Звякнула чашка. Прокрутилась три раза, тонко выгнулась и вернулась на фарфоровое блюдце за 3,50 коп. Жёлтая чашка к жёлтому блюдцу. Устояла, не упала, испугалась наверно только.
«Да едрить твою...»,- сказала Таня и вытерла мокрые руки о серое шершавое полотенце. Задумалась, зазевалась. Фарфор хрупкий, требует к себе внимания и уважения. Не посмотришь, не доласкаешь и все, останутся одни черепки.
Села Танюша на мягкий стул, поставила чашку и говорит ей: «Знаешь, чашечка, думаю я о том, почему по улицам хожу я склонив голову. Будто мне не 30, а 80 лет. И пакеты ношу как бы героически. Без помощи, да и чем тяжелее, тем лучше. А это из детства прилипло. Не было такого как сейчас изобилия, выживали как могли. Вот и засело в голову детскую, что ежели несёшь пакет с продуктами, значит ты немного барин. Есть у тебя что-то за душой. Можешь накормить семью».
Чашка, конечно же молчала. Смотрела одним глазом и, наверно, дремала. «А ещё нравились мне руки натруженные, в мозолях от тяжёлой работы. Руки Бабы и Деда. Баба всю жизнь выращивала овощи, хоть и в молодости была директором дома культуры. А Дед трактористом всю жизнь работал да коров пас. Помню, как кричал «Не буду пасти, не мужицкое дело это. А потом сам сбегал на пастбище. Баба-то пилила и заставляла работать. Так весь год руки эти от мотыги до коровьего вымени, от тяжёлых мешков с огурцами до молотков и тачек, от арбузов на жарком песке до живых сосен на Новый год и трудились. Эпоха прошла в этих руках, время наложило свой тяжёлый след. А чертова старость добавила боль».
Чашка вздрогнула, пошла рябью вода в блюдце. «Знаешь, кружка. Человек он тоже как фарфор. Крепче, конечно, но смысл один. Нет ничего хорошего ни в тяжёлых пакетах, ни в мотыгах на черноземье. Придет время, рассыпется. И неважно, какой он цены: 3,50 или миллион. Звякнем и останемся черепком. Чьим-то черепком на чьем-то блюдце». Продолжение следует...