Для кого-то это будет откровением, кто-то сразу закроет страницу и сотрёт тут же воспоминание о ней. Но мы должны знать!
Повесть "На обратной стороне Луны..." /Автор Константин Тарасов/ (продолжение)
Наступила ясная и звёздная ночь, наша последняя декабрьская ночь на горе Сургар. Какие чувства испытывает человек, вырывающийся на волю, будь то тюрьма, плен, рабство, смертный приговор? Ощущение только одно - чувство пьянящей свободы, переполняющей тебя до краёв могучей силой жизни, освобождения, избавления и надежды. Это сладкое слово - Свобода! С чем ещё можно сравнить тебя? Даже за краткий её миг можно заплатить большую цену.
Время подходило к полуночи, голоса в домике затихли. Сегодня все улеглись рано, видимо, "планирования" не будет, нет у них куража, а без него не хочется издеваться над молодыми солдатами.
Мы решили подождать ещё часок, пусть уснут покрепче, так как нам ещё потребуется неслышно пройти через весь домик. Только бы никто из них не проснулся, не дай бог. Как правило, при этом тебя окликают словом "один" и требуют быстрого исполнения возникшей прихоти. Если это случится, то выход для нас только один - стрелять. Мы уже решили, что перебьём их всех, не дав подняться. Это крайний шаг, который мы предусмотрели. Мы переступаем в этом случае невидимую грань, становимся убийцами, преступниками. Нам оправдания уже не будет, даже от самих себя. Мы с Жоркой очень боялись, если придётся к этому прибегнуть, страстно не желали такого исхода.
"С кем же мы тут воюем? Друг с другом?!" - думал я, мучительно пытаясь найти иной выход из нашего положения. Нет, всё! Терпение иссякло.
Белов в этот момент тоже обдумывал окончательное решение. Он опустил глаза, напряжённо хмурил лоб. Думал. Что-то творилось в его душе. Наверное, он всё же робел, сомневался в необходимости нашего действа. И отношение к нему на заставе было все же мягче,чем ко мне.Будучи терпеливым и выносливым, он,без сомнений, вынес бы этот гнет до конца.
Наконец, он решительно взмахнул рукой:
- Решено,уходим!
Назад пути уже не будет. Мы это понимали. Никаких заранее запасов из пропитания мы не отложили, да и сделать днём этого всё равно было невозможно. Ещё накануне, обсуждая, решили, что уходить будем без воды и еды. Нам не привыкать к голоду и жажде. Потерпим, наконец, раздобудем в дороге. А вот без патронов уходить нельзя, возьмём их побольше. Разорвав промасленную упаковку, мы достали патроны из цинка, насыпали россыпью по карманам. Хотя ночью было прохладно, мы даже отказались от бушлатов.
Наш последний час на заставе тянулся целую вечность. В домике стояла тишина, ни звуков, ни движений не ощущалось.
"Ну, что, Жора, пора. Идем! Или пан или пропал. Риск, конечно, велик. Но решение принято!"
Мимо спящих мы прошли очень осторожно, на выходе вздохнули с облегчением. Оказались на другом склоне горы. Тут всё же подумали о продуктах, завернули на кухню. Нашли старый вещмешок, нащупали в темноте ящик с продовольствием, взяли из него пару консервов и кирпичик хлеба, сложили всё это в мешок и быстро стали спускаться с горы. Старались как можно меньше шуметь, двигаясь по россыпям камней.
Так мы преодолели метров двести-триста, даже начали радоваться, что всё идёт благополучно. Но рано успокоились. На вершине послушался шум, раздались выстрелы. По обоим склонам полетели трассирующие очереди. Пули оставляли огненные росчерки в чернильной темноте.
"Это по нам стреляют", - практически одновременно крикнули мы с товарищем и рванули что было мочи вниз по склону.
Криков мы уже не слышали, но пули по-прежнему пытались нас нагнать. Они ударялись о гранитные стены горы и резко меняли свою траекторию. Ниже видимая часть тропы круто обрывалась, для нас это был спасительный участок. Я думаю, эти важные метры мы пролетели за несколько секунд - почти на спине скатились вниз. Теперь нам ничего не угрожало - мы оказались в "мёртвом пространстве", пули были уже не страшны. Однако, не сбавляя темпа, мы уходили всё дальше и дальше.
Опасались погони, поэтому мы старались надёжно оторваться от преследователей. Вот и долгожданное подножие горы. Далее мы повернули направо, двигались ближе к горам, не выходя на дорогу, ведущую вглубь долины, ведь в этом случае мы были бы открыты со всех сторон.
Выстрелы с заставы слышались всё реже, потом затих последний. Скорее всего, ночью нас не осмелились преследовать. Один человек на заставе, сержант-садист, должен был радоваться, что так чётко сработал план побега, который он нам и предложил. Я думаю, он не просто радовался, а уверенно поставил на нас с Жоркой жирный крест.
Мы всё дальше и дальше уходили от мрачной горы, с которой у нас было связано столько кошмарных воспоминаний. Время от времени мы оглядывались, словно прощались с величественными очертаниями горы Сургар. Мы оставили не просто место службы, где добросовестно исполняли выпавший на нашу долю интернациональный долг, где терпеливо переносили тяготы и лишения воинской службы, нет, мы оставили позади себя кромешный ад, созданный для нас своими же сослуживцами.
На душе было горько от этих мыслей. Почему это случилось именно с нами. Я думаю, из нас со временем могли получиться хорошие солдаты, за этим мы и ехали в эту страну. При отправке в Афганистан, конечно, мы планировали для себя иную службу, мечтали о том, как вернёмся домой возмужавшими, повзрослевшими, с наградами (а почему нет?). Почему для нас с Жорой служба в этом чужом краю пошла наперекосяк?
Кто-то из читающих эти строки, возможно, скажет, мол, все проходили через это, все терпели,унижались, прошли через свою "дозу дедовщины" и не сломались. Но какой молодой человек сможет противостоять толпе негодяев, устоит и не сломается, не перейдёт эту грань отчаяния? Отчаявшийся человек совершает отчаянные поступки.Мы больше не смогли терпеть то ,когда ежедневно затаптывают в грязь твое человеческое достоинство.Все естество ,вся сущность протестовала и отвергала царившие уголовные порядки.Нам пришлось пойти на последний шаг - побег. Если я пишу эти строки, значит, я выжил и вернулся домой. А сколько таких, кто уже никогда не смог переступить порог родного дома, обнять мать и отца, своих близких? Сколько судеб было сломало, сколько молодых жизней загублено в афганском плену. И с высоты своего жизненного опыта я уверенно говорю - нет и не может быть оправдания тем, кто в угоду "воинским традициям дедовства" глумится и издевается над молодыми солдатами, вынуждая их пойти на крайние меры.
Ляховский А. в своей книге "Трагедия и доблесть Афгана" отмечал:
"Безусловно, как и в каждой войне, среди сотен тысяч военнослужащих, прошедших через Афганистан, встречались и убийцы, преступники, мародёры, наркоманы и им подобные негодяи. Но ведь не они же определяли лицо нашей армии..."
Всё это, безусловно, так. А что делать тем, кто столкнулся в своей службе с этими негодяями, кто за них заступится?!
Вот как об этом скромно докладывало командование 40-й армии:
"Советское командование знало обо всех нарушениях воинской дисциплины и все годы боролось за её укрепление, стремясь поднять её на должный уровень. Командиры и политработники в этом плане проделали огромную работу".
Ниже приводится выдержка из выступления одного из руководителей ОГ МО СССР перед командным составом 40-й армии:
"Руководство Министерства обороны хорошо знает, что боевая деятельность соединений и частей армии протекала в истекшем году в более сложных, чем раньше, условиях. В большинстве случаев вы проявляете настоящий советский характер, высокое чувство долга, лучшие черты патриота нашей Родины. В то же время вы должны знать, что выполнить боевые задачи нельзя без высокой воинской дисциплины, а у вас в этом плане есть ещё нерешённые проблемы. Хотя в целом в 1987 г. по сравнению с 1986 г. достигнуто некоторое сокращение общего количества правонарушений (с 745 до 543), вопрос о дальнейшем укреплении воинской дисциплины в армии не снят. Нельзя мириться с тем, что в войсках армии наиболее распространённым продолжает оставаться такое позорное явление, как преступления на почве неуставных взаимоотношений (33%), в том числе глумления и издевательства. От этих преступлений пострадало свыше 200 военнослужащих, среди которых есть убитые и получившие тяжкие увечья
Преступления на неуставной почве чаще других отмечаются в разведчастях, ВВС, 201-й мсд, 66 ОМСБ, 108-й мсд и других, что объясняется серьёзными недостатками в работе командования и политорганов соединений и частей. Нередки случаи, когда командиры и начальники сами насаждают неуставные взаимоотношения.
В войсках армии слабо решается проблема борьбы с уклонениями от военной службы, особенно с таким позорным явлением, как дезертирство и членовредительство. Больше всех этих преступлений зарегистрировано в 108-й мсд, 201-й мсд, 70 ОМСБ и 860 омсп..."
(За годы афганской войны немало солдат, сержантов и офицеров за совершённые ими преступления в Афганистане были привлечены к уголовной ответственности и осуждены...) Военный трибунал работал без отдыха,отправляя за решетку отъявленных негодяев. Но сколько преступников, по вине которых были погублены и поломаны судьбы других, ушли от наказания. Каждый из них наверняка знает и помнит о том,что он совершил.
Глава двенадцатая (вторая часть). Уход в неизвестность
Шли всю ночь, почти вплотную прижимаясь к горам. Пробираться в темноте, среди камней, по труднопроходимому, да ещё незнакомому маршруту, было очень не просто. На дорогу мы не выходили - слишком опасно. В темноте нам казалось, что идём быстро, но утром увидели, что отошли не более чем на пять-семь километров. Между одиноко стоящих гор противоположной стороны вырисовывался вдали горизонт, узенькая розовая полоска зари окрашивала небо.
Скоро окончательно рассветёт, идти дальше нельзя, требовалось найти подходящее место для отдыха и выждать наступление следующей ночи. Справа открылось подножие очередной горы, мы немного поднялись на неё и, к нашей радости, нашли маленькую пещерку с очень узким лазом. Возможно, это была нора какого-то зверя.
Кое-как протиснувшись, мы оказались с Жоркой внутри нашего убежища на ближайшие несколько часов. Теснота, но вдвоём можно было и пересидеть тут. На каменистом полу пещерки нашли много длинных и полых игл. Скорей всего, они принадлежали дикобразу. Так вот кто уступил нам свой дом. А вдруг он захочет вернуться?
К неудобствам мы были привычны, так что не переживали за это малоподходящее убежище. Перекусили консервами и хлебом. Погоревали над своей жестокой судьбой, потом завалили вход большим камнем и практически полностью отрезали себя от внешнего мира.
Усталость, хроническое недосыпание в последние месяцы сделали своё дело - сон навалился почти сразу, сковав всё тело свинцовой тяжестью. Впервые за долгое время мы ощущали себя свободными людьми. И ничего и никого не было вокруг нас - только горы и мы.
Проснулись мы только на следующее утро, проспав целые сутки. Настоящий богатырский сон! Но теперь нам придётся ждать вечера. Конечно, мы опасались, что нас уже ищут. Но здесь найти вряд ли по силам. Но, возможно, что с заставы нас так никто и не пошел искать.Они списали из числа живых...
(спустя время я узнал,что через несколько дней была организована большая и рискованная операция в той местности по нашему поиску).
Свободного времени было предостаточно, мы коротали его разговорами. С одной стороны радовались, что смогли вырваться из лап наших мучителей, с другой стороны - душила обида и горечь. Снова и снова спрашивали себя, почему нам так не повезло с сослуживцами на заставе. Были бы они нормальными людьми, и наша служба пошла иначе. А сейчас...
Наговорившись, каждый погрузился в свои мысли. Я стал вспоминать, как прибыл в Бригаду, впервые оказавшись в чужой стране.
Стоял жаркий афганский июль 1984 года. (рекордная жара того лета превышала 60 градусов). Недавно прибывшее в расположение 70 ОМСБР молодое пополнение, разместилось в отдельных армейских палатках, и пока находилось в полной неопределенности. Заниматься их бытом, досугом и распределением по подразделениям никто особо не спешил. Бесцельное брожение по территории или сон в палатке,было основным занятием дня. Подушки,матрасы, электричество и печки отсутствовали, или были совсем не предусмотрены ввиду излишнего комфорта. Наконец под вечер нам сообщили, что завтра утром выезжаем на какой-то нам неведомый "полигон"для прохождения курса молодого бойца. Эта новость обрадовала и воодушевила всех, так как сулила какое-то движение и перемены.
Ранним утром, несколько автомобилей, загруженных молодняком выехали на шоссе Кандагар-Спинбулдак.Автомобили развили приличную скорость,лихо обгоняя: то изредка встречающиеся едва плетущиеся, перегруженные автобусы, с удивленно взирающими на нас пассажирами, то одинокий колесный трактор с афганским дехканином. Еще ни разу не выезжавшие за пределы части, молодые солдаты оживленно крутили головами по сторонам, пытаясь разглядеть и запомнить как можно больше. Словно школьники, выехавшие на экскурсию, галдели и обсуждали увиденное. Жара еще не наступила, воздух был чист и свеж, с только здесь присущим ему неповторимым пряным ароматом.Слева пролегала степная местность ,заканчивающаяся предгорьем и невысокой цепью гор,уже покрывающихся мутноватой дымкой.Справа попадались безлюдные пыльные кишлаки,виднелись одиноко стоящие старые горы ,за которыми жарко дышала пустыня Регистан.
Наши удивленные взгляды привлек высокий, смуглый, чернобородый и жилистый человек в широкой афганской рубахе и не по росту коротких штанах. Поверх была одета черная кожаная жилетка, и украшенный клепками патронташ. За плечами он нес старую, с причудливой чеканкой длинноствольную винтовку. Он был босым, но его жесткие потрескавшиеся ступни уверенно ступали по засохшей земле и мелким камням. Он погонял небольшое стадо тощих и высокорослых афганских коз,ловко орудуя палкой. На мгновение он застыл, исподлобья бросив на нас пронзительный взгляд черных, как смоль глаз. Что-то чужое, страшное и недоброе было в его взгляде. Это был пастух -белудж, коренной житель здешних мест. Их племена лояльно относились к шурави, и по видимому носить оружие им разрешалось, тем более, что оно являлось неотьемлемой частью их национального образа.
Впереди снова показались горы, а наша колонна свернула вправо и поднимая пыль направилась к показавшемуся невдалеке палаточному лагерю. Наше недолгое путешествие подходило к концу. Это и был учебно-тренировочный полигон 70 ОМСБР, где нам предстояло пройти двухнедельный курс молодого бойца. Разместились мы в трех армейских палатках. Позади нас находились две небольшие палатки с оружием и бронежилетами, возле которых дежурил часовой. На полигон с нами прибыли два сержанта и старший лейтенант. По соседству с нами было сооружение какого-то подразделения, на крыше которого был установлен СПГ. Изредка там показывался кто-то из бойцов с крепким голым торсом. По видимому эти солдаты были охраной полигона. Так начались армейские учебные будни, совсем не похожие на те, что нам уже довелось пройти в СОЮЗЕ. Здесь были: стрельба по мишеням из автомата и СВД, а также знакомство с гранатометом "муха," и залпы из него по изрешеченной, старой автомобильной кабине, занятия по ведению боя в составе взвода и роты, изучение видов и наименований мин, их обнаружение. Особенно запомнился офицер-инструктор, который вел эти занятия, с последующей демонстрацией закладки противопехотной мины и результатом ее действия. Он принес старый солдатский сапог, насыпал в него песок и поставил рядом с миной, после чего произвел ее подрыв. Глухой взрыв поднял в небо столб пыли и сизого дыма. Нам, сидящим в укрытии не терпелось скорее посмотреть на происходящее.Показывая удивленным солдатам остатки того, что некогда было сапогом, он поучительно добавил: "Вот что будет с вашими ногами, если под них не смотреть!". Увиденное зрелище немного ошарашило нас, но юным бестолковым мозгам свойственно быстро переключиться на другую тему, тем более, размышляли мы, что с нами то этого точно не может произойти. Через несколько дней пребывания в лагере, мы вновь выехали в сторону Спинбулдака. Недолго проехав, мы высадились около какой-то старой полуразрушенной крепости, в которой мы проводили тренировку по ее захвату и зачистке, больше разглядывая причудливую архитектуру, помещения и закоулки древнего сооружения. Тем временем к нам пожаловали гости со стороны пакистанской границы: БТР с солдатами и офицером, который взволнованно сообщал нашим сопровождающим какую-то тревожную информацию. Суть ее заключалась в том,что кто-то из местных жителей-активистов предупредил, что неподалеку сосредоточен отряд моджахедов и намерения их весьма агрессивны. Наше командование решило не рисковать молодым неподготовленным пополнением и побыстрей убраться восвояси.
Ближе к вечеру, вместо отдыха нас собрали в отдельной пустой палатке, где всех ждала встреча с "высоким гостем", прибывшим в сопровождении офицеров бригады. В палатку набилась изрядная толпа солдат, где в центре стоял довольно пожилой седой генерал, в полевой форме и с газетой в руке. Поначалу его выступление изобиловало призывами, лозунгами и политинформацией, включающей в себя высокое значение и священный долг воина-интернационалиста, нашу судьбоносную роль в ДРА и прочая-прочая. Но в конце лекции он по-отечески просто, пожелал нам удачи, беречь себя и живыми вернуться домой. После чего два БТР покинули лагерь, унося доброго деда-генерала в сторону бригады. Сдав оружие и поужинав, мы, изрядно уставшие за день, воодушевленные речами генерала, готовились заснуть крепким сном. Быстро стемнело, лишь черное небо мерцало множеством звезд, наступила тишина и лишь тихое шуршание шагов часовых слышалось за тентом палатки.
Было еще раннее утро, когда нас разбудил нарастающий гул и лязг гусениц приближающейся бронетехники. Выскочив из палаток, с заспанными глазами, мы увидели следующую картину. Множество боевой техники:танки, БТР, БМП, поднимающие клубы пыли, с сидящими на броне бойцами, окружали лагерь. Одна из БМП, вырвавшись вперед на большой скорости направилась к нам, вдруг резко застыв ,изрядно клюнув носом в землю. Задняя ее часть от резкого торможения вздыбилась вверх, сбрасывая с брони не ожидавшего такого конфуза молодого офицера в модных солнцезащитных очках, кроссовках и маскхалате. Из люка показалась голова механика-водителя с часто моргающими испуганными глазами. Отряхивая на ходу дорожную пыль, офицер направился к водителю, осыпая того страшными ругательствами и проклятиями. Даже этот смешной казус не отвлек нас от происходящего вокруг. Послышались первые выстрелы и залпы из танков. Некоторые машины направились в сторону предгорий, обстреливая подозрительные участки. Еще около часа грохотали разрывы у гор и в направлении пустыни. Колонна стала потихоньку разъезжаться. Мы стояли сгрудившись всей толпой, не понимая до конца, что это была за демонстрация силы. Позднее, со слов наших командиров стало известно, что около 3-4 часов утра, рядом с нашим спящим лагерем прошел большой вооруженный отряд моджахедов, который по каким -то причинам не напал на нас, а удалился в сторону гор. Скорее всего информация от осведомителя пришла в бригаду поздно, в следствии чего наши спасители прибыли с опозданием, но хорошо пошумели вокруг. Судьба наша в эту ночь могла закончиться довольно печально, решись они завернуть к нам. Перебить спящих необстрелянных пацанов возможно не составило бы большого труда. Никто в ту ночь не услышал и не заметил ничего подозрительного, думается, что и часовые почивали на постах. Слышались разборки с охраняющими, ругань и угрозы трибуналом.
Тем временем наше обучение и подготовка уже почти завершились.
Целая рота молодых солдат, пройдя на учебном полигоне двухнедельный курс молодого бойца, вернулась в 70 ОМСБ под вечер. Молодых быстро стали разбирать по ротам. Мы с моим товарищем Беловым оказались последними в этом "смотре". За нами пришёл старший прапорщик, маленький, хорошо упитанный, под изрядным "градусом". Полевая форма на нем была великовата, " а панама сильно помята.
Слов на нас он тратить не хотел, видимо, язык его уже с трудом ворочался, поэтому он объяснялся скупыми жестами. Мы догадались, что следует взять матрасы и одну единственную оставшуюся подушку. Провожатый, махнув рукой, повёл нас в подразделение, показал нужную палатку и даже выговорил, что это будет наш дом на ближайшие два года. Считая свою обязанность выполненной, он, покачиваясь, важно удалился.
Мы робко переступили полог выцветшей и запылённой палатки. Ряды двухъярусных кроватей по обеим сторонам входа предстали нашему взгляду. Слева на нижних местах лежали несколько человек, укрытых мокрыми простынями.
"Оба-на, пацаны, "духи" прибыли!" - радостно закричал кто-то из самого дальнего и тёмного угла палатки.
Простыни одна за другой стали отбрасываться, открывая лица и фигуры мужчин, которые показались очень уж взрослыми по сравнению с нами.
Мы потерянно и одиноко стояли в центре гикающих и орущих бойцов, прижимая к себе постельные принадлежности. Мы не знали, что говорить, как себя вести. Начался подробный и долгий распрос, мы только успевали отвечать. Тут кто-то предложил сразу же "навалять" нам для знакомства. Затея понравилась, немедленно её претворили в жизнь. Впрочем, били скорее для проформы.
Процедура "вхождения в коллектив" закончилась, и мы, подобрав с земляного пола свои пожитки, направились к отведённым нам голым койкам. Бросив на них матрасы (а ничего другого из постельных принадлежностей нам и не дали), мы уселись и стали раскладывать свои вещи в сломанную прикроватную тумбочку.
Одно порадовало нас, что холодов в Кандагаре ждать ещё долго, так что не замерзнем без одеяла. Собрались отдохнуть. Не тут-то было. Ни отдыха, ни ужина нам в этот вечер "не светило"- пришлось начинать обслуживание старослужащих.
Нам с сожалением поведали, что из молодых нас прибыло только двое, это так крупно, мол, не повезло. А вот старослужащих в палатке человек двадцать, так что придётся нам постараться для "дедов", а иначе... И нам обрисовали жуткую картину дальнейшей жизни.
Настали дни бесправного человека. Трудно описать всё это многогранное и изощрённое искусство под названием "дедовщина". Я думаю, это и не нужно. Кто с этим столкнулся на службе, исполнители и жертвы, сами хорошо всё помнят до сих пор. Но я всегда спрашивал и продолжаю спрашивать себя - разве должна быть такой армия? А если должна, то кому она нужна именно такая?!
Через две недели произошёл один памятный эпизод. Поздним вечером в нашу палатку вошёл высокий, с большими рыжими усами, запылённый сержант из соседнего взвода. Мне он показался очень взрослым, по крайней мере, он выглядел гораздо старше своего возраста. Насколько помню, он недавно вернулся из сопровождения колонны, в котором его "Шилка" подорвалась на мине. Слава богу, все остались живы, а боевую машину притащили в ремзону. Конечно, он был зол и раздражался по каждому поводу.
Сержант забил сигарету чарсом, глубоко затянулся, надолго задержав ароматный дым во рту, даже глаза прикрыл от удовольствия.
Сам не знаю, почему он показался мне лихим и геройским парнем, мне даже он показался недосягаемым примером для подражания. Видимо, я слишком откровенно его рассматривал, сержант это заметил. Он что-то спросил у друзей, потом кивнул и поспешно встал. Ловко снял с себя кожаный ремень и совершенно неожиданно залепил мне бляхой по моей удивлённой физиономии. Ничего себе "попался на глаза". Я сразу же свалился на пол от такого коварного удара. Но это только разозлило сержанта, и он нанёс сокрушительный удар носком армейских полуботинок в правую половину лица. Есть нокдаун!
Чудовищная боль пронзила голову. Помню, надо мной склонился санинструктор из соседней палатки. После обследования он успокоил меня, мол, перелома челюсти нет, но вот говорить и жевать ещё долго будет тяжело.
В эту ночь меня больше никто не беспокоил. На следующее утро возле правого уха "выросла" большая гематома. Конечно, ни говорить, ни даже двигать языком, я не мог. Ничего, кроме воды я в рот не мог протолкнуть. Пришлось голодать несколько дней.
Как-то ночью меня отправили на кухню за едой (у накурившихся чарса наступает зверский аппетит). Кухню давно облюбовали некоторые представители Средней Азии, кое-кто даже жил там, другие там прятались от обидчиков. Пробираясь в темноте по узким проходам, я натолкнулся на командира взвода, который грозной стеной возник предо мной.
"Сразу в карьер", офицер заорал на меня:
"Что вы здесь, падлы, всё лазите по ночам?!" И тут же врезал мне в больную челюсть. Я дико заорал и скорчился от боли. Мысленно проклинал всё и всех.
Между тем офицер приказал мне следовать за ним в канцелярию. При свете он разглядел на моём лице следы побоев, сразу отличив их от "своих" воспитательных мер. Мне было приказано написать рапорт и назвать своих обидчиков. Конечно, я не собирался ничего писать. Через час, видя, что ничего от меня не добьётся, офицер отпустил меня. Напоследок он с раздражением бросил, мол, так и будут нас избивать, пока будем покрывать обидчиков. Нельзя такое скрывать.
Я думаю, офицер плохо разбирался в моем положении: если такой как я, "дух" в армейской иерархии, "настучит" на старослужащего, то этим сам себе подпишет приговор на всю оставшуюся службу. Это-то я уже хорошо уяснил. Так что я никого не выдал. За то время, пока я находился в канцелярии, к нам несколько раз заглядывали "деды". Похоже, они опасались последствий.
Когда я появился в палатке, меня обступили встревоженные старослужащие, спрашивая, мол, как там всё было, "сдал" или "не сдал"?
Спите спокойно, братья. Я вас не сдал...
...Мы сидели с Жоркой на камнях, курили терпкий и сырой "Памир", смотрели вдаль через долину на глиняные стены какого-то афганского селения.
-Ты о чём сейчас думаешь, Жорик?
-Я думаю, как расстроится отец, узнав, что меня могут посадить. Он у меня главный инженер на крупном военном заводе, очень уважаемый человек. А я...
-Ничего, может всё обойдётся. Нам бы только добраться до Бригады, а там будет видно.
Жорка кивнул, а потом спросил:
-А у тебя дома кто остался?
-Мать да бабка слепая. Отца давно уж нет, умер, без него и вырос. Безотцовщина. Один я у матери. Не дай бог, со мной что-нибудь случится. Не перенесёт мать.
Жорка развязал шнурки, снял ботинки и протянул босые стопы к солнцу. Только сейчас я увидел, что у него ужасное плоскостопие.
-Как же ты ходишь, дорогой товарищ?! Как тебя забрали в армию с такими ногами?
-Забрали вот и всё. А что я, разве, хуже других? - Жорка поморщился от недовольства и тут же попросил,- а ты лучше расскажи, как ты в госпиталь "загремел"?
- Ладно, расскажу. Всё равно нам делать нечего. (93)
4 часть по ссылке:
6 часть по ссылке: