Некий ведущий новостей литературы написал: «В этот день, 15 января 1891 года в Варшаве, в семье кожевника родился поэт Осип Эмильевич Мандельштам». Посмеялся: "родился в семье кожевника"... Отец, Эмилий Вениаминович (1856–1938), занимался ТОРГОВЛЕЙ кожевенными изделиями. Мать, Флора Овсеевна Вербловская (1866–1916), была профессиональным музыкантом. Эмилий Мандельштам являлся очень зажиточным человеком и числился в купцах первой гильдии. Соответственно, на него и его семью не распространялся закон о черте оседлости... Не надо из Мандельштама делать варшавского пролетария! В 1897 году его семья переехала в Петербург, где Осип окончил Тенишевское коммерческое училище, считавшееся одним из лучших учебных заведений. Здесь он и увлекся поэзией, музыкой, театром. Стал писать и печатать в учебном журнале первые стихи. В сентябре 19907 года Мандельштам пришел в училище на вечеринку старших классов. Корреспондент отметил: «Потом Мандельштам вызвал гром аплодисментов своим стихотворением „Колесница“ (не сохранилось!). Впрочем, несколько неясная дикция автора отчасти испортила впечатление от его стихов». Но уже 16 октября 1907 года Мандельштам выехал в Париж, ибо, как вспоминал его брат Евгений, «встревоженная его дружбой и знакомством с революционной молодежью, напуганная арестами, мать решила отправить брата в Париж, где у нее были друзья». Мандельштам учился в Сорбонне, где познакомился с Николаем Гумилевым, затем в Гейдельбергском университете. В 1910 году в журнале «Аполлон» были опубликованы пять стихотворений Мандельштама. В это время его привлекал символизм. Многие избранные начинаются с 1908 года. В том числе, - уже классика:
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю,
Оттого, что иной не видал.
А сам уже в Париже побывал и учился в Сорбонне. Зачем эта поэтическая ложь? – "не видал"... Но в этом – весь Мандельштам. Не так давно, отвечая на вопросы ЛГ к юбилею поэта (юбилей Мандельштама каждые 5 лет отмечаются) я признался, что испытываю к наследию Мандельштама огромную и «негативную› благодарность. Давным-давно я прочитал потрясшее меня признание: «Никогда я не мог понять Толстых и Аксаковых, Багровых-внуков, влюблённых в семейственные архивы, с эпическими домашними воспоминаньями. Повторяю – память моя не любовна, а враждебна, и работает она не над воспроизведеньем, а над отстраненьем прошлого». Марина Цветаева в «Моём ответе Осипу Мандельштаму» поправила: «искаженьем его». Я после подобных тирад как-то остро понял, что моя задача – сберечь семейные преданья, память о Замоскворечье детства, боевых дорогах отца во время Брусиловского прорыва и героических путях старшего брата. Мандельштам зарядил меня энергией отталкивания. Я как наставник молодых и преподаватель вижу, насколько не хватает её начинающим поэтам и журналистам: они мало читают и мучительно размышляют, чтобы не подпадать под влияние, отстаивать выстраданное. В Литинституте будущий эмигрант Дима Савицкий подарил мне четвёртый подслеповатый экземпляр «Камня» в самиздате (чего боялись?), я окунулся в мир дерзких метафор и волшебных приблизительностей. Он зачаровывал, открывал глаза, что можно сравнивать всё со всем, иногда до полной утраты смысла: «Язык булыжника мне голубя понятней…» Тут понимаешь Анну Ахматову: «Только с Мандельштамом я так смеялась». А вот ещё перл: «Я помню Оливера Твиста / Над кипою конторских книг…» «Это Оливер Твист-то, взращённый в притоне воров! Вы его никогда не читали», – возмущалась та же Цветаева. Но парение очаровывало («Поедем в Царское Село!»), а суть, идея многих мандельштамовских стихов и почти всей его прозы были мне не только чужды, но взывали к внутренней полемике. Отвращала «Души готической рассудочная пропасть…» и вызывала гадливое чувство игривая строка про курву-Москву, а некоторые тропы завораживали: «Река Москва в четырёхтрубном дыме…». И знаменитые строки, конечно, приводили в восторг: «Запихай меня лучше, как шапку, в рукав / Жаркой шубы сибирских степей…» Какие в Сибири степи, было не очень понятно, но зато потом мне было легче понимать, как много поэтов вышло из того рукава, словно из гоголевской шинели, – от Кушнера и Бродского до какого-нибудь Амелина… В заключение приведу две строфы из стихов, рождённых отталкиванием от Мандельштама:
Простой москворецкий парень,
Я понял с годами вновь,
Что так ему благодарен
За дерзость и нелюбовь.
Постиг я под знаком Овна,
Что трудно будет идти,
Что память моя – любовна,
И нет иного пути…
Памятник Мандельштаму установили на Китай-городе, в столь нелюбимой им патриархальной Москве. Кстати, Москву недолюбливал и Бродский, но странный плоский памятник с непонятными фигурами ему установили в Москве на Садовом кольце чуть ли не раньше, чем в родном Питере... Что это, Московская широта или всеядность?