везут в этот лагерь? Но нет. Автобус проезжает мимо, направляясь к большому одноэтажному строению, расположенному буквой "П" с просторным внутренним двором. Оно даже напомнило мне нашу среднюю школу. Въезжаем во двор этого административного здания и останавливаемся на стоянке. Здесь мы простояли не менее часа, пока незнакомый человек, сопровождавший нас в поездке, не вернулся обратно. Вероятно, он получил необходимые указания, и мы вновь тронулись в путь. Вскоре наш автомобиль оказался на оживлённых улицах Пешавара.
Микроавтобус мчался на большой скорости, словно мы куда-то опаздывали. По дороге охрана предупредила, что скоро будет полицейский пост, возможно, будет проверка документов. Нас с Беловым могут заподозрить, мол, мало мы походим на афганцев (особенно это касалось меня - светлая кожа и глаза говорили сами за себя), так что нам приказали ниже наклонить голову и не поднимать взор. Для острастки кто-то из охранников рассказал, что порядки в пакистанской тюрьме гораздо ужаснее, чем где бы то ни было.
Опасения охранников подтвердились - на выезде из города нас остановили на полицейском посту. Машина послушно съехала на обочину, а мы с тревогой ждали развития событий. К нашему водителю подошёл солидный и очень важный полицейский.
Полицейский недолго поговорил с водителем на пушту, бросил беглый взгляд в салон микроавтобуса, на мгновение задержал его на мне. К счастью, не заметив ничего подозрительного, он повернулся и зашагал, не спеша, на своё место на дороге. Кажется, все в салоне сделали облегчённый вздох. Автомобиль помчался дальше.
Я задал робкий вопрос: куда мы едем и зачем? В ответ мне было лишь молчание.
Вечерело. Солнце уже почти закатилось. Вдали показались силуэты гор. Приблизившись к предгорьям, наш микроавтобус резко свернул влево с асфальтированного шоссе и помчался по каменистой просёлочной дороге. На горизонте появилось множество тёмных пятен, они были повсюду. Что это?
Подъехали поближе. Эти пятна оказались сотнями палаток, расставленных на большой площади. У предгорий, шумя на перекатах, бежит бурная горная река, возле которой, стоя на коленях, стирают бельё женщины-афганки. Все они скрыты паранджой от посторонних глаз. На дороге снуют многие "стайки" детей, с любопытством разглядывая новый микроавтобус. Все дети грязны и оборваны, большинство из них босы. Дети постарше ведут за руку или несут на руках совсем маленьких. Старики везут громоздкие тележки, забитые домашним скарбом. Попадаются мужчины с оружием. Эти строго и подозрительно провожают нашу "Тойоту".
Это был огромный лагерь афганских беженцев, что покинули свои родные места и бежали от войны. Кто-то живёт здесь уже не первый год, кто-то прибывает только что. Лагерь живёт своей отдельной жизнью, тяжёлой и беспросветной.
Выехав на окраину, мы останавливаемся у двухэтажного дома, грубо сложенного из больших камней. Это сооружение скорей всего напоминает сторожевой пост. По приставной лестнице мы со своими попутчиками забираемся на второй этаж. Нас встречают несколько моджахедов с оружием. На улице быстро стемнело, и непроглядная ночь укрыла лагерь и всё вокруг.
Эту ночь мы провели здесь, в самой гуще бедных, полуголодных и озлобленных беженцев. Для нас это было рискованное мероприятие, но никто в лагере так и не узнал, что за гости к ним пожаловали.
На следующее утро к дому почти вплотную подъехал грузовой автомобиль "Додж", американского производства, и вся наша группа, усиленная ещё несколькими афганцами, выехала в направлении гор.
Мощный автомобиль двигался очень медленно. Горная дорога становилась всё круче и круче. Порою казалось, что дороги нет совсем, а есть лишь сплошные камни. Но "Додж", надрываясь из последних сил, забирался всё выше и выше.
Ну, вот и всё. Дальше ехать нельзя - двигатель глохнет. Дальше мы продолжаем шагать пешком. Уже стемнело, а мы всё идём куда-то в кромешную тьму. Идём след в след. Наш путь едва виден, но опытные проводники знают, куда идти. Через пару часов на склоне вдали появились почти не приметные огоньки. Мы идём к ним и вскоре натыкаемся на дозор, который ожидает нашего появления.
Нас, молча, сопровождают до палатки. Внутри чисто и аккуратно: пол застелен тёплыми коврами, ярко горит лампа. В углу просторной палатки сидят два человека, склонившись над картой. Судя по всему, это палатка полевых командиров моджахедов. Один из них одет в кожаную жилетку и широкий кожаный ремень с множеством металлических заклёпок, на котором висит кобура с хромированным револьвером.
Увидев нас, они были прямо взбешены. Самый грозный из них даже выхватил револьвер, рассыпая ругательства. Однако наши сопровождающие быстро умерили их пыл, объяснив, что мы принадлежим самому учителю Сайяфу. Эти слова оказали магическое воздействие, отношение к нам резко изменилось.
Заночевали мы в этой же палатке, всю ночь ёжились от горной прохлады. Ранним утром, выйдя из палатки и оглядевшись, я был поражён. Мы находились на крутом склоне одной из гор, густо поросшей деревьями.
По всему склону были разбросаны палатки, чудом державшиеся на горе, а также всевозможные укрытия. Группы вооружённых людей перебегали по крутым и горным тропкам. Это был горный лагерь моджахедов. Вдалеке открывались громадные горы с отвесными стенами, сверкающие шапками снега на вершинах. Всё это не могло ни потрясти наше воображение.
Горы, на которых мы сами находились, по сравнению с теми исполинами, выглядели просто "лесистыми холмиками". На одном из наших холмов я заметил большую крепость, сложенную из камней, над которой развевался пакистанский флаг. Значит, мы всё ещё в Пакистане, в его приграничных районах. Да и какой им вообще резон тащить нас обратно в Афганистан?
Сидя на камнях, мы с Жоркой сосредоточенно рассматривали окрестности. На нас, кроме охраны, никто не обращал внимание. Все слишком заняты своими делами.
Неожиданно высоко в небе послышался протяжный гул реактивного самолёта. И тут же весь горный лагерь превратился в большой потревоженный муравейник. Гул всё нарастал. Мы, задрав головы, заметили в выцветшем и безоблачном небе маленький крестик плывущего самолёта. Один бок его поблёскивал дюралем на солнце.
Мы с Беловым переглянулись и без слов поняли друг друга: это наш самолёт, а в нём наши родные пилоты. Значит, свои где-то рядом. Так захотелось закричать и замахать руками: мы здесь! заметьте нас!
Тут же раздались оглушительные очереди из ДШК, спрятанного в ложбинке.
К нему присоединились несколько автоматов и пулемётов. Патронов моджахеды не жалели. Очереди, уходящие к небу, не достигали цели - слишком высок был потолок полёта. Но, несмотря на безрезультативность стрельбы, она ещё долго не стихала. Очень уж велик был воинственный настрой и "охотничий азарт" моджахедов. Через несколько минут "крестик" растворился где-то в глубинах неба.