...жив?Роман.

Глава одиннадцатая Мы пьем чай в старых квартирах, ждем лета в старых квартирах, В старых квартирах, где есть свет, газ, телефон, горячая вода, Радиоточка, пол - паркет, санузел раздельный, дом кирпичный, Одна семья, две семьи, три семьи... Много подсобных помещений, Первый и последний - не предлагать, рядом с метро, центр... Все говорят, что мы в-месте... все говорят, но немногие знают, в каком. А из наших труб идет необычный дым. Стой! Опасная зона! Работа мозга!.. Цой, «Бошетунмай» 31 августа 2005 года, Химки, Подмосковье Алижан проснулся, услышав на подъезде к своему дому резкий скрип тормозов. Впервые за много лет его мозг во время сна отдыхал, он не видел никаких снов, спал как ребенок, и поэтому просыпаться ему сегодня было вдвойне обидно. Тем более, что гостей он не ждал. Оказалось, это Юрий Айзеншпис явился, чтобы уточнить перед началом съемок (они должны были стартовать через пару дней) последние поправки к сценарию. «И зачем, казалось бы, я ему нужен? Ну делай сам, что хочешь, молча: пиши, что хочешь, снимай, что хочешь. Ан нет, советуется», - с некоторой долей уважения подумал Кабанбаев, вмиг простив Юрия за прерванный сладкий сон. Пару минут спустя он уже держал в руках уточненный сценарий с какими-то небольшими правками, касающимися реплик героев о концертной и музыкальной деятельности Цоя. Кофе помог привести после сна мысли в порядок, и вскоре итоговый вариант либретто был прочитан. Однако, велико было удивление Шписа, когда вместо видимого удовлетворения он увидел на лице художника смятение. -Опять? – спросил продюсер, предчувствуя возвращение долгих и занудных разговоров, что сопровождали подготовку текста на всех его этапах. -Слушай, Юра, а ты уверен, что на этом все? – как-то странно сформулировал Алижан. -В каком смысле? -Ну что Витькин образ отныне и навсегда останется настолько невостребованным, что остается снять про него последний фильм и после этого похоронить память о нем навсегда? -Я тебя не понимаю… - пожал плечами Шпис. -Все ты отлично понимаешь, - махнул в ответ рукой Алик. - Ты 15 лет делаешь бабки на имени Цоя, при жизни не обласканного властью, а в конце ее и вовсе, возможно, ей самой же убитого. Причем, делаешь это неплохо – то концерт сборный его памяти устроишь, то волну публикаций в прессе организуешь, то какой-нибудь скандальчик вокруг его имени замутишь. Но время идет, я тебя прекрасно понимаю. Время идет, уходят как те, кто был близок Цою и кто помогал тебе делать бабки на этом, как теперь говорят, проекте, так и те, кто не просто увлекался его музыкой, а понимал ее. А ее надо было именно понимать. Просто слушать ритмичные напевы, притопывая – этого, во-первых, мало, а во-вторых, для этого есть современная попса, куда лучше подходящая. Вывод? Звезда по имени Цой стремительно гаснет. И ты, на фоне этих обстоятельств, решаешь сыграть ей «дембельский аккорд» - снять фильм, бросив, если потребуется, в топку все самое святое: имя, детей, отношения с женщинами, окружение. А потом поставить жирную точку. Неважно, буду ли я участвовать в создании фильма или нет, важно, что он станет последней страницей посмертной биографии Цоя. Ведь так?! -Алик… -…И потому я спрашиваю тебя: ты уверен, что все? Уверен, что проект стал настолько бесперспективным, что неспособен больше приносить доходы? Услышав такой прелюбопытный монолог, Шпис напрягся и ответил: -Я, если честно, об этом не думал, но, если ты настаиваешь, то доля истины в твоих словах есть. Уходит эпоха, как ни крути, а с ней уходят и ее кумиры. Только меня ты зря обвиняешь в том, что я один спекулирую на его уходе. Не ты ли неделю тому назад тиснул в газетенку статью про то, что в могиле не Цой, и про приезд латышского следователя? -Но ведь… -Ты, - не дал ему договорить Юрий. - И не рассказывай, что там твоей подписи нет. Я-то знаю, у меня свои каналы есть, как-никак. Да и не обвиняю тебя ни в чем. Надо зарабатывать на своей близости к звезде, пусть даже уже и погасшей, столько, сколько можешь. Не грешно. Он бы не осудил. -А пачкать образ – тоже не грешно?! – возмутился Алижан. -Слушай, я тебя не понимаю! То ты был согласен со сценарием, то назад пятками полез… -Да я сам себя не понимаю, если честно, - тяжело выдохнул художник. - С одной стороны, осознаю, что фильму быть, не сегодня, так завтра, и мое согласие или несогласие принципиального значения не имеет. С другой, как ты правильно сказал, хочется быть причастным. Все-таки мы были с ним знакомы, он часто обращался ко мне за советом, не знаю, прислушивался ли к моим словам, но это было мне важно и дорого. Мне всегда казалось и кажется, что я его знал. Причем, знал лучше, чем даже его ближний круг. И было бы неправильным снимать кино без меня, но такое кино… -Ну а раз знал, то… - начал было снова убеждать его собеседник, но потом вдруг одернул сам себя и начал резким и четким голосом буквально чеканить слова: - Слушай, до съемок осталось всего-ничего. Люди, помимо меня, вложили в этот проект кучу бабок уже сейчас, на стадии его реализации, и поворачивать назад только лишь по твоему желанию явно не намерены. Переписывать сценарий кардинально времени нет, можно только вносить небольшие коррективы. А ты, я так понимаю, настроился на революцию в этом отношении. Так не пойдет. Фильму быть, это уже данность, ты прав. С тобой он выйдет в прокат или без тебя, но выйдет, как бы то ни было, тут ты тоже прав. И решать надо именно сейчас. Так как? Алижан открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из открытого окна снова послышался шум мотора и скрип тормозов. Минуту спустя на пороге стоял тот самый столичный журналюга Марат, что чаще остальных своих коллег по цеху заказывал Алику статьи и обзоры. -Привет, Марат, - улыбнулся Кабан. - Ты за статьей? А чего так долго? У тебя же сроки выпуска номера горят, а ты не чешешься?! Слушая его речи, Шпис невольно улыбнулся: -Да ты, я гляжу, будучи окруженным всей этой журналистской братией, совсем для них своим заделался?! Уже больше них за их же работу радеешь? -Молодые, - пожал плечами Алик. - Мы-то с тобой – народец старой закалки, у нас ответственность за дело в крови. А у них что в крови? -Алкоголь и марихуана, - шутливо ответил Шпис, глядя на посетителя. Тот тоже как-то странно всю дорогу смотрел не на хозяина дома, а именно на продюсера – так, словно ждал от него чего-то. -Вот-вот. И ничего человеческого вдобавок. Держи свой манускрипт. Журналист взял статью, но уходить не спешил, все еще глядя на Юрия. Тот почувствовал на себе назойливый, тяжелый его взгляд, словно тянущий слова, нехотя повернул к нему голову и спросил: -Слушай, Марат, а ты обзор на новый альбом Билана подготовил? Для «Муз-ТВ» и газеты «Музобоз» Вани Демидова? -Какой альбом? Какой обзор? – округлил глаза репортер, словно не понимая, в чем дело. -Ну ты был прав насчет мусора в башке, - обращаясь к Алижану, констатировал Шпис. - Вообще ничего не помнят, хоть молодые. Пойдем, я тебе напомню. Они вышли на чердак дома Алижана, который так нравился Юрию – с него открывался прекрасный вид и на Химкинское озеро, и на прилегающий к нему живописный, хоть и загаженный Ховринский лес. Когда приезжал, Шпис обожал курить там, созерцать местные скромные красоты и предаваться философским воспоминаниям о Цое. Как только продюсер и журналист остались вдвоем, Юрий вытащил из кошелька несколько купюр и протянул их своему молодому коллеге: -Держи. -Тут все ровно? -Ровно. Борзописец не поверил словам старого кидалы и принялся пересчитывать, бормоча себе под нос: -Слушай, Юр, задерживать стал. Это нехорошо. -Ты меня не учи, это раз, - резко осадил его видавший виды импресарио. - А второе – хлеб за брюхом не ходит. Если в бабках заинтересован, не переломись, позвони лишний раз, напомни о себе. Ты же знаешь, как я занят, особенно в последнее время – к съемкам фильма о Цое вскоре приступаем, тут уж явно не до блажи старого художника. -Фильм о Цое? – у Марата загорелись глаза. - Ты должен пообещать мне эксклюзив! -Когда он появится, пожалуйста. Пока подготовка идет, сам понимаешь, это святая святых режиссерских и сценарных мастерских. Я не имею права торговать чужими тайнами. -Скажи хоть, кто режиссером будет? – не унимался писака. -Учитель. Только пока никому. -Понял… Слушай, Юр… - начал канючить Марат. - Не в моих правилах жаловаться на жизнь, но, ты знаешь, стало все тяжелее пропихивать его статьи. Никому этот старый рок не нужен, Ленинградский клуб тем более. У издателей из-за всей этой мишуры, которая людям мешает попсой наслаждаться, рейтинги падать начинают. На меня уже смотрят как на врага народа. Я сегодня, в общем, для того и приехал, чтобы сказать, что издатели мои в его услугах больше не нуждаются. Может быть, в других изданиях и с другими ребятами дела у него иначе обстоят, но у нас редакционная политика строгая. Мы за читателя боремся, за молодого и прогрессивного, а это… -Ну-ка заткнись, - резко оборвал его Айзеншпис. – Ты за что бабки получаешь, забыл уже? Чтобы у старика создавалась иллюзия востребованности и нужности, а не чтобы жаловаться и плакаться. Я же не рассказываю тебе про свои финансовые проблемы, верно? Вот и ты меня своей лабудой не грузи. Пока башляю, а ты с радостью берешь – будь добр анус порвать, а со всеми, с кем нужно, обо всем договориться и сделать так, чтобы газетенки твои вонючие все печатали, что бы Алик ни написал… Он мне сейчас как никогда нужен. Без него фильм о Цое если и получится, то в прокате провалится наверняка. Поэтому сейчас его покой мне как никогда дорог. И в твоих силах на него повлиять. А значит, и повлиять на мой новый проект. И я очень расстроюсь, если из-за него (а то есть, из-за тебя) он пробуксует. Очень. Ты же не хочешь, чтобы я расстроился? -Что ты, Юра, - обмяк и залепетал журналюга. – Конечно, нет. Конечно, все опубликуем… Просто я думал, вдруг, ты, с твоим-то влиянием, проще сумеешь договориться с моими редколлегиями… -Сумею. Сто процентов… - кивнул продюсер. -Ну здорово же! – обрадовался было его визави. -…Только зачем тогда ты мне нужен будешь? Подумал? -Нет, - промямлил Марат. -Ну вот и подумай. Зерна упали в землю, зерна просят дождя. Им нужен дождь. Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь, Ты увидишь, там все горит огнем. Через день будет поздно, через час будет поздно, Через миг будет уже не встать. Если к дверям не подходят ключи, вышиби двери плечом. Мама, мы все тяжело больны... Мама, я знаю, мы все сошли с ума... Сталь между пальцев, сжатый кулак. Удар выше кисти, терзающий плоть, Но вместо крови в жилах застыл яд, медленный яд. Разрушенный мир, разбитые лбы, разломанный надвое хлеб.И вот кто-то плачет, а кто-то молчит, А кто-то так рад, кто-то так рад... Мама, мы все тяжело больны... Мама, я знаю, мы все сошли с ума... Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать: Руки прочь, прочь от меня! Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть. Что будет стоить тысячи слов, Когда важна будет крепость руки? И вот ты стоишь на берегу и думаешь: "Плыть или не плыть?" Мама, мы все тяжело больны... Мама, я знаю, мы все сошли с ума... Мама, мы все тяжело больны... Мама, я знаю, мы все сошли с ума... (Цой, «Мама, мы все тяжело больны») 01 сентября 2005 года, Санкт-Петербург В первый день осени Алижан решил навестить могилу Цоя. Полученных им за последнее время от написания статей денег хватило бы на билет до Ленинграда (как он его все еще называл, в память о самом лучшем в его биографии советском времени) и короткую прогулку по нему, да и потребность опять возникла. Она возникала нечасто – в основном, тогда, когда он нуждался в некоей моральной поддержке, когда посещали мысли о собственной ненужности, о бессмысленности существования, о безысходности по причине отсутствия обычного для всех смысла жизни. Нет, он понимал, что обычные для всех смыслы ему априори не нужны; его устраивала та жизнь, которой он жил. Не старые стены полузаброшенного дома в Химках и не однообразная рыбалка и резьба по дереву угнетали его. Помести его в среду homo sapiens’ов, он удавился бы куда вернее и куда скорее. Угнетало его отсутствие того, что он мог бы любить – нет старых друзей, нет старых времен, старых Москвы и Ленинграда. Нет настоящих рокеров и настоящего рока, да и вообще ничего настоящего. Единственное, зачем он нужен Шпису – это удовлетворение потребностей немногих, оставшихся в живых, таких же рок-мастодонтов, коих осталось «раз, два и обчелся» и которые завтра канут в Лету так же, как и их кумиры, о которых пишет Алижан. И все, не нужен он станет никому. И хоть сдохни. Так часто бывает, когда живешь чем-то одним, когда не имеешь альтернативной реальности. Та, в которой ты живешь, стоит как колосс на глиняных ногах и вот-вот рухнет, и волей-неволей в голову лезут страшные и тоскливые мысли. Спасают в таких случаях святые – одни идут в церковь, а потом врут сами себе про «духовное насыщение», а другие – на могилы тех, кто был им дорог и с кем связывают они светлые моменты воспоминаний, составляющих основу бытия. Алижану необходимо было посетить могилу Цоя еще и затем, чтобы ответить на вопрос, должен ли он участвовать в съемках. Нет, Виктор бы не вылез из могилы, не обнял бы своего приятеля и не пустился бы с ним в беседы о морально-этической составляющей прикосновения к его частной жизни. Хватило бы вдохнуть холодный воздух возле захоронения, чтобы понять – сделать ли так, чтобы с его, Алижана, легкой руки образ классика оставался в веках, но мрачноватым, или так, чтобы с той же подачи он умер в глазах поклонников так же рано, как и его носитель, но оставшись кристально-чистым. Хоть и нечасто, а все же пару раз в год Алижан приходил, чтобы задать своему, почившему в бозе, святому эти вопросы. Когда везло, и могила оказывалась пуста от идолопоклонников, он мог подойти ближе и «поговорить по душам», не говоря ни слова. В остальных случаях – просто стоял чуть поодаль и смотрел. Не хотел ни рассказывать историю своих отношений с Виктором (как среди фанатов погибшего певца было принято обычно делать), ни объяснять странное, портретное с ним сходство. А сегодня художник, как ни странно, решил подойти сам. Хотя и крутилась возле захоронения какая-то группка сумасшедших, отдаленно похожая на секту. Несколько высоких, рослых, хоть и худощавых мужчин с бородами, в странных белых плащах из моды позапрошлого века и с ними две-три девушки, тоже какие-то запущенные и чудаковатые. Все они пили из пластиковых стаканчиков дешевое вино и неловко сокращались на могиле, изображая что-то вроде ритуальных танцев. Алижан прислушался. Старший из группы громко и нараспев зачитывал: -…Почтим же память пророка святейшего, о коем сказано, что взят был на небо живым, и снова придет в канун Второго Пришествия, чтобы просветить нас, вразумить и заставить возлюбить друг друга! Почтим вечную память того, кто боем заставлял уважать свой народ, кто не устрашился правителя, а после вознесся и вознесется еще раз, унеся с собой весь брен земли сущей, оставив нам один свет, ибо Бог есть свет, и в Нем нет никакой тьмы! Остальные, дождавшись окончания этого славословия, возопили: -Аве! Аве! Несколько закричало: -Ура! Алижан улыбнулся и, подойдя к ним, заговорил первым: -Здорово, ребята! Что, решили Витину память почтить? Что ж, дело хорошее. Тем более, недавно годовщина была… -О, смотрите, как похож! Как две капли воды практически! – сразу же подметила одна из пьяных, но, как видно, не утративших разума девиц. -Да Бог с вами… - отмахнулся Алик. -Бог и с тобой тоже, Он со всеми, - монотонно и как-то напряженно произнес лидер группы. -С Витькой, мне кажется, Бога не было, - пожал плечами Алижан. -То есть? -Ну бунтарь он был, вечно против всего протестовал. Заповеди нарушал, законы, жил по-своему, для себя. Наверное, поэтому его фигура до сих пор привлекает внимание стольких людей – нам нравятся нарушители спокойствия, уж так природа человеческая устроена. Иисуса ведь полюбили и обожествили за то же самое – за стремление разрушать храмы!.. -Что за ерунду ты говоришь?! – встрепенулись чудаки. -В смысле? -В том самом смысле. Уж с кем- с кем, а с Витькой-то как раз Бог был и есть. Учитывая, что он его без смерти к себе на небо забрал. -Это как – без смерти? – удивился Алик. -Как пророка Илию. При жизни взял и забрал. Иначе как объяснить, что в могиле-то совсем не Цой лежит? Совсем недавно все столичные газеты этим открытием разразились, а из Латвии даже следователь приехала, которая это подтверждает! Алижану было приятно, что распущенный им слух, а вернее, его точку зрения, восприняли уже и здесь, но соглашаться он не спешил. -А где же тогда Витя? - спросил он у своего оппонента. - Живой? Почему не объявляется? -В том-то и дело, что среди живых его нет, это понятно, - с пеной у рта отвечал его собеседник. - Но и в могиле его нет тоже. Могила – это кенотаф, условный знак, своеобразное место почтения памяти. С другой стороны, был бы жив, конечно, при виде того бардака, в который наша страна погрузилась после просвеченной им тьмы коммунизма, уж явно не стал бы молчать. Значит, что? Вознесся. Как Илия. К Господу ушел, без фактической земной смерти, еще будучи живым. А почему Господь его избрал? Потому что среди всех людей он был наиболее близок к Нему, схож с Ним. Иисуса, кстати, совершенно не за то полюбил народ, за что ты говоришь, а за то, что он дал ему, народу, надежду на избавление от нечестивых правителей, за то, что обличал их пороки… То же самое и с Витей было… А, вернее, не с Витей, а с Илией… -С кем? -С Ильей-Пророком. Виктор же был его инкарнацией на Земле как раз в канун Второго Пришествия, как и сказано в Ветхом Завете!51 Алижан буквально обалдел от такого заявления: -Это с чего такие выводы вдруг? -Я объясню. Есть целый ряд сходств, закрыть глаза на которые просто невозможно. Во-первых, как уже было сказано, он вознесся живым, земной смерти как элемента вознесения не существовало. У Пророка было точно так же…52 -А с чего вы вообще взяли, что он вознесся? – у Алижана не хватало терпения дослушивать подобную аргументацию до конца. Он уже кусал себе щеки, чтобы не захохотать в голос, но инстинкт самосохранения («Все-таки, вон, их насколько больше») и здоровое любопытство («И с чего они такую чушь взяли?!») не позволяли это сделать. -Ну до чего тяжелый! Сказано же – не осталось земного тела, осталось много поклонников… -У Сатаны тоже не было земного тела, но на земле – масса поклонников. -Сатана исповедовал зло, а Витя – добро. Он зло обличал, и в этом второе важное сходство с Пророком, нажившим себе по причине публичных выступлений на эту тему великое множество врагов.53 В-третьих, второе явление Илии после вознесения должно было случиться в канун Второго Пришествия.54 Витька появился в период разлома, революционной эпохи, которая, по сути, еще не закончилась. Закончится она через 7 лет, когда это Второе Пришествие и состоится. Немного не дождался, но сути-то это не меняет. И главное – говорил с Богом лицом к лицу, но закрыв свое лицо…55 -Что это значит? – уточнил Алик. -Наш народ, как известно, богоносец, - все так же серьезно ответствовал исповедник. - Это из многих исторических источников следует. А Витя всегда выступал, хоть и глядя ему в глаза со сцены, но прикрыв лицо воротником куртки. Помнишь? Должен же помнить. -Ну так, припоминаю… -Вот по всему и выходит, что Витя – инкарнация святейшего из пророков, когда-либо упоминавшихся в Святом Писании, - подведя черту, всплеснул руками предводитель «богоносцев». - И почитаем мы здесь не память его как рок-музыканта, а вечную память святого, взирающего на нас с неба и еще готовящего очередное свое пришествие на грешную землю. Его адепты снова услышали магическую присказку и все как один запричитали в ответ: -Аве! Аве! -Ура! Ура! Алижан посмотрел на них, и ему стало немного страшно. Исступленные, пьяные, ведомые, как писал Киплинг, «плутом, калечащим слова, чтоб уловлять глупцов», они производили жуткое впечатление. «Это ж надо, - подумал художник, - как иногда полнейшая глупость, преподнесенная как истина в последней инстанции, способна ослепить толпу народа. Вот уж действительно прав был Монтень, говоривший, что человек неспособен создать и червяка, а богов создает дюжинами». -Ничего себе, хорошая философия, - вслух оценил увиденное художник. -Реальная. А ты как с Витей связан? Поклонник? -Да, если так можно выразиться. На съемках «Иглы» познакомились, в Алма-Ате… -Когда? В 87-ом? -Да, в августе, как только Витька туда приехал, - решил рассказать им свою, более приземленную, историю Алижан. - И до декабря, до самого его отъезда, практически не разлучались. Говорили обо всем на свете, делились своими воззрениями на рок, на рокеров, он все терзался сомнениями относительно правильности своего решения о переезде в Москву. Уж не помню, что именно я ему говорил, но говорил… Много говорили о кино – должен ли он, знаменитый и сильный музыкант, бросать свою стезю и уходить в параллельное искусство. Я сказал ему тогда, что его искусство многогранно, и неважно для поклонников, где и кем ему быть – важно, что он будет в их жизни… Да о многом вообще говорили. Я ведь до знакомства с ним его музыку вообще не слушал. А потом, как встретились, так перелом во мне произошел – не думал я, что такой глубокий человек все это поет… Мы тогда все вместе, Рашид, вся группа, «киношники» тусовались на улице Калинина. Она еще Брод называлась – потому что соединяет берега двух речек, на которых Алма-Ата стоит. Там тогда было самое крутое место города, вся «золотая молодежь» там роилась. Учитывая страсть Витьки к тусовкам на площади Ногина или в ленинградском «Сайгоне», в принципе, выбор почти очевиден… -Интересно, почему это он так к тебе прицепился? – скептически хмыкнул главарь шайки. -Видимо, родственное было что-то, - пожал плечами Алик. - Надо, кстати, сказать, что уже тогда многие отмечали наше с ним сходство. -Сходство есть… Скажи, а каково было альтернативное, рабочее название фильма? – хитро прищурившись, экзаменовал нового знакомого старший сектант. -Ты что, меня проверяешь, что ли? «Последний герой». И не просто скажу, а объясню – Нугманов всегда знал, что у Виктора больное самолюбие (наверное, у человека с многолетним, диагностированным психиатрами маниакально-депрессивным психозом, не может быть иначе), и решил на этом сыграть, чтобы пригласить его, гарантированно заручившись его согласием. При этом неважно было, что по окончании съемок название фильма изменилось- в памяти Виктора он так и остался «Последним героем»…56 -…хотя ряд сцен вызывал его открытое недовольство! -Точно. И главная из них – сцена в больнице, где Моро говорит своей подруге: «Он, что, тебя трахает?»57 Уж очень грубой показалась тогда Виктору эта фраза. Он же был позером, уж простите. Любил делать хорошую мину при плохой игре… Сектант надулся: -Это теперь так называется! А раньше это называлось приличиями. Правда, сейчас уж никто не помнит, но так было. И чистота слов была свойственна не ему одному – тот же самый Илья-Пророк никогда не употребил бы в речи дурного слова, что не лишний раз доказывает их сходство и родство! И снова раздалось раскатистое: -Аве! Аве! -А что это ты решил меня про знакомство с Витей допрашивать? – заинтересовался Алижан, не в силах более выслушивать глупые речовки. - Я же казах, это же видно. Думаешь, мало моих земляков перезнакомились с ним во время съемок «Иглы»? -Немало. Но… Сходство бросилось в глаза. Понимаешь, не могло такого быть, чтобы Рашик, так подробно описавший свою работу с Виктором на съемках, нигде бы, ни в одном бы интервью не остановился на появлении в их среде человека, так сильно похожего на Цоя, к которому тот к тому же так прислушивался… На сей раз в словах сектанта было рациональное зерно. Но Алижан поспешил его опровергнуть: -Во-первых, он никогда ни к кому не прислушивался. Он всех слушал. А во-вторых, и что из этого? Ну забыл. Или значения не придал. Сколько лет прошло… -Не думаю… -А что думаешь-то, что? -Что ты и есть Цой.