Номен Нескио "Кантилена для мертвеца" (мистическая драма)

Кантилена для мертвеца.

(мистическая драма)

Горьким словом своим посмеюсь я…

(Пророк Иеремия)

- Что есть Православная Вера?- стуча зубами, произнёс Серафим.

Из под спутанных и опалённых местами длинных волос, глаза сверкали безумным блеском. Порывы ветра обнажали изувеченный огнём лик с остатками длинной бороды, что ужасными клочьями свисала с перемазанного сажей лица, половина которого была покрыта сильным ожогом. Искусанные в кровь губы опухли, и было видно, что слова давались ему с трудом. Овечий тулуп лежал неподалёку рядом с большой холщовой торбой, из которой обычно кормят коней. Тут же были брошены сапоги священника, принесённый топор и Евангелие. В своём виде он был страшен. Мрачную картину дополняла длинная ряса, разорванная на груди, на которой буквально сиял огромный православный наперстный крест, крепко зажатый в кулаке.

Дом колдуньи Химы представал в виде дымившегося рухнувшего перекрытия и деревянного остова, где ещё местами вспыхивали языки пламени, средь которых возвышалась чёрного цвета печь. Священник стоял настолько близко к пепелищу, что иногда клубы дыма полностью скрывали его фигуру. Он не отступил ни на шаг, после того, как кинул три гранаты в дом, последняя из которых разорвалась в воздухе, едва оторвавшись от руки Серафима.

И ветер…. На всем пространстве, от горизонта до человека у сгоревшей хаты, прикрытого мокрой рваной одеждой, покрытой тонкой коркой льда. Ветер, что сковывал ледяными руками горло, заставляя заикаться.

От беспощадных порывов, священника сотрясал страшный озноб, заставляя трястись руки и голову.

- А ты сэ-сп… спроси…! Давай, не бойся…. Спроси меня, и я отвечу…. А отвечу так - это та Вера, в которой не калечат и не убивают заблудших, а лечат Божьим Словом. Вера, основанная на смирении и покаянии, всё, как проповедовал Иисус Христос. Мя знаши, что в иноземной Вере того, кто оступился по незнанию или намеренно, от имени Бога лишают жизни, и лишают так, что ужо есть сомнения, как может человече до такого додуматься, какими изуверскими способами расправляются с несчастными. А коли и признается человек, даже в том, чего не было, то ему прямой путь на эшафот, и всё это на потеху публике. Но так быть не должно. Не правильно это…. Прежде надобно бы выслушать заблудшего, а со Словом и раскаяние приде….

Он взмахнул рукой, от чего замерзший рукав рясы громко «стукнул» о штаны.

- Вот как учит Православная Вера, бо свидетельствую я, что Она есть Правда….

Огромного вида всадник, в развевающихся бесформенных одеждах, голову которого скрывал капюшон, накинутый поверх арабского тагельмуста, что закрывал лицо, сидел верхом на таком же, огромном коне чёрной масти покрытым бесформенной плотной чёрной попоной. Он появился из тёмного леса, расположенного за полем, что пугал своей мрачностью и размытыми очертаниями в тусклом лунном свете. Порывы ветра и движения рук иногда распахивали плащ, под которым обнажалась статная фигура, одетая в плотный стёганный акетон и безрукавный сюрко перехваченный ремнём. Ноги защищали плотные штаны и высокие ботфорты. Расположившись за спиной Серафима, он слушал слова священника, не выдавая, но и не скрывая своего присутствия. От долгого стояния на принизывающем ветру, конь иногда встряхивал гривой, переминаясь с ноги на ногу.

Знал ли, или же догадывался священник о всаднике и таившейся для него смертельной опасности, сказать трудно. Можно лишь предположить, что боялся он лишь одного…, нет, не смерти, как ни странно… Он боялся того момента, когда наступит невозможность сказать всё, что ему хотелось.

- Кто скажет мне против? Выходь! Не боись, пальцем не трону, говори, коли есть что сказать, а я выслушаю, будь ты немец- латин, басурман али другой инородец! А може ты выбрал себе господином тёмную силу, так и для тебя слова найдутся. Захочешь ударить меня, так ударь, а я стерплю, и зла держать не буду. Но Веру мою не тронь! Веры, что от Христа не касайся, коли имеешь грязные помыслы или суждения. За себя, русский человек тебя простит, он такой, а вот за Христа не обессудь…. Не веришь? А спроси, хоть немца, хоть поляка, а хоть турка или свия…. Много тут всяких было, да только где они сейчас? Слышишь меня?

От очередного порыва ветра густой дым обдал лицо батюшки, в глазах сильно защипало, и тут же покатились слёзы. Он прервался на полуслове от того, что зашёлся сильным кашлем. От смрада пожарища конь громко захрипел, звеня сбруей и, несколько раз встряхнул головой. Словно успокаивая животное, всадник прикрыл ноздри коня, а затем провёл рукой по шее.

- Я знаю, что слышишь мои слова, хоть и не вижу тебя. Выходи, кто бы ты ни был, хошь с мечом, хошь с пистолем, а моё оружие супротив тебя будет Слово. И такое Слово, которое всему начало. И было Слово от Создателя, а посля от Спасителя и от Святого Андрея было Слово, что посеял зёрна Христовой Веры. И ходил ногами Андрей там, где стоит сейчас Киев, где есть сейчас вся Православная Русская земля. Так убей меня, но что скажу, ни вытравить, ни выжечь не сможешь. Сильную власть имеет Слово и мои убеждения.

Холодный и колючий снег, смешанный с дождём беспощадно хлестал по лицу. Серафим словно чувствовал, что находится на грани помешательства.

- Не за Веру действия мои, а вопреки, прикрываться Богом не стану, тут я смутьян и отступник, решившийся на подобное и сам отвечу. А коли надо, так и в геенну сойду не дрогнув. То огнём я сделал, с солдат обучен этому умению, - он указал рукой на лежавшую торбу, в которой принёс несколько самодельных гранат,- А сделал, чтобы спалить бесовское гнездо, чтобы другие на себя грех не взяли и не держали бы ответ до седьмого колена.

Он наклонился к земле, зачерпнул ладонью снег и приложил комок к губам.

- Ведомо мне стало, что прихожане мои стадно замыслили недоброе по неразумению, а тут я один и ответ мне одному держать. А они, ослеплённые ненавистью, совсем забыли про деток своих, коих я при крещении на руках держал да благословение давал. Вот ведь какой грех на себя взял. Потому как нет у меня ни жены, ни ребятишков, нет никого кроме Бога, вот я к нему и отправлюсь, как призовёт, а там уж пусть Он решает, как со мной поступить,- Серафим повернул голову в сторону хутора и крикнул, указывая на пепелище,- Ну, этого вы хотели…? Теперь довольны…? Господи, покарай меня! Разверзь небеса и порази молнией в назидание тем, кто замысливает недоброе.

Но небеса не разверзлись, а наоборот, тяжёлые тёмно-серые облака, словно льдины в весенний ледоход, наползали одно на одно, и казалось, что вот ещё немного и обрушится вся эта чудовищная масса на землю.

- Виновен я! Каюсь и присягаю, что весь срок, который мне отмерен, обуток не одену, а через то, буду ходить по земле босым и других одёж не одену, кроме тех, чтобы прикрыть свой срам.

Повернувшись боком, с металлическим звоном, всадник медленно достал из ножен меч- каролинг, занеся его над головой священника. Затем, примериваясь, переместил клинок к шее, словно через мгновение собирался нанести страшный смертельный удар. Увидев на шее Серафима цепь от креста, он поддел её своим оружием, приподнимая вверх, от чего распятие оказалось у самого подбородка священника. Но, через мгновение, благодаря идеальной ровности клинка, цепь соскользнула на прежнее место.

- Верую, Верую в Тебя, Господи!- воздел к небу руки батюшка.

- Повороти-и-ись…,- прозвучал страшный хриплый голос.

В какой-то момент, на небе показалась Луна, осветив всадника и коня с густо вырывающимися струями пара. Поймав отблеск, меч покрытый инеем, на мгновение сверкнул тысячами искр. Пытаясь совладать с телом, охваченным жуткой лихорадкой, Серафим опустился на колени.

Раня ладони и обдирая в кровь пальцы, он зачерпнул несколько комьев земли и, поднеся их к лицу, буквально впился кровавыми губами, приговаривая:

- Земелюшка моя, не отвергай меня, прими, коли срок мой вот тут закончится. Прости бывшего солдата и божьего слугу. Прими моё покаяние и упокой грешника…. Устал я…. Преждь хотел на богомолье уйти, да видно судьба такая тут остаться.

- Повороти-и-ись…,- вновь раздалось за спиной.

Он выпрямился и, трижды осенив себя крёстным знамением, поднялся на ноги стараясь удержать равновесие. Затем, поцеловав крест, медленно повернулся.

«Хр-р-ппп…»- прохрипел конь мотнув мордой и потянулся к священнику.

Всадник молчал, так же держа меч на вытянутой руке. Только сейчас остриё почти касалось горла Серафима.

Он осторожно протянул руку и провёл ладонью по бархатному носу коня, покрытого инеем.

- Потому конь под тобой, что не обладает умом сообразно своей красоте, а ко мне видишь-ка, тянется,- произнёс священник, прижимая Евангелие к груди,- Ну, что решил со мной сделать? Мечом убьёшь, али к седлу привяжешь, и по полю будешь таскать, покуда не натешишься? Делай, что задумал, но от своих слов я не отступлю. И лик свой скрываешь, потому что боишься меня. Так мыслю, что покоен ты, покуда верхами сидишь, а сойдёшь на землю, так будет она гореть у тебя под ногами. Помяни моё Слово. Ты вор и разбойник! Недась, загиблые…, заколотый вилами да повешенный, твоих рук дело?

Конь переступил с ноги на ногу.

- … а малое дитя да мать…, его, за что ты головы лишил и посадил на кол, а её повесил…, за что страшную смерть им уготовил. Они что тебе сделали? Али ты думаешь, что неподсуден? Али ты сам себя назначил в судьи? Бьёшь тех, кто стоит на коленях, малых да сирых. Ну, вот я встану, но не перед тобой, перед Богом встану, а с тобой биться не буду, потому что ты не враг мне. Враг- достойный соперник и заслуживает уважения, победить его, вот что есть доблесть для воина, а ты…. Ты, нет, ты не достоин, ты грязный убийца. Так что можешь убить меня, а победить тебе не удастся.

Меч взвился в воздух и плашмя с силой ударил Серафима по голове, от чего заливая глаза, ручьём потекла кровь. Он качнулся, но устоял на ногах, инстинктивно зажав рану. Евангелие упало на землю.

- Не убил тебя, потому что ты повернулся ко мне, хоть и вижу, как тебе страшно,- ответил всадник,- А потому знай, семя зла, родит колос! Колос же дале сыпнет в землю другие семена…. Так кто из нас зло, кто принёс первое семя?

Привстав на колено, Серафим с трудом поднял книгу. От тяжёлого дыхания бешено колотилось сердце. Под сильным порывом ветра, ледяными сосульками качались длинные волосы. С посиневших от холода разбитых губ, вытянувшись свисала кровавая слюна. Он ждал смерти.

- Бей же, чего медлишь, бесовский опричник, я тебя не боюсь,- заходясь, произнёс он, но ему никто не ответил.

Наконец выпрямившись, он инстинктивно поднёс к лицу ладони с посиневшими ногтями, чтобы согреть хоть немного своим дыханием и сквозь пелену из снега и дыма, увидел медленно удаляющуюся конную фигуру, которая словно плыла по полю. Подобие улыбки осветило изуродованное лицо.

- Вот что есть Слово. Кто бы ты ни был, но твою спину я вижу, хоть и ты был при оружии и я при оружии…,- он выставил вперёд Евангелие,- «Иди и увидишь!». Так сказал Спаситель Андрею, значит и мне след подобно поступить.

Он, ещё раз оглянувшись на остов сгоревшего дома Химы, и совершенно не обращая внимания на впивавшиеся в ноги замёрзшие комья земли, тяжело дыша, побрёл вслед за всадником.

***

Октябрь 1851 г. Юхновский уезд Смоленской губернии. Трактир и постоялый двор «БомбардирЪ».

- Зачем я жил? Как я прожил свою жизнь? Почему именно так распорядился? Можно ли точно ответить на этот вопрос?

Он совершенно потерял счёт времени, затрудняясь ответить, как долго оставался неподвижным, глядя в окно. Поднятая вверх рука, в предплечье которой он упирался лбом, дала знать о себе онемением, а затем неприятным покалыванием тысячей игл.

- Хм-м…. Наверно можно,- продолжил Николай Васильевич, возвращаясь к своим размышлениям,- Себе можно…. Себе ответить можно и скорее всего ответ удовлетворит, вписав в заслугу литературные сочинения. А потомкам? Можно ли надеяться быть понятым через много лет? Будут ли востребованы мои герои? Но лучше пусть уж посмеются над их поступками, нежели они будут преданы забвению, а прежде станут неинтересными, вызовут равнодушие, безучастие…. Мне 41 год, а нет ни семьи, ни дома. И к своему стыду, я совершенно не вижу себя в роли отца семейства. Но, наверно это и к лучшему, чем нянчить детей вечно ледяными руками. Взрослые, так и те буквально вздрагивают от моего прикосновения.

Он горячо подул на ладони и принялся тщательно растирать плечи, ощутив через какое-то время приятную волнообразную теплоту, прокатившуюся по телу.

….

- Я хочу воздвигнуть себе памятник!

Внезапно последнее предложение было произнесено вслух, на вдохе, полушёпотом, от чего Гоголь даже поморщился и невольно оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей столь откровенного признания.

Комната была пуста.

- Гордыня - смертный грех…. Ишь ты…. Памятник себе захотел…. Однако эта мысль не оставляет меня. Для чего я пишу? А вот Пушкин…. В свете ходили слухи, что огромные карточные долги иногда заставляли его творить поистине нетленные произведения. То есть, проигрался в пух какому-нибудь секунд- майору и сразу за перо. А после раз и готово. Извольте получить, коли должен…. Господи, откуда это?

Николай Васильевич несколько раз резко встряхнул головой. Это были неприятные мысли, осознавая при этом, какую роль в его жизни сыграл Пушкин. А ведь некоторые завсегдатаи салонов не упускали случая посплетничать в присутствии Гоголя, зная, что он был вхож в круг близких знакомых великого поэта. Но вот уже как минуло 15 лет со дня его смерти, и непогашенные долги оплачены самим Государем-Императором. Однако ж, находятся такие, что даже из смерти и жизни его близких, готовы слепить анекдотец.

- А я всё…. Нет планов, нет сюжетов…. Нет желания уехать…, уехать без определённой цели, просто так, вперёд, по дороге, начать всё заново, как было раньше…. А теперь вот…. Пустота…. Безысходность…. Это страшно, когда нечего сказать своему читателю, нечем удивить. Даже главный мой труд не принёс мне удовлетворения. Да и был ли он главным? И будет ли? Может, стоило посвятить себя какому-нибудь департаменту, да пописывать на досуге статейки? Глядишь, и не было бы столь мрачного финала.

***

От порыва ветра, ставня громко стукнула о стену трактира. Гоголь вздрогнул и вновь стал пристально всматриваться в окно. Часть постоялого двора огороженного забором, изгибающаяся дорога, убегающая через убранное поле, ощетинившееся стернёй к какому-то серому строению, а далее в лесные околки.

И вдруг, сквозь залитое стекло, он увидел удаляющиеся от трактира через поле в сторону леса, две фигуры. Это был всадник, что величественно восседал на огромном коне, а за ним, на некотором расстоянии шёл человек, одетый ну совершенно не по погоде. Было видно, что каждый шаг давался ему с трудом. Пеший иногда взмахивал руками, словно старался удержать равновесие. Он был похож на деревянную куклу, благодаря нескладности в движениях и стоявшей ледяным колом одежде.

Николай Васильевич замер:

- Серафим…, да куда же это…? Не ходи ты туда…. Нет, Серафим, не ходи, погибнешь…,- прошептал он,- Нет…. Это мне кажется…. Я болен….

Гоголь попытался открыть окно, чтобы получше рассмотреть идущих, но вертикальная створка поднялась всего лишь на несколько сантиметров.

Хмурое небо было похоже на огромную перину с неровностями облаков, из которых мелким просом сыпал снег с дождём. И на всём пространстве, что представало человеческому взгляду, опять…, ни души. Ничего живого.

- Серое безмолвие…. Какое смирение перед смертью. Сколько немой исповеди перед неизбежностью…. Россия…. Вот место, где, по мне, так даже природа имеет душу. Живую душу. И ведь не боится же всё это живое, не трепещет в страхе, а в гордой покорности замирает пред наступающей зимой. Всё, от букашки до древа погружается в смертный сон, словно осознавая наперёд, что пробудится и оживет будущей весной. И так по кругу, смерть и воскресение. Воскресение, словно в награду за почитание Божьих творений. Однако ж сколь ни велика была бы империя, но не согнуть ей под себя естественный ход жизни. Тут ни царский указ, ни баталия не помогут.

Он прижался к окну лбом, от чего ощутил неприятную колкость. От дыхания на стекле стало образовываться пятно, которое тут же растворялось и вновь появлялось.

- Кабы вот мне так упокоиться подобно тому полю, но прежде, еще при жизни зная, что буду прощён. А то, как не вышли бы мне боком все эти заигрывания с нечистой силой. Вдруг прогневал я Его своим ремеслом, описывая то, что самому было неведомо да незримо. Да нечто же я не понимаю, что любому человеку стоит уподобиться природной безгрешности, жить в смирении, тогда…, возможно, в седьмом колене и наступит полное прощение. Отмолить все грехи и свои и предков и может так статься, что заслужишь покой, а не душевные терзания. Тело бренно, как вот это поле, что летом пьянит запахом полыни и родит пшеницу да рожь на радость людям. А наступает осень, так вроде полюшко или какое дерево, забьётся в холодном ознобе, да только накроется снегом и тут же согреется и затеплится там, где-то очень глубоко будущая жизнь. А вот такое чудо, что срубили одно дерево мужики, а по - прошествии некоторого времени, тот пень, что по его судьбе и нашему разумению был лишён жизни, без всякой надежды, ан нет, возьми и дай молодые побеги. Сам то видел. Вот и пойми эту природу. Божье творение, тут не поспоришь. И вот не мешало бы каждому попытаться постичь эту суть, но всё вокруг суета, суета, а сия неизбежность рассматривается человеком как некое далёко, полагая, что покаяние - это удел старцев.

«Па-ах. Гу-у-у»- раздался странный звук, и в погасшей печи загудело пламя.

В какой-то момент он явно почувствовал за спиной чьё-то присутствие и вскоре, пристально всматриваясь в стекло, в отражении которого различалось появление размытой человеческой фигуры, затем ещё, и ещё одной. Ошибиться было невозможно. Три человека находились сзади. К тому же, они даже не старались скрыть своё присутствие.

- Ну…, полно те казнить себя, Николай Васильевич. Принимайте гостей.

Раздался голос, при этом некто положил руку на плечо писателя.

- Всё будет…. И памятник будет…,- вмешался второй.

-Рукотворный…,- не замедлил уточнить третий.

- Рукотворный, рукотворный…, конечно же, рукотворный,- согласился второй.

- Вы за мной?- хрипло спросил Гоголь и тут же резко повернулся, рассматривая гостей.

В лицах молодых людей угадывались знакомые черты, словно с портретов, рисованных очень давно. К тому же не приглядываясь, можно было с уверенностью сказать, что вся эта троица имела между собой тесные родственные связи.

Стоит отметить, что одеты гости, были приблизительно одинаково. Цилиндры и длинные плащи - накидки. Длиннополые утеплённые сюртуки прусского стиля, под которыми виднелись фраки, жилетки с ситцевыми рубашками и шейными бантами, брюки прямого покроя и коты, покрытые дорожной грязью.

- Нет, Николай Васильевич…. Ну что вы? Что за трагичность? Мы к вам,- ответил человек, первым голосом и приложил ладонь к цилиндру,- Вот, решили навестить вас….

Он снял головной убор и, поочерёдно указывая на своих спутников, отрекомендовался:

- Позвольте вам представить…. Павел Петрович Глечик, Василий Афанасьевич Янов, ну а я Алов…. Алов Владимир Васильевич.

Видя смятение писателя, молодой человек представленный Яновым, произнёс:

- Николай Васильевич, может, соизволите проявить гостеприимство и пригласите нас пройти?

Гоголь молчал, однако, то, что происходило в номере, его даже начало забавлять. Выждав несколько секунд, Василий Афанасьевич скинул плащ и, положив цилиндр на стол, по- хозяйски огляделся, потирая руки.

- Тэ-э-экс…,-Затем по очереди взглянув своих спутников, добавил,- Располагайтесь, господа. Хозяин столь любезен, что просто неприлично не ответить на приглашение.

Казалось, что и Глечик и Алов только и ждали этих слов.

- Вот…, решили-таки заехать…. Коли вы не поехали…, в Италию….

Произнеся это, Янов не торопясь прошёлся по комнате, ненадолго задержался у поеденного древесными жуками секретера, проведя по откидной доске пальцем, на котором образовалась полоска пыли.

- А…?- произнёс он, демонстрируя присутствующим руку,- Надо сказать этому «Гренадёру»….

- «Бомбардиру»- исправил товарища Алов.

- Ну «Бомбардиру», пусть пришлёт какого-нибудь бомбардира и уберёт тут, как следует.

- Так я схожу?- нашёлся Глечик.

- После,- остановил его Янов, крутя в пальцах пыльный шарик.

Подойдя к вещам Гоголя, он приподнял с пола саквояж и, подержав его на весу, аккуратно поставил на место.

- Ну, в общем,- заключил Василий Афанасьевич,- для глухой провинции, выбранное вами жилище подойдёт.

- Что вам угодно?- спросил Гоголь.

Прежнее тревожное состояние улетучилось, и он рассматривал своих внезапных гостей с лёгкой улыбкой на лице, которая не осталась незамеченной.

- А мы по делу. К тому же, видя ваше состояние, мы не могли остаться безучастными.

- Я жду посетителя,- объявил Николай Васильевич.

- А мы знаем…,- буквально перебил писателя Алов,- знаем, кого вы ждёте, поэтому вот так с порога и сразу о причине нашего визита.

Янов выступил вперёд, беря инициативу в свои руки и произнёс:

- Вы так утонули в себе, что совершенно забыли о нас. Очень точно выразился Александр Сергеевич о неуважении к минувшему…. Ну, не уж-то не помните?

При упоминании имени своего наставника и вдохновителя, Николай Васильевич горько улыбнулся. Как много ему хотелось рассказать Пушкину, какой бы долгой была бы беседа, поминая проведённые вечера в литературных салонах.

- … меж тем, именно нам вы доверили начать ваш долгий путь в литературе. И надо сказать, был он не прост, как может показаться обывателю. Начинать всегда сложно. Нет ни имени, ни протекции, нет своего читателя. Ну? Вы так не считаете? Дорогой мой, ну разве можно начинать завоёвывать мир с «Ганц Гюхельгартен».

- Немцев на Руси и так хватает,- вставил Глечик,- И вот вам первое самосожжение.

- Подождите вы с самосожжением,- прервал Глечика Василий Афанасьевич,- А «Страшный кабан»? Две главы и пропал интерес.

При этом он укоризненно посмотрел на Павла Петровича, чья фамилия была выбрана в качестве авторской, на что Глечик лишь развёл руками.

- Зато жители незабвенной Диканьки очень обязаны некоему господину Панько,- вмешался Владимир Васильевич,- Весьма разносторонняя личность…, этот Панько. Он, видите ли, и в пасеке знает толк и в чертях. И лишь после написания «Женщины», вас заметили, и автором был уже месье Гоголь Николай Васильевич и, прошу заметить, не Яновский, а уже…, Гоголь и всё тут.

Он прошёлся по комнате и остановился у стены. Заложив руки за спину, некоторое время рассматривал картину, на которой был изображён бравый гусар верхом на коне и с трубкой в зубах.

- Мне кажется, что в обществе вы бы были скучны. Трубки вы не курите, вина не пьёте, женщин вы сторонитесь, если не сказать - опасаетесь, но вот ваши рассказы сослужили добрую службу и по достоинству могут быть украшением литературного салона.

Появление гостей окончательно развеяло его мрачные мысли и он, надо сказать, не без интереса слушал их. Как любому простому смертному приятно слышать хвалебные тирады, так и Гоголю они доставляли удовольствие. Он хотел слышать и слышал. Хотя в последнее время даже среди окружавших его людей он чувствовал порой нестерпимое одиночество, так что внезапный визит становился ему интересен, хотя Гоголь тщательно старался скрыть это.

***

Если бы иметь возможность заглянуть через мутное стекло окна дома на постоялом дворе одного из местечек Смоленской губернии, то можно было бы увидеть презанимательную картину. Презанимательность заключалась в том, что именно так виделся один единственный человек, что недавно расположился в номере с небольшой гостиной и крохотной спальней. Снятая угловая комната с двумя окнами, что выходили на внутренний двор, а далее на тракт, тоже была без излишеств и состояла из плетёного кресла, маленького дивана, обеденного стола, секретера с разложенными тетрадями и чернильным прибором, а так же парой скрипучих стульев, основательно потрёпанных временем. Багаж постояльца был аккуратно составлен в углу комнаты, под висевшими на вешалке однобортным сюртуком и широкополым плащом, старательно отчищенными служкой трактира от дорожной пыли.

Это был мужчина старше средних лет, с длинными волосами на боковой пробор и, бросающейся в глаза худобой и бледностью лица, на котором «восседал» вытянутый нос, казавшийся чрезмерно большим. Верхнюю губу скрывали аккуратно стриженые усики, которые, несколько, оживляли совершенно унылый образ постояльца. Острые скулы сменяли впалые щёки, переходившие в острый подбородок. А ещё глаза. Глаза с хитрым прищуром могли бы расположить к себе собеседника, однако худосочная фигура всё же вызывала настороженность, если учесть обывательские представления о худых людях, которых считают особами недобрыми и даже злыми за свою природную ущербность. Жестикулируя, он иногда обнажал худые запястья рук, переходившие в узкие кисти с тонкими пальцами. Всё остальное скрывали просторная бумажная (хлопковая)рубаха, с повязанным шейным платком из батиста чёрного цвета. Талия была обвязана шерстяной шалью. Человек с подобным телосложением, мог бы стать причиной насмешек среди цирковых атлетов или военных. И уж тем более, вряд ли смог выжить в древней Спарте. Он постоянно кутался в длинный походный плед, из-под которого виднелись худые ноги, облачённые в прямые брюки чёрного цвета и остроносые чёрные туфли. Такие люди, слывущие по натуре «мерзляками» на протяжении своей жизни привыкают к подобному некомфортному существованию, однако в тот же момент боятся Солнца, предпочитая наслаждаться им из тени. Таков был анатомический портрет моего героя, который можно было сделать навскидку, не вдаваясь в детали.

На момент нашего интереса, судя по жестам и мимике постояльца, в комнате происходила оживлённая беседа, однако, с кем беседовал господин, понять было невозможно. Собеседники не просматривались ни с одного из окон, не смотря на то, что всю комнату можно было рассмотреть относительно вплоть до мелочей из-за низкой этажности строения. Всё действо было похоже на репетицию театрального актёра, который вживается в роль своего сценического героя, однако некое потаённое чувство или интуиция напрочь отметали эту версию. Без сомнения, это был разговор с одним или несколькими собеседниками, если принимать во внимание убедительное поведение человека.

Поселившись, сутки назад, постоялец, отрекомендовавшийся не то литератором, не то сочинителем, предупредил трактирщика, что ожидает к себе посетителя из Москвы, и попросил немедленно препроводить к нему человека, который должен явиться не ранее, чем через пару дней. На предложение хозяина трактира поужинать, мужчина ответил вежливым отказом, так же отказавшись и от выпивки, но завтрак обед и ужин распорядился подавать ему в номер, сославшись на занятость. Он сей же час, попросил незамедлительно доставить в номер два графина чистейшей воды из ручья и без острой нужды его не беспокоить.

Место, которое я имею предложить своему читателю, не выделялось чем-то особым, и было расположено между Белым морем и Чёрным, а именно в Смоленской губернии в границах уездного города Юхнов. Не отличалось оно ни архитектурными изысками, ни громкими историческими событиями. Обыкновенный путешественник назвал бы всё это захолустьем…, глухоманью и кажется, что никакая сила не в состоянии расшевелить медленное и монотонное течение жизни этой местности. Разве что какой-нибудь местный барин или купец иногда загудит, да загуляет под гитары и скрипки проезжих цыган, а после пропьётся да проорётся, вот тут всё веселье вскоре и потонет, словно в перине, словно вода сомкнётся над утопленником кругами незыблемости прежнего состояния. И опять, ни звука, кроме ветра, что шумит в лесах да пашеничных полях, лишь изредка нарушаемое скрипом проезжей брички да криком кучера.

А дождь…. В России дождь особенный, я бы сказал совсем не такой как в Европе. Там он всегда одинаковый и мне кажется, это от огромной разницы в климате. Летний дождь - это нечто между хмурым серым небом затянутым облаками и ярким цветом цветущих полей, другое дело дождь межсезонья, навевающий уныние, какую-то предопределённость конца всего того, что с весны радовало обывателя буйством красок, жужжаньем, стрекотаньем и разноголосым птичьим пением. Серость русской осени в непогоду - это особое состояние, в котором доминирует безысходная неуютность, неотвратимость надвигающегося зимнего забвения и лишь свет, пробивающийся из закопчённых окон деревенских хаток, да печной дымок, подаёт надежду на спасение от пронизывающего ветра и холодных капель, обрушивающихся на одинокого путника.

***

- А случись проезжать какому-нибудь чину, ну, скажем класса осьмого или….

-Осьмой класс, это что-то, кажется вроде гвардейского штабс-капитана? М-да уж…,- перебил Янова Глечик.

- И штабс-капитан может в рожу сунуть, коли окажется на постоялом дворе единственным, на манер важной особы. А хотя…. Да что там осьмого, сразу шестого или пятого…,- поддержал беседу Алов.

- Не кто-нибудь, а генерал- провиантмейстер…,- ответил Николай Васильевич.

Он развернулся в пол-оборота к окну, долго рассматривал суетящихся крестьян, которые с большим усердием разбрасывали по постоялому двору солому. Это был уже не тот странный и нелюдимый постоялец, добровольно заперший себя в номере. К тому же, не смотря на свою осеннюю серость, мир стал оживать.

- А может это приснопамятный херсонский помещик?- не унимался Глечик.

- Да,- вздохнул Гоголь,- Непременно пятого, и непременно генерал…. Но…. Обойдёмся в этот раз без херсонского помещика.

- Ну, генерал, так генерал,- согласился Янов,- А ну как блеснёт тот генерал эполетами или шнурами с золотом и всё, вот оно солнце российской империи для подвернувшегося смотрителя или на худой конец, коллежского регистратора в учреждении, которому положи, да хоть о пяти жизней, всё одно, не хватит дослужиться до такого чина. Такому генералу и известие посылать не требуется, дабы упредить, что вот-вот появится значимое лицо. Шепнёт кучер словечко половому или другому человечку, так в миг ему и подножку в экипаже откинут и за ручку придержат. И вот уже идёт генерал по соломке аки по перине. Вот что значит иметь чин.

- Так, а вы после нежинского (лицея) кем вышли?- поддел Гоголя Глечик,- Даже дворянская грамота не поспособствовала.

- Кем вышел, тем и остался, так что не гожусь я для чиновничьей службы,- парировал писатель, зачем-то поправляя цветастые занавеси на окне.

- Ну, вот тебе и ответ. Всё от образованности, но все же чин, это важнее. Вона как Меншиков при Государе Петре, так и вовсе писать не умел, однако достиг просто немыслимой высоты власти и положения, а как лишился протекции, так и остался ни с чем.

- Образованность зависит от денег, а вот способности к рассуждению, это уже природный дар. Слепое чинопочитание, вот одна из голов гидры, что пожирает общество, будь оно хоть в Малыя или Белыя и в самой Великия….

Николай Васильевич прервался и стал внимательно рассматривать приближающийся к трактиру экипаж.

Расположившись у двери, господин Янов прислушался и, указывая на выход, произнёс:

- Ладно, у вас гость…. Только не разочаровывайте его сразу. Он человек хороший, умный, образованный и что очень приятно, вежливый.

- Да, да, лишишься Анненкова…,- поддержал Глечик,- другого такого переписчика найти будет очень сложно. Вот так-то, Николенька.

Николай Васильевич взглянул на своих собеседников.

- Ну, ну,- замахал руками Алов,- Не стоит так уж осуждающе относиться к своему прошлому с высоты своих лет. А прошлое, Николенька, это мы. Ты сам так решил и что-либо изменить уже невозможно.

Алов зашёл за ширму и вскоре появился вновь, держа в руках плащ и цилиндр. Водрузив головной убор, он громко хлопнул по нему и заключил:

- Нет, други, он теперь предпочитает, чтобы к нему обращались не иначе как Николай Васильевич. Он у нас натура нежная, ранимая. Состоявшийся писатель как ни как. Уж, господа, тут иначе не скажешь. Однако,- внезапно, ироничный тон сменился на холодную твёрдость,- месье Гоголь, хочу вас предупредить, вы стоите в шаге от фатальной ошибки. Запомните мои слова, хорошенько запомните…, а хотя….

Он махнул рукой.

- Сто-о-ой,- донёсся с улицы голос кучера.

Гоголь мельком глянул в окно и вновь обернулся к собеседникам. В комнате было пусто.

***

- Я пригласил вас, любезнейший Павел Васильевич, чтобы….

Гоголь осёкся от осознания того, что ненамеренно заговорил фразой своего героя. Анненков участливо склонил голову, выдавая неподдельный интерес к словам Николая Васильевича и замер в ожидании продолжения.

-… чтобы сообщить вам….

Было очевидно, что отсутствие собственных мыслей тяготило его, если приписать авторство произнесённых слов господину городничему, ожидающему лицо по особым поручениям с внушительными полномочиями из нашумевшей в своё время комедии.

- Николай Васильевич, надеюсь, вы не хотите сообщить мне какое-нибудь пренеприятнейшее известие?- нашёлся Анненков, стараясь вложить в свои слова теплоту и участие.

Он так и стоял у порога комнаты, не получив приглашения войти.

Гоголь молчал. Не моргая, он пристально смотрел на чемодан, где хранились рукописи. Угадав предмет интереса, Анненков обратил свой взор туда же.

Однако каков же был прежде соблазн, вновь явить миру своего героя, дать ему возможность продолжить свои труды для своего блага занимать в обществе достойную нишу. Тем более, что герой приобрёл человеческие качества, имел свой нрав и характер и уж конечно цель в жизни, пусть даже не самую праведную. Казалось бы, вот оно, продолжение. Но…, камень преткновения, хотя даже не камень, гряда, горная цепь, что встала на пути к замыслам, а выше стена из непроницаемого воздуха и преодолеть её нет ни единой возможности. Казалось, вот именно сейчас он принял какое-то очень важное решение.

- Ну…, вот я и приехал,- улыбаясь, произнёс гость, разведя руки в стороны,- Однако мы долго не виделись с вами.

Сняв дорожный плащ, который тот час же принял управляющий Ефрем и, не дожидаясь приглашения, Анненков неторопливо прошёлся по комнате и, поставив свой саквояж, стал раскладывать на столе письменный прибор, искоса посматривая на Гоголя, стараясь угадать его настроение.

Явно ощущалась прохлада приёма.

- Может чего изволите с дороги откушать?- спросил трактирный.

- Как, то бишь тебя?

- Ефрем, ваше благородие.

-Ты, вот что, Ефрем, ступай покуда. И вот ещё, получи…,- ответил Анненков, протянув ему монетку и, обратившись к Гоголю, продолжил,- Я по случаю отобедал по пути, уж не выдержал, так что до ужина в еде не нуждаюсь.

Человек откланялся, и тот час же удалился.

- Как вы себя чувствуете? Вам нездоровится?

- У меня нехорошее предчувствие.

- Здравствуйте! Здравствуйте, дорогой Николай Васильевич!- искренне произнёс переписчик, стараясь не замечать трагичности в словах хозяина.

Они обнялись как добрые приятели и Анненков, не без тревоги отметил невероятную слабость и холодность кисти писателя во время рукопожатия.

- Вот это обстоятельство и страшит более всего.

- Что за мрачные мысли посетили вас?

Гость вернулся к столу и, потирая руки, расположился на скрипучем стуле.

- Я жил в Европе и мне достаточно известны случаи погребения заживо. Но хуже всего, что могила моя примет другого человека, а я, же буду обречён скитаться после настоящей смерти. Подобные видения не дают мне покоя. Мои герои, над которыми я когда-то так иронично посмеялся, будут терзать мою душу, а тело люди.

Павел Васильевич с удивлением поднял глаза. Не отводя от Гоголя взгляда, он подул на заточенное перо и, положив небольшой нож на стол, ответил:

- Но позвольте, вы достаточно известны, чтобы уйти вот так. Не сочтите мои слова за лесть. Мы долго с вами знакомы и уж простите, у меня есть своя точка зрения.

- Подтягуй, подтягуй! Чего медлишь-та? Раззява!- донеслось с улицы.

Николай Васильевич пересёк комнату, приблизившись к окну, и стал внимательно рассматривать мужичков, что пытались одеть колесо на ось рессорной брички.

- Да тут Осип нужен. Без него не сдюжим!- воскликнул один из крестьян, утирая малахаем лоб.

Он оглянулся и подозвал к себе игравшего с маленьким щенком мальчишку став ему что-то объяснять, показывая рукой в сторону видневшихся строений с распахнутыми воротами. Кивнув головой, малец стремглав умчался со двора. Мужики рядком присели на оглоблю, уставившись на колесо, лежащее на земле.

- Известность?- переспросил Николай Васильевич,- При жизни она служит одну службу, а после смерти совершенно другую. Я боюсь, что именно это обстоятельство и превратит меня в сувениры.

- Так уж и в сувениры?

- Публичный человек уязвим и «доброжелатели», кои непременно сыщутся, тут же постараются разыграть эту карту. Ими движет зависть.

- Хм-м…, ну и кому это нужно?

Гоголь резко развернулся и быстро заговорил:

- А вы вспомните Пушкина. Не стану говорить, что водил с ним крепкую дружбу, однако, не смотря на свой достаточно юный возраст, был вхож в окружение поэта. Меня всегда поражало невозможное сочетание абиссинской крови и русской души. Какое умелое сглаживание граней социального неравенства…, природы и человеческого бытия в поэме «Евгений Онегин». Какая идиллия в человеческих отношениях, не смотря на противоречия, душевные страсти и конфликтные ситуации. Юношеский нонконформизм сделал главного героя этаким одиночкой, хоть и стал причиной душевной трагедии молодой барышни, однако, не закрыл герою путь в свет…. Вот в этом весь Пушкин…. И вроде всё у него хорошо, вот уж где действительно «баловень судьбы», но та же судьба показала и оборотную сторону. Гнусный, липкий шёпоток «высшего света», обмазывает человека, словно дёгтем, вымарывает его достоинство и честь…. Трудно сдерживать себя в такой ситуации.

От автора.

Знаете ли вы, что такое клевета…

(Россини Дж. «Севильский цирюльник», ария Дона Базилио).

Клевета…. Страшное липкое понятие…, такое страшное, что называя его пороком, люди словно скрашивают коварство и саму суть клеветы. Ведь что есть клевета? Нет, друзья мои, это не банальное враньё…. Клевета – это есть способ наказать обидчика или противника привлекая на свою сторону закон. Закон, который с большой буквы, который превыше любых идеалов, а иногда и правды, справедливости, если хотите. Охватить щупальцами клеветы родственников до седьмого колена, очернить и сделать порочными связи человека с близкими людьми, друзьями и товарищами. Клевета делает его страшным преступником, вина которого почти не требует доказательств, да и не нужны они никому, разве что кроме как самому несчастному и тем немногочисленным окружающим, кто решил идти с ним до конца. И вот человек, который волею судьбы стал объектом зависти или камнем преткновения для другого человека, есть преступник. Умело взращенная клевета и ловко обставленное дело призывает на свою сторону власть и суд и, конечно же, общественное порицание. Мантии склоняются над обвиняемым, буквально испепеляя взглядами, и голос правосудия озвучивает многотомные обвинения. А что же несчастный? Сначала он заглядывает в глаза присутствующим, ища поддержки, а потом и вовсе опускает взгляд в пол, понимая всю тщетность, осознавая, что нет ему прощения. Потому что о своей невиновности знает только он. Знает, и даже уверен, но вскоре начинает сомневаться, ведь так убедительны доводы против него, и так немногословны защитники и свидетели алиби. Но страшней всего, когда судят душу, повторяя мантру что «о покойнике либо хорошо, либо правду». Клевета способна на долголетие и почётное место на жизненной полке человека, в самом засекреченном архиве. Клевета, способна обеспечить победу над соперником, а после убить совесть. Но второе…, убить совесть…. Возможно, хоть и очень трудно. Когда один на один. Человек и совесть.

***

- М-да уж…. Невесёлую вы нарисовали картину, однако вынужден согласиться. Убедительно….

- Вот одна из причин, от чего я не имею ни имущества, ни семейного счастья, а может мне просто не дано?

- Да полно вам, Николай Васильевич. Заслуга Пушкина как поэта и гражданина бесспорна…. А вот ваши герои?

Анненков поднялся со своего места, пересёк комнату, зачем-то заглянул в печь и, прикрыв чугунную дверцу, шёпотом произнёс:

- Вы, противу церкви, намекаете на нечистую силу из ваших произведений. Да что там намекать, вы явно указываете на её существование и даже на стойкую жизнеспособность.

- Именно так, Павел Васильевич. Летающие гробы, вареники, бесы, черти и состоящие с ними в дружественных отношениях селяне, это всё не богоугодно….

Поняв, что в ближайшее время записывать что-либо не придётся, он вернулся и, откинувшись на спинку стула, произнёс:

- Простите, но тут я с вами не соглашусь. Получилось весьма презабавное чтиво. Напрасно вы так хулите вашу литературную нечисть. Не скрою, есть щекотливые моменты способные смутить обывателя, но в целом светлые силы одерживают верх и в том есть ваша немалая заслуга, Николай Васильевич. Уж вы как хотите, но я считаю именно так.

Уперев подбородок в ладонь, Гоголь ответил:

- Суть малороссийских историй значительно отличается от моих сочинений. Мне иногда кажется, что вся нечистая сила находит нечто привлекательное именно в Украине, прочно оседая в историях, что пересказывают бабки на святках, до бледности пугая молодых девиц.

Переписчик усмехнулся.

- Поверьте, и в русских сказках полно всякой нечисти….

-Так в том и дело, что в сказках. В тех местах, откуда я родом, селяне утверждают, что это быль, описывая события столь красочно, что поневоле поверишь. Улавливаете разницу между сказками и былью?

- Однако должно же быть объяснение?- спросил Анненков.

- Объяснение?

Николай Васильевич в недоумении поднял брови. Он приблизился к Анненкову и, склонившись над столом, прошептал:

- А скажите, кому и что вы собираетесь объяснять? Может крестьянам? Да предприми вы хоть одну попытку и вам приведут столько доводов, что вы сами поверите.

- Да уж…. И как аргумент, достанут ухват….

Гоголь выпрямился.

- Ну что вы, напрасно…, это простые и открытые люди. Быт формирует нрав и, не смотря на своё социальное положение, они умеют радоваться жизни. А уж коли придётесь ко двору, так даже не смотря на незамысловатый стол, вас так угостят, что при каждом удобном случае, вы будете в подробностях рассказывать об этом застолье. Вспоминая вкус огромных варэныков, кулишей да шкварок.

- Ну, небогат порцион, надо сказать,- несмело возразил Анненков,- Ну если ещё добавить сало….

- Э, нет, дорогой, Павел Васильевич, Запоминайте, цвыкля, картоплянка, кровяна гурка, мазурыкы…, а ещё кулеш да шпундра…. Кисели, взвары с млынцамы…. И это не всё!

Все эти названия были произнесены вперемежку с малороссийским наречием, с таким смаком и удовольствием, что не поверить в искренность сказанного было невозможно.

- Зайдите в хату, земляной пол, большая печь, длинные скамьи вдоль стен, да сундуки, но вот вышитые рушники, цветастые занавеси да скатерть на дощатом столе в мгновение преобразят угрюмый крестьянский быт. Всё просто и красиво, уютно. Богатые традиции разрушают скудность крестьянского бытия. А песни…. Во время гуляний намеренно уйдите за хутор как можно дальше и явится вам чудо. Вы не то что услышите, а увидите, как струится в бескрайнюю степь с пыльным трактом мелодичный напев на позднем закате Солнца, как естественен он в своём существе. А в небе коршун и ни единого взмаха крылами…. Он купается в мелодии и ветре, скользит, словно величественный парусник по волнам океана.... Вслушивайтесь и наслаждайтесь. Это стоит того. И не пытайтесь понять слова, вряд ли разберёте. Непроизвольно задержите дыхание, чтобы не нарушить это невообразимое слияние природы и пения. У итальянцев это называется cantilena…. Не судите об украинцах по незнанию, да и вообще никого не судите. Русские люди, они особенные, правду вам говорю, потому что знаю. Есть с чем и с кем сравнить.

- Вкусно вы так всё это рассказываете…. Вкусно и для воображения очень убедительно.

- Ну вот, а вы мне про ухват говорите…. Жаль, что сейчас я не имею возможности вам это доказать, отправившись вместе с вами в моё имение на Полтаве. Вы прежде бывали на Украине?

Переписчик развёл руками. Николай Васильевич поднял вверх палец и воскликнул:

- Вот то-то и оно! Вы бы поняли меня, окажись в глухом селе, да ночью при ясной Луне, где из сугробов пробивается слабый свет хатёнок- мазанок со столбиками печных дымов. А вокруг тишина до необычайности, словно сам царь преисподней прислушивается, принюхивается, раздувая ноздри с целью обнаружить какого-нибудь запоздалого хуторянина, да разыграть его так, что сожмётся душа до размера семечка, а то и вовсе помутится рассудок. И завьёт его позёмкой, да закружит, а в довесок ещё и каркнет вороной. А как ненадолго скроет Луну, так или кушак за плетень зацепит, или верёву на хворостяной вязке распустит. Тут уж не добро спасать, а в самый раз бросить всё да ноги уносить. Мне и самому иногда казалось, что видел я нечто такое, что грозило мне в окно с метельного мрака улицы крючковатым пальцем. Грозит да приговаривает: «Ох, не балуй, Мыкола, не балуй. Будет и с тебя спрос». А после как загудит в печной трубе, да ухват уронит…. Помню с детства, как приговаривала дворовая бабка, мол: «То не ветер, то Сатано потешается. Молись, Миколенька, но прежде бойся. Сила в ём неимоверная, потому как Он и есть Божий палач, а преждь чем на суд тащить, так при земной жизни изведёт человече, измает его, да так, что с того и рассудок вон. Прости, Господи наши прегрешения, а боле всего срамные мысли. И не утаишь их, и от себя не избавишь. Чти Господа и Спасителя. С ними истина и покой. Батюшка-то ваш вона, хоть на театре играл, а Бога чтил, Царствие ему небесное».

К своему удовольствию гость отметил, что мрачность настроения, коя явно присутствовали с первых минут встречи, постепенно рассеивалась и Гоголь, увлеченный рассказом, стал оживляться в беседе. Появились, привычные уже интонации в голосе и жестикуляция.

- А ваши «Мёртвые души»? Вы и сами от дворовой не отстаёте…. Одно название поэмы ставит под сомнение церковные каноны. Возьмёт книгу в руки любой мирянин, что он может подумать, прочитав название? Ведь стойко уверовав в бессмертие души, он сочтёт вашу поэму ересью, а то может быть и ещё хуже, окажется писакой и бросится черкать пасквили в какие-нибудь губернские «Ведомости».

- Знаете, а ведь я верю в бессмертие души, но больше всего боюсь.

- Боитесь нечистой силы?

- Смерти,- шёпотом произнёс Гоголь.

Наступила пауза. «Уыыу-у-ухх…», отчётливо дунуло за окном, от чего Анненков вздрогнул. Однако, словно себе в успокоение произнёс:

- Да полно вам…. Это всего лишь ветер….

Николай Васильевич усмехнулся.

- То есть? Я сейчас вас не совсем понимаю,- продолжил переписчик.

Он приблизился к окну и зачем-то попробовал на прочность запоры рам.

- Меня не оставляет мысль, что я буду погребён заживо. Но для всех, всё произойдёт естественным способом. Я даже сплю сидя, чтобы меня не приняли за покойника. Вот, смотрите.

Гоголь протянул свою худую ладонь.

- Это моё нормальное состояние. Постоянное ощущение холода. Ну, никак не могу согреться и ничего с этим поделать уже нельзя.

- А мне кажется, что страхи, не более чем плод вашего воображения, а болезненное состояние я могу объяснить душевной хандрой и некой физической особенностью организма. Уж простите, но я не доктор. Ваши герои заменили вам семью, вот вы, как добрый родитель и принимаете на веру всё, что происходит с ними, тем не менее, их жизнь могла сложиться совсем иначе, пожелай вы этого. Но, как говорится, что сделано, то уже есть.

- Ахщ!- вдруг донеслось с улицы.

- Это мужики,- не отворачиваясь от окна, произнёс Николай Васильевич, однако заметив краем глаза некоторое смятение собеседника.

Огромного вида местный кузнец в кожаном фартуке с длинными засаленными волосами, схваченными металлическим обручем, приподнял тяжёлый экипаж, удерживая его на весу, в то время, покуда двое мужичков пытались приладить колесо.

- Вот в этом вся Россия.

- Опущай, Осип!- махнул руками один из работников.

- Убяри его! Убяри!- тяжело дыша, хрипло вскрикнул Осип, кивая головой на щенка, что играючи вертелся около колеса.

Оказавшись отброшенной в сторону, собачка, поджав хвост, обидчиво взвизгнула и бричка с грохотом опустилась на землю.

- Вот что царями называется русской империей. Вот что есть неистребимая, но больше всего непонятная для европейцев русскость. Никогда они не поймут нас, а потому и не примут. Мы разные и не будет общности русскому человеку, ни с голландцем, ни с немцем.

- Но от чего же вы так думаете?

- Думаю от того, что живя за границей, как никогда ближе…, до неимоверной тоски, становится мне Россия и как не хватает мне тепла и песен моей Украины. Мне, русскому человеку не хватает Родины, что совершенно непонятно итальянцу….

- Однако хочу вам заметить, что свои сочинения, по большей мере, вы писали именно в Италии.

- Да, в Италии. Но и этому есть объяснение. Представьте, как сладок момент ожидания встречи с близкими вам местами. Какие сюжеты рождаются в вашем представлении. Что вы испытываете, приближаясь к родному дому после долгого отсутствия? Остаётся лишь перенести это всё на бумагу…. Вот потому и Италия в моём случае…. Но паста у них просто бесподобная. Я как-нибудь обязательно угощу вас. Вот сам сделаю и угощу.

Смена темы разговора буквально озарила Гоголя.

- Вы знаете, макароны для пасты нужно обязательно не доваривать….

- Не доваривать?- удивился Анненков,- То есть макароны должны быть сырыми?

- Да нет же!- взмахнул руками Николай Васильевич,- в общем, я вас угощу, а там уж вы сами решите, вкусно или нет.

- А от чего бы вам не написать нечто вроде записок путешественника?- произнёс переписчик.

Гоголь вздёрнул брови, выказывая тем самым неподдельное удивление.

- Ну, вот к примеру, описать вашу поездку в Константинополь. Это получилось бы интересней скучных справочников.

- Я никогда не был в Константинополе,- ответил писатель.

- Вот как? Хм-м…. Но вы так живо рассказывали об этом городе. Я всегда считал, что вы…,- Анненков споткнулся, затем выдержав паузу, продолжил,- Николай Васильевич, я получил ваше приглашение приехать сюда по делу и проделал 200 вёрст. Скажу вам, дорога чрезвычайно утомительная, но я не жалуюсь. Признаюсь, что мне лестно осознавать, что я состою с вами в деловых и дружеских отношениях, поэтому совершенно не утомился. Полагаю, что нас ждёт большая работа.

***

Обхватив стакан с горячим чаем, Николай Васильевич несколько секунд смотрел в одну точку.

- Мне неуютно зимой в России, но в этот год я решил остаться. А вы не мёрзнете?

Павел Васильевич пожал плечами.

Гоголь поднялся с места и перейдя комнату достал из походного чемодана затёртую тетрадь и, потрясая ею, сказал:

- Вот она…. С самого лицея храню. Но читать вам отсюда не стану, так расскажу…. Ещё студентом я начал собирать всевозможные истории…. А видели бы вы этих рассказчиков…. Мимика, жестикуляция, натуральность, но более всего неподдельная искренность. Сплошные образы без наигранной театральности и жеманства. Вот бы у кого поучиться жизни, прежде чем играть её на сцене. Тут тебе и трагедия и водевиль, и фарс и всё без грима, без заучивания текста с целью очаровать, захватить, покорить зрителя или слушателя. Вот это…, акт первый, второй, третий, это всё их жизнь. И за время спектакля, они живут, рожают детей, ходят на войну и убирают урожай…. Ну и финал, смерть…. Гробы, кресты…, а потом антракт и всё заново, или по кругу.

Он убрал тетрадь обратно в чемодан.

- Всё, по кругу…. И ничего изменить невозможно.

Это было произнесено на каком-то скорбном выдохе, так, словно это были прощальные слова перед гробом на панихиде.

Кивком головы отбросил длинные волосы назад, улыбнулся и, потирая руки, начал рассказывать:

- Я, несколько отвлёкся…. В общем, так….

В одном из сёл, которых превеликое множество разбросано по просторам империи и отличается разве что малороссийским укладом жизни и местностью, которые мне близки по духу и по родству, произошло событие. Внезапно, ни с того ни с сего, занялись огнём несколько хаток, что располагались ближе к окраине. Я бы не сказал, что это событие исключительное…. Однако именно исключительное, потому что сгорели несколько домов, все кроме одного, который, по своему расположению просто не мог не сгореть, ан ведь и не сгорел. Люди мечутся, совсем обезумели, не знают, то ли тушить, то ли добро спасать и тут один мужик крикнул, мол: «Смотрите, люди добрые! Туда смотрите»! Кто услышал так сразу и поворотились, и видят, что на пороге того дома стоит сама Хима. Вокруг пламя, а ей хоть бы что. Лишь смертельно - бледное лицо сияет в темноте сеней и волосы, что развеваются на огненном ветру. И потом несколько селян, кажется, слышали жуткий смех…. Утверждали, что слышали. В общем, село спасли, но несколько домов сгорело. Расселились погорельцы по баням да амбарам, а дом Химы так и остался стоять нетронутый огнём среди пепелища. Хоть и сторонились селяне её, но частенько посещали уединённое жилище, стараясь сохранить свои визиты в тайне. И причины тому были совершенно разные, в общем, вполне даже житейские. То хвори найдут на скотину или на дитя, а то и в прочих трудностях поспособствовать. Однако Химу боялись. Боялись так, что в глаза не смотрели, неистово налагая на себя крестные знамения, тем не менее, шли к ней и оглядывались, как бы остальные не уличили просильщиков в связи с ведьмой, что помогала им отварами да прочими снадобьями. Но пока было не до неё.

Селяне, которые лишились своих жилищ, были чрезмерно заняты собой. Однако прошло какое-то время, и наступила пора найти виноватого, чтобы выяснить, от чего произошёл пожар. Собравшись на сельском сходе, все как один устремили свои взоры на одинокий домик, стоявший вблизи чёрных остовов сгоревших хат и закопчённых печей и решили, что во всём виновата Хима, имевшая и без того довольно сомнительную репутацию.

Жители двинулись было к дому, однако при приближении вся решимость куда-то испарилась. Никто не выступил вперёд. Тогда послали за местным батюшкой, но оказалось, что он третьего дня как выехал в волость.

***

Один из мужиков по имени Валько Тарас выступил вперёд и, сдёрнув с головы шапку, крикнул:

- А ну, ребята, сами справимся. С нами Бог! А как появится, да зачнёт колдовство творить, так мы камнями, мать её суку!- он обвёл односельчан взглядом и крикнул,- Хима! А ну выходь на обчественный суд!

Подняв с земли средних размеров булыжник, Тарас первым кинул в деревянную дверь. Остальные селяне последовали его примеру. Удары от камней дробью забили по стенам и закрытым ставням окон дома, пока, наконец, в тёмном проёме сеней вновь не появилась сама хозяйка. Толпа замерла.

Хима обвела взглядом собравшихся и, немного помолчав, спросила:

- Ну, чего вам от меня надобно?

Вышедший вперёд всё тот же Тарас оглянулся, ища поддержки и, помявшись, произнёс:

- Вот что, Хима…. Ответствуй как на духу. Обчество желает знать,- он указал рукой на притихших односельчан, которые при этом как по команде испуганно отступили на шаг назад,- как такое могло случиться, что близкие дома погорели, а твоему хоть бы что? Твоих рук дело?

- Откуда мне знать,- ответила Хима,- моя- то в чём вина?

- Ну-ну-у-у…. Про твои тёмные делишки мы все хорошо знаем. Так что сознавайся.

Молчание повисло в воздухе, нарушаемое лишь порывами ветра, когда вдруг тишину разорвал страшный вороний крик вперемежку с клёкотом. Толпа ахнула, и бабы стали креститься, указывая на огромную чёрную птицу, усевшуюся на повальную слегу крыши дома.

- И в селе тебя не любят! И ворон у тебя живёт!- вторя Тарасу, воскликнул мужик Скроводо Василь.

Криво усмехнувшись, Хима ответила:

- А на что мне ваша любовь? А кто живёт, так- то не ворон, а грач. У него своё разумение, где гнездо себе свить и я природе не указ.

- А тебе всё не указ, и даже Божье слово! В церкву-то ты не ходишь!- не унимался Василь.

- А потому не ходит, что опасается. Как глянет на неё Божий лик, так в миг могет испепелить!- чуть подавшись вперёд из толпы, воскликнула Одарка Худоба.

Хима от удивления подняла брови и воскликнула:

- Одарка? Твой ли голос я слышу?

Женщина сдвинула брови, выражая удивление и, немного помявшись, ответила:

- А хоть и мой. А что? Я как обчество.

- Али ты запамятовала, как по весне свою рябую голубицу приводила. Как слёзно умоляла меня на приворот, подсовывая какую-то тряпку, якобы это был лоскут одежды пастуха.

Хима указала рукой на стоявшего пастушка.

- Люди, люди! Да что же это такое деется- то!- разведя руками, заверещала Одарка,- Врёт она! Как есть врёт! Мой чоловик-то, сечевых войсков козачёк на басурманском лихе сгинул. Всю жизнь он, падлюка на войнах. Придёт, детей наплодит и снова на Сечь гулять, а тут и вовсе бросил, покинул меня бедную да несчастную! Мало мне горюшка, так теперь и ведьма на меня нападает!

Толпа вновь ахнула. Худоба быстро закрестилась приговаривая:

- Ой простите православные, лихо мне лихо. Что же это я так о покойнике. То всё она, Хима! Ведьма! Кто заступится за бедную вдову?

Она повалилась на землю, осыпая свою голову золой от сгоревших домов. Несколько женщин бросились её поднимать. Чёрный грач вновь громко каркнул и, оттолкнувшись от слеги, тяжело поднялся в воздух.

- Смотритя, православные, гонец с доносом к самому Сатане отправился! – вскричал Микола, указывая рукой на птицу,- вот бы с пистоля его снять, да где же его взять-то.

Сделав круг, грач спланировал и опорожнился как раз на плечо Миколы.

- А!- заорала Проня,- Бачьтя, люди, гамном Мыколу Сатана метит!

- Да пропади ты пропадом,- запричитал мужик, смахивая птичий помёт с одежды,- Тьфу, тьфу меня!

Неистово крестясь, один из селян стал пятиться назад, пока не споткнулся об остов сгоревшего дома, повалившись на спину. При этом он умудрился ударить себя в лоб дровиной, которую держал, зажав левой рукой.

- Ну что, видели, как люди православные без супостата на земелю валятся?- голосила баба Пронька,- Всё она, та гадина! Тарас, дай добро, так мы с неё все волосья повыдёргаем! А ну, бабы!

Подобрав полы одежд, несколько женщин угрожающе двинулись к дому, увлекаемые взмахами рук Прони и Одарки.

- Расступись, мужички, коли вы такие немощные!

На пути Худобы возник незадачливый жених из местных пастухов. Презрительно взглянув на парубка, она с силой натянула ему на глаза облезлый казачий очипок с выцветшим малиновым шлыком, и, замахнувшись, крикнула:

- А ну, сопля, вон с дороги, зашибу!

Ситуация выходила из-под контроля.

- А ну стойтя!- крикнул Валько, замахиваясь вилами,- Это что ж такое? Вас забыли спросить. Сами разберёмся, без вашего участия.

- А ты нам таперя не указ! Нече ведьму защищать!- возразила Проня.

Крепко держа черенок, он угрожающе закричал:

- Указ или нет, а кто ещё шаг сделат, так вмиг дрыном по хребту так отхожу, что именов своих забудете! Стоять где стоите, блядово отродие! Пораспускали вас казачки, что поперёк вам слова сказать не могут, так я вас живо проучу!

- Уходите по добру по здорову! Не вгоняйте в гнев, иначе сильно пожалеете, что явились сюда!- крикнула Хима, отступив вглубь сеней предчувствуя опасность своего положения.

- Бейте её!- заорала толпа.

В дверь, за которой мгновение назад укрылась женщина, снова полетели камни.

- Василь, Мыкола, а ну живо в село,- задыхаясь, скомандовал Тарас,- Берите подводу и тащы сюды доски. Замуруем ведьму! А остальные мужики окружай дом, чтобы не выползла гадюка, да баб держите!

***

Николай Васильевич задумался.

Негромко кашлянув в кулак, Анненков произнёс:

- А неплохо было бы записать всё это.

- Подобные истории нашли своё отражение и в «Майской ночи» и в «Диканьке», ну и конечно «Вий».

Гоголь прошёлся по комнате и вновь, задержавшись у окна, рассматривая пустой двор, добавил:

- Просто рассказывая вам, я невольно вернулся к истокам и в данном случае к осмыслению существования людей простых сословий, во всей такой неодинаковой империи. Понятие «Общество»…. Оно произносилось с некоторым благоговением, а особенно в тех местах, которые располагались на некотором удалении от поместий барина. Общество регулирует жизнь. С обществом легко и пахать и сеять, судить и осуждать и даже платить подати. В обществе есть твой голос. Вековая и осторожная мечта русского мужика.

***

Вскоре по дверям и окнам застучали многочисленные молотки да топоры, приколачивая увесистые доски. Работники иногда прислушивались, но в доме было тихо, словно не было никакой Химы и в помине.

- И что теперь?- загалдели мужики, тяжело дыша и осматривая плоды своего труда,- может сжечь её?

Тарас поднял руку:

- Тихо, селяне! Жечь не будем. Грех это. Батюшку подождём с Головой, а покуда, будем стоять в очередь, чтобы нести караульную обязанность. Стоять до тех пор, пока Хима прилюдно не покается и не признается в колдовстве. А посля, пусть себе проваливает с хутора на все четыре стороны. Первыми встанут…, встанут ты и ты,- он пальцем указал на Козьму Воротка и Григория Цербу, двух хуторских мужичков,- и смотреть мне в оба! А коли начнёт привораживать, так голос её не слухать, а творить молитвы. Мальчонку вам дадим, на манер посыльного. Чуть что, пусть сразу ко мне поспешает не мешкая.

В сопровождении селян Тарас ещё раз обошёл дом Химы, проверяя надёжность прибитых досок, и собрался было отправиться в село, как его окликнул один из назначенных сторожей по имени Козьма.

- Тарас, я звиняюсь, а это…, провиант как же?- робко «проблеял» селянин.

От такого вопроса толпа замерла на месте, уставившись как один на предводителя.

Широко раздувая ноздри, Тарас повернулся и прорычал:

- Какой такой провиант, Козьма?

Козьма в бессилии развёл руками.

- Да вы что, потерпеть не можете без харчей? Может вам сюда и горилки поднести?

- А что?- вставил Василь,- как раз, в аккурат и Химу пригласят для компании. Жинка она знатная, как сверкнёт очами, да задом поводит, того и гляди голову потеряешь. Красивая чертовка, хоть и ведьма.

- Я как посмотрю, ты мастер по таким проказам,- произнёс Валько.

- А чего, я мужик вдовый. Был грех, хотел как-то по случаю Химу на сеновале задрать, да она погнала меня. Пообещала лишить мужецкой силы, если ещё раз руку к ней протяну, али вообще даже помыслю о таком деле….

- И как у тебя, пакостник, твой поганый язык повертается такое говорить?- запричитали бабы, пряча лица в концы платков.

Уперев руки в бока, Скроводо весело оглядел земляков, намеренно уделяя внимание женщинам и сказал:

- А чего, православные селянки, после таких слов я к Химе ни ногой и без всяких мыслев, так что кто из вдовиц желает, сила при мне осталась. А Хима…. Она хоть и ведьма, а слово держит! На пустобрёх не способна. А я и по хозяйству мастер и вообще…. Так что, какие вдовые да незамужние, просю в мою хату.

- Трёкать ты мастер,- раздались женские голоса,- ты бы преждь, вона, плетень наладил, а то тыкаву некудыть приладить, когда сватов зашлёшь.

- Эха, вы, тёмные и злобные людишки,- изображая отчаяние произнёс Василь,- я же взаправду.

Гудя, словно рой пчёл, народ наладил было на хутор, как назначенный караульный Вороток вновь обратился к Тарасу, стараясь перекричать толпу.

- Стойтя! Да, стойтя же! Так что с харчами-то? Кады возвернётя батюшка неизвестно. А как она с голоду померёт? Греха такого я на себя не возьму. Коли она заарестованная, так и её треба кормить…, ну и нас тоже,- не унимался Козьма.

Поднявшийся было с лежащего бревна Гришка, с силой сорвал с головы шапку, бросив её на землю, и вновь уселся на своё место, понурив голову.

- Ничего,- произнёс Валько, водружая на голову очипок,- у неё жабы сушёные есть, а решит покаяться, ну тогда и покормим. А вы потерпитя, такая ваша солдатская справа…. Айда, народ!

На этих словах, переговариваясь в полголоса, толпа продолжила свой путь, оставив у дома Воротка и Цербу, вооруженных топором и вилами.

Проводив «общество» взглядом, Козьма тяжело вздохнул и спросил:

- Ты ел?

Церба помотал головой и ответил:

- Неа, ток вечерил вчерася…. Ныне не успел, собрался было, так в первой пожар, а посля на сход кликнули…. А ты?

- И я ток вчерася….

При упоминании о еде, в животе Козьмы громко заурчало.

- Ось как нутры без провианту гуляють,- произнёс он,- А моя хозяйка наверно сейчас пампушки стряпает или гречку с сальными шкаворками. Даже по войскому уставу солдату нельзя без провианта.

***

Дело шло к вечеру, однако набежавшие тучи ускорили наступление сумерек, и вскоре местность покрыла непроглядная тьма. Наверно с четверть часа, они молча сидели, не проронив ни слова, пока Козьма не услышал громкое сопение напарника, что расположился слева от него. Церба сидел, уронив голову на руки сложенные на подогнутых коленях, и безмятежно спал.

Козьма огляделся и слегка толкнул приятеля в бок.

- М-м-м…,- отозвался тот, не поднимая головы.

- Тю, да ты никак приснул?

- Приснул трошки,- согласился Григорий,- То с голодухи видно.

- А я с голодухи спать не могу.

- А?- переспросил Церба.

Козьма придвинулся к напарнику и прошептал ему почти в ухо, указывая на дверь дома за спиной:

- Я говорю, что далася им ця Хима!

- Да не в Химе тут причина,- потягиваясь, ответил Григорий.

- Как так? А пожар…?

- Пожар, это уж посля. Наши бабы давно зуб на неё точат. Думают, что она мужиков привораживает да одурманивает.

- Эва как…, накличем беду своими диями. Ох не к добру всё это, да ещё и без батюшки. Да и Тарас раскомандовался на манер войскового полковника не меньше.

- Да,- согласился Григорий,- Без батюшки никак не можно…. Вот был такой случай…. Вышла моя сродственница замуж, а жисть у них ну никак не налаживалась. А всё потому, что свекровка попалась ей, ну сущая ведьма…. Хотя она и была, самая настоящая колдунья. В общем, настало время, сбираться за свои делишки на божий суд и тут такая хворь на неё нашла, что вроде как отходит, а отойти не могет. Так призвали батюшку, чтобы он, значит, исповедовал, да только на ту исповедь не то что дня, а месяца не хватит. Ну а та мечется, словно её в одну сторону черти тянут, а в другу апостолы. Так батюшка скомандовал, что бы потолоку перерубили, а как то сделали, так она тут же и представилась, в один момент испустила дух. Вот кака была история.

- Ну, с ведьмами понятно, те среди людей живут, а вот Кучук…. А ты слышал про сербского короля?

- Так тож оборотень,- закивал головой Церба,- Да ладно бы одних кур да ягнят резал, хотя и это убыток хозяйству, так он и людьми не брезгует. Как только намерится Солнце к закату, так за село, где той Кучук обретался, никто и носа не кажет, да и иные стараются засветло возвернуться. Никого не щадил, только никак в разум не возьму, Кучук- он что и есть сербский король?

- Король, король….

- Так они ж там под турком все?

- Ну если и под турком так что, короля быть не может? Той король на манер как наши атаманы да сам пан гетман при русской императрице состоят.

- А-а-а, вона как!

- Так я вот и смекаю,- продолжил Козьма, кутаясь в зипун,- Да только он не оборотень, а стригой. Верно може обидел он кого или что-то там не заладилось в ёмом королевстве, вот и нашла на него порча, думаю, что не иначе как от поганых. А от такого горя он помаялся да и умер без покаяния. А теперь встаёт из могилы и промышляет по ночам, потому как коли уснёт, так сам погибнет.

- Так он же и так мёртвый, от чего ещё ему гибнуть-то?- удивляясь, спросил Григорий.

- Как от чего? От осинового кола конечно. А вдруг найдут его могилу?

- А как можно найти могилу?

- Ну как? Надо взять лошадь и ночью пойти на кладбище. И пусть та лошадь через могилы идёт. Там где заупрямится, вот и будет пристанище стригоя. Могилу надобно раскопать, голову покойнику отрезать и перевернуть затылком вверх, а в само сердце вогнать осиновый кол. Только так можно его победить.

- Ху-у-у,- громко выдохнул Церба.

Козьма взглянул на мрачное небо и продолжил:

- Самая ночь для него. Днём-то появляться ему не с руки, но как только стемнеет, вот и мстит людям за своё горе. Всех режет без разбора и невинных и малых. А вона, что стары люди сказывали, на курене что Татарский, той Кучук, так совсем малое дитя сгубил. Посадил его на кол, что в плетне, а преждь голову оторвал, а замест ягнячью и приладил. Так на рассвете и предстала перед селянами невинная душа в ужасающем обличии. Тельце дитка, а головочка от ягнёнка.

- Господи Иисусе!- прошептал Григорий, икнув при этом несколько раз,- Это за что же?

- А поди и спроси. Дитя совсем махонькое, молитвы творить не может. Как ему защититься-то от такой нечисти?

- Коли на кол смог посадить, значит, у него руки есть и ходит ногами…. А может брешут? Бабки всякие, они горазды такие истории выдумывать.

Вороток развёл руками.

- А где ж батьки-то были?- не унимался Церба.

- Где, где…. Чоловик в отъезде, а матка как Кучука увидела, так без памяти и пала, вот он и начал творить.

- Свят, свят, свят,- неистово закрестился Григорий,- Горе-то какое, тут можно и разума лишиться.

- Ну, про разум не скажу, а только тот изверг и хозяйку не пощадил. Повесил её на крюк за шею…, на овине, да так, чтобы люди сразу заметили. Так она подле малого дитя и обнаружилась, а в подоле у неё головка того младенца.

- У-у-ух…. Матерь Божия!- прошептал Григорий и, утерев взмокший лоб, спросил,- А батько что же?

- А что батько, потужил- потужил, да подался на Сечь смерть искать, а после и вовсе съехал с куреня.

- А далёко ль?

Козьма посмотрел на Григория и, утерев рот, ответил:

- К родственникам…. Брат у него был…. Ось есть наш Голова той человек.

- Да ну-у-у, а дочка ж у него вроде?- изумился Церба.

- О та дочка егойного брата, что при турках загинул, а он и приютил сиротку. Только вот я думаю, что и тут не будет ему покоя и нам за одно, Кучук за ним наладил. Здесь он, точно тебе говорю…. Люди стали пропадать, опять же кто-то скот уводит и режет, только мыслю я, что это не волки. Злодей…, его рук дело.

- А Хима?

- А Хима ему на вроде родственной души.

- Думаешь, она заодно…?

- Тихо,- поднял руку Козьма, прислушиваясь к звукам,- Как будто ходит кто-то…. Ты слышишь? Там, за дверью вроде….

Церба отрицательно покачал головой и, прошептал, указывая на дверь:

- Я ничего не слышу. А если и ходит, так то Хима, она же там, внутри. Чего ей сидеть на одном месте. А може у ней там хозяйство?

- Дурень, да её же чуток жизни не лишили и что далее будет неизвестно, какое уж тут может быть хозяйство?

- Постой, я что-то слышал, только не у Химы, а вона, там, где овраг,- они пристально стали всматриваться в темноту,- Надоть было в дому схорониться, а ведьму для надёжы связать. Так покойней было бы нам за стенами-то. А?

- Да тихо ты,- перебил Вороток.

Указывая на овраг, густо заросший кустарником, Григорий прошептал:

- Глянь-ка, никак кусты шевелятся…. Господи, Иисусе.

Козьма осторожно поднялся на ноги и, крепко сжимая топор, попробовал свободной рукой прочность прибитых к двери досок. Затем оглядевшись, потихоньку пнул под зад Цербу и скомандовал:

- Вот что. Ты сходи-ка, да глянь, что там.

От пинка селянин повалился на землю, но тут же, подхватив выпавшие вилы, смешно засеменил на четвереньках к стене дома. Он был согласен превратиться в блоху, лишь бы остаться незамеченным, маленьким и неинтересным. Подобрав под себя ноги, крепко прижимаясь к стене дома и держа перед собой оружие, Церба заикающимся голосом пролепетал:

- Ага, щас, была нужда ходить. Нет, нет, я не пойду, хоть режь меня. Уж ты, соседушка как хочешь, а меня туда не снаряжай.

Они вновь прислушались. Козьма медленно присел и, обхватив за плечи напарника, прошептал:

- Как будто плачет кто-то…. Слышишь? ….

Тяжело дыша, Церба закивал головой.

- А теперь ветка хрустнула…. Стой, а что в селе, даже собаки не лают….

- То бесы к нам наладили или Кучук. Вишь-ка, сейчас на хуторе всех порежет и к нам явится…! Ну всё, Козьма нам конец!- писклявым от ужаса голосом ответил Григорий, при этом испустив зловонный кишечный запах, а после запричитал захлёбываясь в собственных словах,- Господи, Господи, Вседержитель наш и заступник, отвороти от бесовской силы! Каюсь во всех грехах, какие были…. То ж было дело, как я пару огиркив и гуся стащил у соседей, так гусь меня щипнул я его и выпустил, а более на мне ничего нет….

Налетевший ветер страшно зашумел в траве. С огромной скоростью по небу неслись тяжёлые тучи то, скрывая, то вновь обнажая лунный диск, от чего по земле носились страшные тени. Стоявший через поле лес, приобретя размытые формы, стал похож на неведомое огромное чудовище и теперь, страшно раскачиваясь из стороны в сторону, надвигался на дом Химы. Сама природа стала ужасающей декорацией конца света. А посреди всего этого пространства лишь две жалкие крошечные фигурки, ожидающие своей незавидной участи.

***

- Тато, тато,- раздался испуганный детский голос,- Отзовись! То я, Андрийка, сыночёк твий.

Прижимая одной рукой к груди узелок, из темноты появился мальчонка, который трясясь от страха, размазывал другой рукой по чумазому лицу обильные слёзы. Мужики переглянулись.

- Сыночёк, да откуда ж ты взялся-то?- запричитал Козьма, рассматривая мальчишку,- А чего лик-то твой такой чёрный. Что с тобой?

- Так мамко сюды отправила, да сажей измазала, чтобы меня не заприметили какие люди. Я повечерить вам принёс да горилки в бутыле. К мамке чёловик приходив и пожалився, что вы туточи в нужде, вот она меня и отправила. Покуда шёл, так такого страху натерпевся, думал и вовсе не дойду.

- Чёловик?- изумился Церба,- Какой такой чёловик?

- Да подожди ты…. От дурна голова,- выдохнул Козьма перебивая напарника,- а мы уж решили, что нам конец. Сам Антихрист сюда явился, враз потащит нас на сковородке поджаривать. Ну, давай, что у тебя там?

На небе появилась Луна, залив местность сине-белым светом.

Немного осмелев, мальчонка спросил, передавая бутыль и средних размеров узел:

- Батько, а верно, что вы ведьму тут сторожите?

- Верно, сынка, всё так,- отмахнулся «батько», пытаясь зубами вырвать деревянный чепок обмотанный тряпицей, который плотно сидел в узком горлышке бутылки. От таких усилий он даже замычал, указывая глазами на узелок.

Кивнув головой, Церба развязал платок, и на земле перед караульными появилась половина круга чёрного каравая, две огромные луковицы, большая горсть крупной соли и внушительный шмат прошлогоднего, копчёного сала.

- Батько, а тебе не страшно?

- Мне?- усмехнулся Козьма, выплёвывая чепок и потрясая бутылём,- Да мне теперь не указ, явись сюды хоть Голова, хоть куренной атаман, а и сам чёрт! Так, сосед?

- Угу,- отозвался Церба, раскладывая трясущимися руками закуску и при этом громко сглатывая слюну.

- А что ж в селе-то так тихо? И собак не слышно?

- Да не знаю…. Верно, все по хатам сидят. Мамко и та без огня, всё в окна смотрит. Страшно нам, тато. Ты когда вернёшься?

Было явно заметно, что страхи жены Козьму занимали меньше, чем разложенная снедь, вкусно пахнущая соленьем и чесноком.

- Ты вот что, сыночёк. Поспешай-ка до дому к мамке, ну а мы тут с товарищем будем сполнять караул как велено. Вишь-ка, какое время неспокойное. Давай- давай, покуда Луна светит. Поспешай, казачёк.

- А это?- просил Андрийка, указывая на самогон.

- А это чтобы нам не уснуть,- нетерпеливо произнёс батько.

- То какой-то странный дядька передал. Я как к вам наладился, так он кликнул меня по имени…, за хатой споймал, у самого плетня и вручил, только я не признал его и одет он был странно.

- Вот я и говорю, чтобы не уснуть,- теперь в его словах сквозило явное раздражение,- Служба у нас тяжелая, а ця бутыль нам в подмогу. Беги до мамки и накажи, как явлюсь, пусть ужо баню мне приготовит, чтобы от скверны очиститься. Тут тебе не какой турка- басурман, тут сам Сатано противу нас. Так что получается, что мы на вроде Божиих воинов состоим.

Дождавшись покуда мальчонка скроется в темноте, Козьма приложился было к бутылю, но тут же спохватился и прохрипел, расплёскивая изо рта крепкий напиток.

- Андрий-й-ка-а-а…,- он вытянул руки, словно хотел поймать убежавшего сына.

Вытаращив глаза, Церба с удивлением уставился на своего товарища, похлопывая его по спине.

- Андрийка,- не унимался Козьма, стараясь пересилить приступ кашля.

- Ты чего? На вот, закуси.

Прокашлявшись, Козьма громко выдохнул и сделал несколько глотков из сосуда. Затем шумно втянул запах ржаного хлеба и спросил:

- Какой такой чёловик?

- Где?- торопливо жуя, переспросил Церба.

- Так пацан мой сказал, что какой-то чёловик приходил до нас, а потом бутыль передал.

- И я спрашивал, так ты же слова не дал сказать. Коли по имени кликнул, значит знакомец…. Верно може то Тарас? Вспомнил, засовестился, как мы тут голодом сидим, вот и заглянул к твоим.

- Да?- переспросил Козьма.

Церба взял в руки бутыль, громко выдохнул и так же делал несколько глотков. Затем хрустнул луковкой, добавив к ней кусочек сала, закивал головой, а прожевав, ответил:

- Ага!

Козьма внимательно осмотрел сосуд и произнёс:

- Так у меня дома своя имеется….

- Своя да не своя…. На этот счёт твоя хозяйка бы дюже забранилась. А зная Ганну, так в самый раз передать для нас этот чудный напиток скрытно, без свидетелей. А чужая завсегда слаще.

- Это точно. Что за напасть эти бабы? Ну всё поперёк делают. Тебя-то твоя шибко бьёт, я знаю.

Церба горестно закивал головой, проведя несколько раз рукой по шее.

- Чертово семя, прости Господи! Все они как Хима, только в церковь ходят, прикидываются этакими набожными…. А сами сущие ведьмы.

Последние сомнения улетучились с новым приступом голода.

- Ну, добре, добре, а ты, сосед не тужись, бабу надо в кулаке держать. Чуть что сразу вожжами, тогда она податливей будет,- участливо произнёс Козьма, раскладывая еду.

- Прав ты, Козьма,- всхлипнул мужичек,- моя лупит меня тем, что под руку попадёт, а всё больше ухватом али коромыслом, так, словно намеренно кружит возля цих предметов, а через то у меня обида, что иногда без нужды получаю по горбу. Какие тут могут быть вожжи.

Вороток взглянул на своего товарища, а затем, подняв с земли валявшуюся до сих пор шапку, отряхнул её от соломы и осторожно одел на голову Цербе. Ему, вдруг стало нестерпимо жалко этого щупленького мужичка, хотя и сам он не очень-то отличался своим телосложением. Однако даже из сочувствия он не мог сознаться, что и его жена время от времени давала волю рукам за какую-нибудь провинность.

- А ты однакось обсрався, Гриша?

При виде разложенного провианта и предстоящей трапезы, настроение у Козьмы было на высоте и, не смотря на жуткий голод, он, таки, оттягивал этот момент начала ужина и чтобы в полной мере предаться чревоугодничеству. Ну как тут было не пошутить над своим незадачливым напарником.

Григорий смутился и, немного подумав, ответил, указывая рукой в сторону села:

- Ничего я не обсрався. Тож с овина понесло.

- Ага…, с овина…. А как обчество прознает, что ты это того…, да стоя в карауле…. А?

- Да говорю же тебе…, как есть с овина. Вона, ветер же сюда дует.

- Ну, будя, будя тебе. Шутканул я про обчество…. Давай- ка лучше повечерим как следует, грех такую закуску оставлять без участия.

***

Гоголь улыбнулся.

- Я люблю описывать именно русский стол…, да и стол вообще, но пуще всего – русскую и украинскую кухню. И непременно во всех подробностях, не пропуская ни одной мелочи, начиная от деревянной солонки и наваристого борща и кончая кувшином с квасом или чаем с листьями смородины из огромного самовара.

- Бараний бок с кашей…, няня…,- согласился Анненков.

Слегка прикрыв глаза, Николай Васильевич медленно кивнул головой.

Всегда приятно автору, когда его герои узнаваемы и тут Гоголь совершенно не скрывал своего удовольствия.

- Ну и бараний бок конечно, хотя у моих героев стол довольно скромный, нежели у упомянутого вами помещика. Прорисовка каждой детали, любой мелочи, это важно…. И это не дань литературной форме и законам сочинительства…. Это чтобы читатель уловил эти запахи, почувствовал себя сидящим за трапезным столом…. Вот что вы чувствуете при слове «лимон»?

Анненков помолчал, затем непроизвольно сглотнул слюну.

- Ну, вот видите какой эффект. А ведь это всего лишь слово. Это всё от того, что я искренне завидую обладателю здорового аппетита, которого я, к сожалению, не имею в последнее время. И, надо сказать, что иногда, я намеренно выискиваю какого-нибудь любителя сытно и много поесть и, не без удовольствия, тайком наблюдаю за ним. Чревоугодничество – это, без всякого сомнения, грех, но как человек ест, на это стоит посмотреть, в чём не могу себе отказать, конечно, если это выглядит достойно. Изобилие еды соседствует с аккуратностью и размеренностью, и сам процесс не вызывает отвращения. Могу выделить русских и…. И, пожалуй…, пожалуй, немцев…. Они едят от души.

- Ну, допустим…. Оставим немцев…. Если уж пускаться в крайности…,- раздумывая, произнёс Анненков,- Ваш Собакевич может быть тем персонажем?

- Собакевич? Собакевич может…. И штофчик наливки с блинками от Коробочки. А вот если брать эту историю с селянами, то ломоть ржаного хлеба, шмат сала и непременно с мясными прожилками и хрящиками, несколько твёрдых огурчиков и хрустящая сладкая луковка, сдобренная крупной солью, да на свежем вечернем воздухе! А…? Это, уж вы мне поверьте, бесподобно вкусно.

***

Бутылка загуляла из одних рук в другие, и не было ничего вкуснее разложенной закуски в эту наступившую ночь. Они разговаривали о хозяйстве, об урожае, о войне с турками и сложных отношениях с поляками, и даже о государственных делах императорского двора, сожалея, что императрица не имеет таких приближенных как они. «Тут надобно понимать»- говорили они наперебой о том, что неплохо было бы призвать матушке - царице пару советников из простых мужиков, да хоть бы и их. Уж они бы объяснили, как лучше управляться со скотиной, какие выделить луга для пастбищ. Где выгодней закупать надёжную ременную сбрую для кавалерии и как торговать на ярмарках. Да они хоть сейчас готовы податься до самого Петербурга, чтобы предоставить весь свой богатый опыт ради процветания империи.

Вот она нехитрая мужицкая правда, вырывающаяся наружу по разным причинам. Это вам не чиновник из департамента, сидящий за копейку, Да тот без копейки и взглядом не поведёт, тут другое. Не за копейку или другие блага, тут искреннее желание помочь, поднавалиться не жалея живота и показать, что можно быть полезным своему государству, хоть против супостата, хоть против неурожая. Вот и рассуждали, разговаривали мои мужички, да так, что за трапезой, вскоре совершенно забыли и о Химе.

Проглоченная большими кусками еда, обильные порции крепкого напитка и прохлада ночи, напрочь усыпили бдительность караульных, да так, что в какой-то момент они оба враз замолчали. Кушаки, что впивались в набитые животы, были развязаны и брошены рядом, веки тяжелели, и наступающий сон сладко обволакивал сознание людей. А вокруг необычайная тишина. И уже ни ветерка тебе, ни шума листвы, ничего…. Полное безмолвие. И вдруг, не то хрустнула сломленная ветка, не то это был удар доски о доску настила, который делают для перехода через ручей. Но не обратить внимания на раздавшийся звук мог разве что глухонемой.

- Опять идёт ктой-то,- зевая, произнёс Григорий.

Он сделал попытку открыть глаза, но у него не получилось. - Козьма…. Козьма,- позвал он напарника, толкнув его ногой в бок.

- М-м-м…,- откликнулся Козьма.

- Ты слышал звук?

- Да верно то будя наша смена. Ну не до утра же нам тут сидеть.

То, что произошло в следующую секунду, напрочь отогнало сытную дремоту, заставив встрепенуться Цербу. Внезапно, он ощутил удар в лоб. Мгновенно открыв глаза, Григорий осмотрелся и увидел перед собой лежащее яблоко.

- Козьма, да проснись же. В меня кто-то, вишь-ка, яблоком метнул.

Вороток оглянулся и, подняв с земли яблоко, ответил:

- Шуткую однако. Им всё потеха. А вот я сейчас со спины зайду, да по задам вилами отхожу.

- Давай, сосед,- с готовностью прошептал Козьма,- А я туточи их встречу!

Это уже были не те испуганные мужички, что с вечера остались охранять дом ведьмы. Кровь играла в жилах, они смело могли смотреть любой опасности в лицо и играючи справиться с любым противником.

- Ну сейчас я вам,- подхватился было Церба, но тут же свалился на бок, а затем на спину, распластавшись на земле словно огромный тюк с сеном.

Ноги отказывались слушаться своего хозяина. Полежав немного, он с трудом открыл глаза и увидел, что небо смотрит на него двумя Лунами, под хмурыми бровями из тяжёлых туч. Цимбалы и бандуры множеством струн зазвучали в его голове сумасшедшей какофонией, от чего он даже застонал и поморщился.

- Ты чего?- изумился Козьма, однако сам встать не решался.

- Ничего, ничего,- чертыхаясь, ответил Церба, ползая по земле,- Так тож горилка…. Крепка чертовка….

- Стой, сосед!- прошептал Козьма,- Вот чую я, не наши это.

В одно мгновение что-то нашло на него. Сперва улетучился весь хмель, затем воинственный настрой сменил жуткий страх. Кто-то невидимый, там, из темноты, сильно сжал душонку мужичка, обмазал его липким потом, каким-то неведомым ключом завел человеческий организм, от чего руки тряслись словно в лихорадке, а зубы выбивали барабанную дробь.

- А?- прохрипел Гришка.- Не наши это, говорю ж тебе. Ты погодь- ка пока. Неладное тут что-то. Не оставляй меня туточи одного.

Оглядевшись вокруг, Григорий оценил обстановку и склонившись, прошептал:

- Ты вот что, соседушка, покуда тут побудь, а я на четвертках за дом сползаю, а там сбоку зайду. Аккурат на меня тень от навеса, так я незаметный.

Пытаясь удержать товарища, Вороток произнёс:

- Незаметный…, а яблоком-то в тебя точно кто-то попал.

- Жди меня. Я скоро.

- Стой, Гриша, не ходи ты туда. Нутром чую, что будет нам лихо,- ослабевшим голосом пролепетал Козьма.

- Ты, братка не тужись. Сладим…. Хоть поляка сюда подай, хоть турка, а хоть и самого Сатано. Так что готовься в зипуне для крестов дырки делать.

Другое дело Церба. Его вдохновлял жалкий вид Воротка, и он чувствовал себя героем, хозяином положения. Одно дело испортить воздух кишечной напастью, а другое дело поддаться панике, испугаться при исполнении воинского караула. Зажав рукой вилы, он на четвереньках, решительно пополз к углу дома и скоро скрылся из виду.

Осторожно двигаясь правым боком вдоль стены, Григорий пристально вглядывался в темноту, повернув голову влево. Внезапно он ощутил, что упёрся головой в какое-то препятствие. Это были ноги, обутые в ботфорты, со сверкающими пряжками на переде сапог. Тряхнув головой, он решил, что всё это ему лишь кажется, однако препятствие не исчезло, а наоборот, стоявший человек одной ногой прижал кисть Цербы, что сжимала черенок вил, а другой придавил его к земле, наступив на плечо. Подняв голову, крестьянин увидел, что высокую, статную фигуру скрывал просторный чёрный плащ. Голова незнакомца была покрыта большим капюшоном. Так, несколько секунд пленник оставался без движения, без всякой надежды освободиться. Затем, неимоверной силы руки, как пёрышко подняли его с земли, крепко прижав к стене дома.

- Меня ищешь?- произнёс незнакомец страшным хриплым шёпотом.

- Нет, нет…,- затряс головой Гришка,- Я до ветру собрался.

Сквозь прикрытые от страха веки, он увидел у незнакомца висевший на портупейном ремне большой меч.

- А твой-то товарищ посообразительней будет.

От его слов, в лицо Цербы дыхнуло неприятным холодом. Человек с силой топнул по изогнутому наконечнику вил и они, словно повинуясь желанию, оказались в его ладони. Тело Цербы обмякло, однако сильная рука продолжала его удерживать.

Предчувствуя неладное, Григорий залепетал:

- Баре- господине, пощади, жизни не лишай. У меня малые детки и хворая жинка. Христом - Богом прошу тебя!

***

Приехавший почти под утро, местный священник Серафим, беспокойно оглядел притихшее село и, вдохнув влажный от тумана воздух, перемешанный с дымом, произнёс:

- Бани всю ночь топили что ли? Однако и дымов не видать.

Задав усталой лошадке свежего сена, ранее заготовленного работником, батюшка направился в дом. Бросив тюк с покупками на пол, Серафим прошёлся по дому, затем подойдя к каждому из окон, аккуратно задёрнул занавеси. Какое-то странное предчувствие не давало ему предаться отдыху после утомительного пути. Он осторожно присел на деревянную скамью, уперев руки в колени, и долго смотрел в одну одному ему известную точку на полу. Несколько раз ловил себя на мысли, что даже неосознанно задерживал дыхание, пристально вслушиваясь в тишину дома. Было настолько тихо, что он отчётливо и даже громко слышал своё вроде бы спокойное дыхание и биение сердца. Посидев так какое-то время, Серафим осторожно обернулся и, слегка отодвинув занавеску, долго всматривался в маленькое оконце.

Ночную мглу сменили утренние сумерки и до невообразимости густой туман, который был не редкостью для этих мест в середине осени, пока, наконец, громкий крик петуха не заставил его буквально подскочить на месте от неожиданности.

- Тьфу на тебя, бестия!- от души выдохнул отец Серафим.

Поднявшись с лавки, он приблизился к большой иконе освещаемой тусклым огоньком лампады и начал молиться, опустившись на колени. Однако и тут поймал себя на мысли, что слова молитвы произносил, скорее всего, не вдаваясь в их смысл. Он снова и снова прислушивался в ожидании каких-нибудь звуков из-за стен дома, но всё было неизменно, разве что петухи стали кричать чаще. Поднявшись с колен, батюшка прошёлся по светлице и, подойдя к внушительному шкафу, достал оттуда рюмку и штоф с водкой. Налив до краёв он собирался было выпить, как в дверь дома громко постучали.

- Да что бы вам пусто было…. Ох прости, Господи!- в сердцах сказал Серафим,- Всё суета, суета в этом мире….. Покоя нет и видно, уже не будет.

Он поставил рюмку с бутылкой обратно, спешно прикрыв дверцу, и отправился встречать ранних гостей. На пороге дома стояли несколько мужиков возглавляемые всё тем же Валько Тарасом. При появлении батюшки они спешно стянули с голов шапки и поклонились.

Серафим оглядел присутствующих тяжёлым взглядом и спросил:

- Ну, чего вам в столь ранний час?

- Святой отец!- начал Тарас,- ты уж не серчай, вот, до тебя пришли! Беда у нас, как увидали, что ты приехал, так сразу к тебе.

- Таки сразу и ко мне?- театрально развёл руками батюшка, но тут же сурово сдвинув брови, произнёс,- Врёте, я ещё до петухов вернулся. Живо сказывайте, какое у вас дело и ступайте с Богом!

Смутившись от того, что попался на лжи, Тарас склонил голову и, посопев, виновато проблеял, лишившись всякой уверенности:

- Говорю же, беда…. Вишь-ка, хаты погорели, пока ты отсутствовал.

- Хаты погорели?- переспросил Серафим, стараясь сохранять спокойствие и ровность в голосе.

- Точно так.

- За погорельцев помолюсь. Ступайте.

Батюшка махнул рукой и, развернувшись, собрался было вернуться в дом.

- Так, то всё ведьмины проделки,- не унимался Тарас, видя полное равнодушие священника,- А жилище ёйное в целости. Как такое понимать? Рассуди, ты книжный человек. Тебя вот дожидаемся, а покуда караул поставили, чтобы, значит, наши бабы самосуд не учинили, ну и чтобы Хима не сбежала.

Сделав несколько шагов вглубь дома, Серафим остановился, а затем вновь вернулся к гостям.

- А что Хима? Ну не ходит в церковь, так я никого не принуждаю. Всё одно к Богу все дороги. Не при жизни, так после смерти. А за земные дела, там будет спрос, так что я ей не судья. А вот кто ходит, но больше на людях знамения кладёт для заметности, и устав не чтит, я тут на земле покараю. В храм на порог не пущу и пусть проваливают, хоть к Химе, хоть к самому Сатане. Так в стригоях и помрёт. А то, есть такие, которые вроде и ликом светлы, а душа у них черная.

Батюшку несло. Он грозно сдвинул брови и вновь оглядел притихших селян. Ему очень хотелось, чтобы они сейчас ушли, позволив отдохнуть после бессонной ночи. К тому же, коли дома сгорели, ну так что он мог сделать именно в эту минуту? Правильно, ничего. Но оставалась Хима. Серафим лишь делал вид, что совершенно не обращал внимания на тёмную знахарку, однако, старался не упускать её из виду. Да, собственно и делать-то ничего не надо было, «местные шпионы» снабжали его новостями обо всём, что происходило на хуторе. Но в это утро, отцу Серафиму показалось, что он многого не знает, что то, что произошло, не могло родиться вот так сразу, не могло не настояться на манер браги и натворить много бед за время его отсутствия. Но причина столь прохладного отношения к известию о пожаре крылась в безмерной усталости, что мешала батюшке полностью осознать суть.

- А караул-то побили,- вставил Свирид Верёвка, указывая рукой в сторону сгоревших строений,- Тама такой туман, что не сразу разглядели ….

- Как побили?- перебил батюшка мужичка,- Какой ещё караул?

Тарас закрыл своей ладонью рот Верёвки и произнёс:

- В общем, сбирайся, батюшка. Тут словами не расскажешь.

Накинув поверх рясы коротайку, отец Серафим направился на край села в сопровождении мужиков. Чем ближе они приближались к погорелью, тем шире и быстрее делались его шаги. Он с беспокойством всматривался в местность покрытую туманом, и ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из сопровождавших его селян заметил его состояние. Минуя сгоревшие остовы домов, делегация приблизилась к дому Химы.

Оглядевшись, батюшка спросил:

- Ну.

- Так вона,- первым отозвался на вопрос Верёвка, указывая на угол дома.

- Чего лезешь?- грубо прервал его Валько и, повернувшись к батюшке, произнёс,- Это Козьма….

***

- А вот взять, к примеру, казнённого через обезглавливание, а в нашем случае это повешенный Козьма…. Для собравшихся поглазеть, это естественно, что человек не может существовать без головы, равно как и убиенный пулей или шпагой, но другое дело повешенный.

- А какая разница? Мертвец он и есть мертвец, как его ни крути.

- Э, нет, дорогой Павел Васильевич,- зловеще произнёс Гоголь, грозя крючковатым пальцем,- Для толпы зевак, именно повешенный предстаёт как бы в двух мирах. С одной стороны душой он уже там, а с другой, телом ещё с ними.

- Пока вы меня не убедили.

- Не убедил?

Анненков лишь развёл руками. Николай Васильевич быстро сел за стол и сложив руки одна на другую, вдруг поднял одну из них словно ученик, желающий ответить по уроку, и прошептал:

- Повешенный располагается вертикально. Так же как и они…. Как живые.

Переписчик вздрогнул, немного отпрянув от писателя.

Видя произведённый эффект, Николай Васильевич победно произнёс сдавленным голосом:

- Мертвец среди живых, а меж тем, все остальные валятся на землю, а у повешенного нет отсечённых членов и нет крови. Всё как у живого, а, тем не менее, уже нет. Вот я о чём.

- Господи, сила твоя, Николай Васильевич, ну вот любите вы всё такое описывать.

Гоголь согласно кивнул головой и ответил:

- В литературе очень важны мелочи. Даже незначительная деталь, поможет читателю погрузиться в атмосферу действия.

***

Повешенное на кушаке тело одного из караульных тихо раскачивалось на ветру. Из под вислых усов виднелся вывалившийся сизый язык, пугающий неестественной длинной. Поводив носом, батюшка скривился, приложив рукав к лицу.

- Бражничали они тут что ли? Дух какой-то смрадный идёт.

- Так он вона как опростался-то,- вставил Микола, указывая на мокрые шаровары Козьмы,- Все портки обмочил да обгадил, вот с того и дух.

- Что опростался я и сам вижу, а вот сивухой от него несёт, это как понимать?

- Так они вроде не хмельные были на карауле-то,- развёл руками Валько,- Я самолично проверял, за то и поручиться могу.

Тарас врал, ну а батюшка, не имея возможности проверить слова Валько хоть и недоверчиво, но всё же вынужден был согласиться.

- Одно бы дело ты проверял, а другое возле них сидел. Вонища стоит, или может то ветром надуло?

Не отнимая рукава от лица, Серафим вплотную приблизился к повешенному и, приподнявшись на носках, внимательно осмотрел труп. Дотянувшись до головы, он поводил пальцем по усам и уголкам рта. Отняв руку, задерживая дыхание, он чуть приподнял выпавший язык, а затем, немного поковырявшись во рту покойника, извлек какой-то маленький предмет, и вновь повернулся к Тарасу и его спутникам, кивая на свою ладонь.

- Хлебные крошки и кусочек дольки чеснока…, под языцем застряли. Хочешь сказать, что на том свете довечеривал?

Тарас пожал плечами и немного подумав, ответил:

- Вот думал же ещё, чтобы еды им принести, да совсем запамятовал.

- Ты запамятовал, так кто-то другой вспомнил. Видишь, как заботливо его вялиться подвесил?

- А если Гану спросить, может она что расскажет?

- Ага, спроси, спроси,- согласился Серафим, перекатывая пальцами плод,- Уже тебе-то она с удовольствием ответит, особенно когда узнает, чем в настоящее время её супружник тут занимается.

Валько в недоумении взглянул на священника, а потом перевёл взгляд на тело Козьмы и спросил:

- А чем он тут занимается?

От изумления батюшка вытаращил глаза, громко сглотнул слюну и прошипел, совершенно не обращая внимания на жуткий запах:

- Ты чего, Тарас, взаправду дурной или прикидываешься?

Он, что было сил, швырнул дольку чеснока на землю и, потрясая руками, воскликнул:

- Да этот твой караульный…. Или ты не видишь? Он, болтается с верёвкой на шее. У него во рту остатки еды, на одёже и в волосах застряла солома и куски земли, он валялся или его таскали как мешок с репой, поэтому я делаю вывод, что это убиенство. Только вот интересно, как он в петлю попал? Тут надо разбираться и я очень сомневаюсь, что сам туда залез.

- Ой!- в голос икнул Верёвка,- Ты, святой отец так мудрёно говоришь, что и я попервости не вразумею, чем ещё может заниматься повесельный, кроме как преспокойно раскачиваться вот так тудема-судема.

- А вторый кто?- просил Серафим, вытирая руки об одежду повешенного.

- А вторый Гришка Церба. Там он…. К стене его вилами прикололи, прям в горло.

- Ну и караул ты подобрал, гвардейцы как на подбор, Вороток да Церба…. Ладно, чего уж рассуждать, давай, показывай следующего…. А этого снимите что ли.

Обходя дом с другой стороны, они наткнулись на лежащую лестницу.

- Ну, вот вам и лестница,- произнёс Серафим, указывая на предмет,- Козьма-то телом щуплый да болезный, вот той злодей его без труда по лесенке и наверх. Сперва пришиб, а после затащил и повесил…. Так я думаю.

Сделав несколько шагов и оглянувшись на крестьян, батюшка остановился.

- Чего замерли-то? Сымайте убиенного!

- Так боязно, святой отец!- проблеял Верёвка,- А он точно мёртвый? А как схватит вдруг?

- С моим благословением не схватит. Лезь на лесенку, а вы двое,- он указал на остальных,- снизу принимайте.

Перекрестившись, мужички подняли лестницу, приставив её к стене дома и назначенный Верёвка, осторожно полез вверх, сжимая в руках большой нож.

Тело Григория Цербы было обнаружено сидящим на земле. Голова наклонена вперёд и упиралась подбородком в металлические прутья крестьянских вил, кои прошедши через горло несчастного, крепко пригвоздили его к стене дома.

- Эх, человече, что же ты творишь-то?- произнёс батюшка и, раскачав вилы, с трудом вытащил их из тела.

Мертвец кулем свалился на землю.

- Накройте его чем-нибудь,- добавил Серафим.

Он ещё раз огляделся вокруг и направился к входу дома колдуньи.

Внезапно тишину этого ужасного утра разорвал громкий колокольный звон. Все как один уставились в сторону села, всё ещё скрытого туманной занавесью.

- Ну всё, сейчас начнётся,- произнёс батюшка, с беспокойством ожидая появления односельчан,- Так кто поставил в караул этих болванов?

Тарас помялся, предчувствуя недоброе, и ответил:

- На вроде как получается что я виновный что ли?

- Ты что ли,- передразнил его Серафим,- И далась вам та Хима…. Ну держись, Тарас, сейчас бабы начнут с тебя веревки свивать за твои караулы.

Мужики, что стояли вокруг Тараса, не сговариваясь, отступили от него на несколько шагов, показывая свою непричастность к действиям односельчанина.

- А ну, живо отпирайте!- приказал батюшка, указывая на дверь.

Мужики повиновались. Под скрежет вытаскиваемых гвоздей, они оторвали доски запирающие двери и спешно отступили назад. Батюшка скинул коротайку, немного помялся, крепко сжал массивный крест, перекрестился и, подойдя к порогу, осторожно толкнул дверь, которая медленно открылась со страшным скрипом. В лицо священника пахнуло холодом и спёртым разнотравьем.

- Ну, делать нечего,- отрешённо вздохнул отец Серафим и неуверенно переступил порог, но тут же развернулся и, упершись руками в дверной косяк, медленно обвёл тяжёлым взглядом толпу притихших селян.

- Со мной иди,- произнёс он, указывая на Тараса,- и это…. Посветить бы чем-нибудь.

Мужики пожали плечами. Отец Серафим вздохнул и добавил:

- Ну ладно, так пойдём, коли нечем…. Вы это, оторвите пару досок вон с того окна, да ставни отворите…. Тарас, давай за мной!

Под ропот присутствующих, они скрылись в тёмном проёме сеней.

- Видать даже божья сила не помогает, коли батюшка подмоги просит,- прошептал Свирид,- Это что же такое деятся-то, люди добрые.

- Да замолчи ты уже,- грубо оборвал его Микола, освобождая оконце от приколоченных досок.

Раскрыв ставни, мужики стали пристально вглядываться в мутные стёкла, пытаясь разглядеть, что происходит внутри дома.

***

- А знаете, как начинается буря?

Слово «буря», Гоголь произнёс на затяжном вдохе.

- Ну так…, представляю конечно. Правда, никогда не придавал этому значения,- начал, было, Анненков.

- Нет, Павел Васильевич, просто представьте, просто переживите ещё раз этот момент. Случалось ли вам быть застигнутым стихией в поле?

- Нет, вся эта романтика не для меня. Я предпочитаю переживать такие коллизии за крепкими стенами дома, попивая чай, ну или пусть это будет бокал вина.

- Значит не знаете…. Ну тогда вот…. Бескрайнее, залитое утренним солнцем, поле. Птицы, стрекозы, всё это бушует красками и запахами чудесного лета, буквально райская идиллия. Что нужно ещё для вдохновения? И вот вы, ну, скажем, местный или приезжий художник - натуралист….

- Я?

- Вы, вы, Павел Васильевич, не спорьте. И вот вы, имея некоторые способности к рисовательству, приехали на пленэр, посчитав, что просто обязаны запечатлеть на холсте невероятную красоту русской природы, а она стоит того и вы этого отрицать не будете. Ведь так?

- Ну так, отрицать не буду, соглашусь в общем.

- Не в общем, дорогой. Тут без условий…. Так вот…. Кисти, краски, мольберт, нехитрая снедь из полукруга чёрного хлеба, кружка кровяной колбасы и бутыля с молоком или квасом и непременно широкополая соломенная шляпа и бант на шее…, ну всё, что необходимо для реализации своего творческого замысла разложено и ждёт руки мастера.

- Кхе…,- кашлянул, усмехаясь, Анненков,- Прям таки мастера…. Да будет вам известно, что я никогда не умел рисовать….

- Да не в умении тут дело, любезнейший. Вдохновлённый человек ощущает себя мастером, пусть и в душе, однако, не всем же дано покорять кистями мир. Но вернёмся к вам.

- Ну-ну….

- И вот вы намеренно удалились от тракта, что бы даже случайная проезжая бричка не отвлекала вас и тут….

Гоголь замер.

- И тут?- переспросил переписчик, слегка подавшись вперёд.

Рассказывая дальше, Николай Васильевич то и дело перемещался по комнате из одного края к другому, то останавливался у окна, то прижимался спиной к стене, сопровождая свой рассказ бешеной жестикуляцией рук и закатыванием глаз, меняя тон голоса от высокого до низкого, от хрипоты, до несвойственной ему звонкости.

- И тут, вы невольно замечаете, что как-то сразу умолк весь этот беспечный летний шум, его сменило какое-то ну просто необъяснимое беспокойство. Всевозможные птички, что весело чирикали то в небе, то в кустах и лесу, как-то сразу сбились в большую стаю и, сделав над полем круг, унеслись куда-то прочь. А дальше, весь окружающий мир становится похож на бальную залу после приёма. Когда гости разошлись, а челядь отправилась на покой, но остался лишь один престарелый лакей, что ходит с длинным гасильником и не торопясь гасит огромные свечи в многочисленных канделябрах. Сначала это не заметно, но вот наползает тьма. И вы, в поле, начинаете беспокойно оглядываться и тут-то, наконец, замечаете, что оттуда, из-за горизонта, на небо наползает огромная туча, постепенно закрывая Солнце. Природа замерла, потом вдохнула что было сил и вот, началось. От налетевшего ветра, сорванная соломенная шляпа покатилась по полю, а следом и лежавшее на земле полотенце…. Ну, в общем, хаос, смятение. Этакое событие неотвратимости, которое порождает вашу беззащитность. Не убежать, ни спрятаться просто невозможно и остаётся принять и склонить голову перед стихией.

- Ну, допустим,- немного помолчав, произнёс Анненков,- Но простите, а какое это имеет отношение к вашей истории?

- А отношение такое! Теперь мысленно перенеситесь в то село, о котором я вам рассказывал прежде, а вернее всего, к дому колдуньи Химы. И вы можете представить, что чувствовали мои герои, отец Серафим, Тарас и другие мужики, видя, как из утреннего тумана, с криками и стенаниями, к ним приближается толпа односельчан. Отступать было некуда, сзади были два покойника, а впереди очень неудобные вопросы, на которые нужно было отвечать.

На пороге возник Аким, приставленный к Гоголю с самого отъезда из родительского имения. Он осторожно прошёлся по комнате и поставил на стол поднос с двумя стаканами горячего дымящегося чая, и с блюдцем колотого сахара. Обхватив, Николай Васильевич с блаженством удерживал серебряный подстаканник, согревая свои ладони.

- Может надо ещё чего?- немного склонившись, спросил он.

- Любезный, прикажи человеку, пусть затопит печку,- обратился к нему Гоголь,- Что-то уж сильно зябко тут.

- Так зачем человек? Он с дуру-то надымит да навозит тут, уж позволь мне, барин, я сам справлюсь.

- Ну, будь так, будь так.

Служка быстро скрылся за дверями. Проводив его взглядом, Гоголь добавил, потирая руки:

- Я сочувствую им, уж поверьте, однако прошу и вас проникнуться пониманием. Что вы хотите, бесхитростный и довольно простой быт, скромные запросы и невероятный груз проблем, от житейских до государственных, сваленный на лапотно – тележную империю. Русский человек, он и в поле пашет и государства покоряет, а мировоззрения те же, вот я о чём, дорогой Павел Васильевич….

***

- Где? Где той изверг? Где Тарас?- кричала во весь свой зычный голос Одарка, потрясая руками,- Отправил наших мужичков на погибелю, опричник этакий, а теперь прячется!

Собравшись на гул набатного колокола, все жители села, узнав о трагедии, которая разыгралась в эту осеннюю ночь, как один устремились к дому ведьмы. Двух женщин, ставших в одно утро вдовами, заботливые односельчанки осторожно поддерживали за руки. Дети погибших шли рядом, плохо понимая, что именно произошло. Остальная ребятня с любопытством участвовала в шествии, предчувствуя интересные и вместе с тем, жуткие события, позволяя себе в голос обсуждать печальное известие о повешенном и убитом вилами, пока кто-нибудь из взрослых не успокаивал их лёгким подзатыльником. Они словно птенцы смешно вытягивали свои головы из-за фигур взрослых, стараясь побыстрее увидеть предмет своего интереса, а вместе с тем всё же опасались вырваться из общей толпы и как следует рассмотреть покойников. Увидев сельского священника, делегация замерла.

- Вот тя раз, ужо и батюшка с ыми за одно!- вторя Одарке, заголосила Проня.

- Тихо, тихо вы!- громко произнёс Серафим, выступая вперёд,- Чего орёте?

- Дык, святой отец, горе-то како!- запричитала Одарка,- Мужичков-то наших как есть побили-и-и! А всё той Тарас, он тут всем заправлял. Сам-то побоялся в караул встать, а теперя что? Остались мы без кормильцев.

- Ты-то чего голосишь? Чай не свово человека потеряла.

- Не свово, верно,- уперев руки в бока, возразила Худоба и, кивая через плечо головой в сторону толпы, добавила,- А это ты вона, им, вдовам да ребятишкам расскажи. А я промеж прочим Цербам сродственница буду хоть и дальняя и Гана мне не чужая. Проклятье на хутор свалилось, то турка губит, то стригой.

- Смотритя, покойный-то вона, на земле лежит!- донёсся один голос.

- А вот и верёвка болтается,- вторил ему другой.

Толпа загудела, оборачиваясь к углу дома.

- Где? Где?- раздались голоса,- Да глядись, где слега торчит, о то ж там и верёвка!

- Батько, а покойник настоящий?- послышался детский голос,- А можно его потрогать? Ай- а-ай!

От очередного подзатыльника из толпы вылетела детская шапка, а вслед за ней появился и её обладатель, мальчишка годов девяти, задававший вопрос про повешенного. Схватив свой убор, он мельком взглянул в сторону дома и, напялив шапку, тот час скрылся среди селян.

Понимая, что молчать дальше становится подозрительно, священник Серафим поднял руку, призывая к тишине и произнёс:

- Тихо, люди! Тихо…. В общем, так скажу вам, случилось несчастие. Загибли наши товарищи и без тёмной силы тут не обошлось. То всё Хима! Чуток бы пораньше подоспело божие наказание, так и глядишь остались бы в живых Григорий да Козьма. Упокой их души, Господь.

Толпа как один стала креститься.

- А что с ведьмой?- донеслись голоса,- Где ведьма-то?

- С ведьмой…? Померла Хима! Померла страшной смертию. Я свидетельствую о том, что покарала её божия длань, пронзила молнией, а спустившийся с небес архангел добил оную осиновым колом.

По толпе пронёсся ропот.

Батюшка повернулся боком и, указывая на дверь в дом, спросил:

- А ну, желающие есть взглянуть на тело?

В страхе селяне отступили на несколько шагов.

- Кто из вас вызовется похоронить её. Я самолично благословлю на сей поступок и буду молиться за них. Ну, кто смелый?

- Не-е-е…. Таких дурних нема,- донеслось из толпы.

- Это кто там такой умный?- зло спросил отец Серафим.- А ну выходь вперёд или за спинами брехать только можете! Зачем тогда сюда явились? Чего вам тут надобно, поглазеть собрались? Расходитесь по домам, здесь вам не вертеп и представления не будет.

Ему не ответили, но и с места не сдвинулись.

- Что, казачки, обделались?- не унимался батюшка,- То-то я смотрю, что только и горазды за бабьи подолы ховаться, где ваша доблесть?

Селяне опустили головы, стараясь не смотреть в глаза батюшки.

- Ладно, без вас управимся, однако нужно две подводы, чтобы покойников до домов развести.

Из середины толпы вышел Ефим Чоботок, среднего роста селянин и, сняв шапку, обратился к Серафиму:

- Ты не серчай на нас, святой отец, а лучше обскажи как есть. Я с покойными-то в приятелях был, а тут такое дело….

- Чего вам обсказать?- уже более примирительно произнёс Серафим,- С покойными воинами поступим по православному уставу.

- А ведьму как же?- перебил Чоботка чей-то голос из толпы,- Как с ней-то быть?

- Ну и ведьму….

- Ты что же и её хочешь отпевать?

- И её не оставлю. Всех соберём на тот свет, а там уж пускай боженька решает кого и куда.

- И не страшно тебе, святой отец?

Серафим приблизился к толпе сельчан и, прижав к себе мальчишку, стоявшего впереди всех, рядом со своими родителями ответил, поглаживая последнего по голове:

- Живые более опасны, а покуда тела вновь представленных омойте да в чистую одёжу оденьте. Денег за службу я не возьму, али не христиане мы, али не православные и поучаствуем, кто сколько может. Не боись, вдов да детишков не оставим. На том кончено. Расходитесь!

Чоботок несколько раз махнул рукой, призывая к тишине, и вновь обратился к священнику:

- Мил человек, батюшка Серафим, ты уж нас отселя не гони, позволь покуда тут побыть, вдовам пособолезновать. А как подводы придут, ну так загиблых мы погрузим, да в село и отправимся.

- Ладно, воля ваша,- согласился священник,- И то правда, позаботьтесь о покойных, а к дому Химы не приближаться и чтобы никаких вопросов. Туточа есть следоимство.

- Так нечто мы не разумеем. Следы, какие есть, надо перво на перво изучить и посля доложить коли какое лицо из уезда али волости прибудет.

Под стенания вдов и сочувствующих баб, покойников погрузили на прибывшие подводы.

- Но,- негромко прикрикнул Чоботок, хлопнув по бокам лошадёнку, запряжённую в телегу во главе скорбной процессии, покуда его голос прервал ужасающий звук.

Толпа ахнула, замерла и, не сговариваясь, повернулась в сторону источника звука. За околицей, посередине поля частично скрытого туманом, верхом на покрытом чёрной бесформенной попоной коне, восседал всадник в таких же чёрных длинных развевающихся одеждах. Голова его была покрыта капюшоном скрывающим лицо. В одной руке он держал какой-то непонятный предмет на манер длинной палки, а в другой что-то такое, похожее на охотничий рог или скрученный горн для исполнения боевых сигналов. Накладываясь на эхо, казалось, что рёв трубы не прерывался даже тогда, когда всадник набирал воздух в лёгкие, а затем снова и снова издавал этот пронзительный звук. Это только усиливало эффект. Первыми заплакали принесённые грудные младенцы. Дети постарше стали испуганно прятаться за взрослых. Неистово крестясь, селяне попятились назад.

- Господи, Всемогущий! Да это же Кучук!- раздались многочисленные голоса,- Сербский король! Это сербский король! Мы пропали! Ратуйтя! Ратуйтя!

Подняв коня на дыбы, всадник что было сил, понёсся к селу, чем привёл в неописуемое смятение жителей. Первым из свиты Тараса исчез Верёвка. Подобрав полы зипуна, он нёсся во весь дух, смешно подпрыгивая, словно бежал по огромной раскалённой сковороде, что прижигала ему пятки. В возникшей панике, остальные бросились бежать прочь, совершенно не обращая внимания на лежавших покойников и обезумевших вдов.

- Эхе-е-е,- боязливо произнёс Чоботок,- Этоть надобно бы поспешать отселева.

Он вскочил на телегу с покойником и, хлопая вожжами по спине лошади, трясясь на ухабах, припустил что было сил в сторону села. Его примеру последовал и второй возница, на подводе которого лежал Церба.

- Стойте, люди! Куда вы? С нами Бог!- кричал отец Серафим, метаясь среди бегущих людей,- Тарас! Тарас! Надо остановить их! Они же потопчут друг друга.

- Да где же их остановишь- то!- срывая голос, ответил ему Тарас, стараясь ухватить за одежды разбегавшихся мужиков,- Вона, ты гляди что деятся-то!

- Фу-у-у-у! Фу-у-у-у!- не умолкая звучал голос трубы, перемешиваясь с обезумевшими воплями селян. Всадник нёсся по полю, круто закладывая коня то в одну сторону, то в другую. Он летел какими-то непонятными зигзагами, так, словно давал возможность рассмотреть себя со всех сторон. Однако приблизившись к тракту, который опоясывал деревеньку, он круто осадил коня перед плетнём и, замахнувшись, что было сил, швырнул палку на землю на манер как кидают копья. Каким-то образом она не упала плашмя, а воткнулась. Спрятавшись за батюшку, Тарас от ужаса закрыл глаза, упираясь лбом в спину священника, крепко схватив его за одежду. Сам же отец Серафим с трудом сдерживал себя, чтобы не отступить и стоял, вытянув перед собой обе руки сжимавшие крест.

- Господи, изыди! Господи, изыди, Сатано!- не переставая повторял он, запрокинув голову вверх.

От натянутых удил, конь встал на дыбы, затем раздался громкий свист и конское ржание. После чего, под ужасающие звуки горна, всадник умчался прочь, скрывшись в тумане. Потом всё стихло.

- Господи, Иисусе!- нарушил тишину Тарас и, оглядевшись, обратился к Серафиму,- Ну, что скажешь святой отец?

- Кто это?- заикаясь, спросил отец Серафим.

- А я знаю…? А вдруг это и есть Кучук, али сам Диавол? Все по домам разбежались. Одни мы тут…. Ты да я….

Утерев рукавом лоб, священник постоял немного, словно убеждаясь, что всадник исчез, а затем произнёс, приобретая былую уверенность, и кивнул головой на брошенный предмет:

- А ну, давай-ка приблизимся. Посмотрим, что это ещё такое?

- Таки боязно,- пролепетал Тарас,- а как той конный опять наедет?

- Пошли,- перебил его священник,- с нами крёстная сила!

- Сила-то сила, а вот видишь-ка, не остановила она его!

- Иди давай,- зло проговорил Серафим, беря за рукав мужика.

Они перелезли через плетень и, осторожно подойдя к брошенному предмету, осмотрели его.

- Вона ка-а-ак,- тихо на распев произнёс батюшка.

Это была маленькая виселица с болтающейся верёвкой и петлёй на перекладине. На конце виселицы имелся конусный металлический наконечник с заклёпками, который и воткнулся в землю, но самое интересное было то, что выше была прибита дощечка с надписью углём: «Поправши мой законъ, горѣть въ Аду»

- Что это?- после паузы спросил Тарас.

- Как что, маленька виселка. Неужели не видишь?

- Это нам знак, отче! Плохой знак.

- Знак-то знак, это я и сам вижу,- священник огляделся и толкнул виселицу сапогом,- Вот что, а ну давай-ка пройдёмся до того места, где всадник появился.

Тарас замахал руками и быстро заговорил:

- Э-э-э, нет, святой отец. Уж ты как хочешь, а я туда не пойду!

- А ну делай, что велено, а то прокляну!

- Господи, да что же это такое! Нетути смертному покоя.

- Пошли давай!

Серафим вновь схватил Тараса за рукав одежды и силой потащил за собой по полю. Батюшка шёл медленно, старательно скрывая охвативший его страх, другое дело Валько. Прежняя решимость совершенно покинула его, он смешно семенил на полусогнутых ногах, двигаясь вслед за священником. Да пусть его упрекнут в трусости, но ему было очень страшно. Медленно и долго шли они, оглядывая прилегающую местность, пока, наконец, батюшка не замер на месте, указывая пальцем на землю.

- Что, что такое?- испуганно спросил Тарас, стараясь понять причину остановки.

- Это человек!

- Где?

- Вон туда смотри.

На земле, среди пожухлой травы лежала крупная лепёшка конского навоза.

- То человек сделал?- в недоумении спросил Валько, и, указывая на землю, добавил,- Так той же есть конский котях.

- Дурень ты, Тарас! Смертный это был и конь у него ему подобен. Видишь, поди как всадник-то дунул в трубу, конь и опростался.

- Ты, батюшка меня не уговаривай, хоть убей, а хоть и прокляни, а дальше этого места я не пойду. В село вернусь, а тебе надобно, ты и ходи. Как хочешь, а в этом деле я тебе не помочник. К тому же может тот котях и прежде тут находился. А может ночью кто проезжал?

- Да верно тебе говорю, с этого коня навоз, смотри, тёплый ещё.

- Да хоть бы и с этого. И что?

- А если ты думаешь, что это сам Сатана был, так разве может его конь вот так нагадить?

Удостоверившись, что кроме них двоих на поле больше никого не было, Тарас заговорил уже более уверенно:

- А чего? Приспичило животинке, вот и нагадил. Живот, да коли он заболеет, так не спрашивает, а своего освобождения требует, хоть у человека, хоть у коника.

Священник повернулся к Тарасу, обхватил своими руками его за плечи, встряхнул, как следует и произнёс:

- Послушай, а вот коли Илия на колеснице по небу едет, так я что-то не припомню, чтобы с неба конский навоз сыпался. А то иногда так громыхнёт, что не только конь, а и сам обделаешься, прости Господи. Говорю тебе, на испуг нас взять хотел и точка.

- А караул?

Лицо батюшки засветилось:

- А вот теперь я знаю кто злодей!

- Кто?- почти шёпотом спросил Тарас, открыв рот.

- Он!- воскликнул отец Серафим, указывая пальцем на навоз.

- Иш та-а-а,- протянул Тарас,- Так получается, что это он караул побил и сам сознался, коли кинул нам ту виселицу. И что всё это значит?

- Э-эй!- вдруг донеслось со стороны села,- Сюда, сюда поспешайтя!

Серафим и Тарас переглянулись, и что было сил, побежали на голос. У плетня стоял Свирид Верёвка с бледным как полотно лицом.

- Ну, чего ты тут орёшь?- задыхаясь спросил Валько.

- Так это? Ведьма-то пропала!

- Как?- в голос спросили священник и Тарас.

Верёвка сдёрнул с головы шапку и, прижав её к груди, добавил:

- Как люди побежали, и я побежал, да токи все на хутор, а я в кустах схоронился, а посля-то вернулся, как той на коне уехал. Хоть и боязно, а жутко интересно было на ведьму-то взглянуть. Как её архангел-то того, значит вбил. Я, знатца в дом, а там никого.

Услышав такое известие, отец Серафим схватил одной рукой Верёвку за затылок, а другой закрыл ему ладонью рот.

- Тихо, Свирид! Тихо ты…. Тут такое дело. Про ведьму молчи. Понял?

- Хм-м,- вырвалось из-под ладони, и Верёвка часто заморгал глазами.

Мужичок согласно закивал головой. Батюшка огляделся, а потом, взглянув на Тараса, добавил:

- Как тот на коне уехал, так мы с Тарасом ведьму-то в другое место и переложили, а посля вот следы изучали на поле. Так что не до ведьмы нам пока. Так, Тарас?

- Угу,- в недоумении ответил Тарас, поражаясь откровенному вранью батюшки.

Серафим не торопясь отнял свою ладонь от лица Свирида.

- А куды ж вы её переложили-то?- тут же заговорил Верёвка, утирая рот.

Батюшка заскрежетал зубами и от злости скривил рот, однако, надо было отвечать на вопрос.

- Так в погребе она, в погребе…. Да! А ты разве не знал, что покойников потребно держать в холоде? А там, значит, самое подходящее место.

- А-а-а,- протянул Верёвка, и последние следы страха исчезли с его лица, однако мелькнувшая тень сомнения породила следующий вопрос,

- А она не вылезет?

- Свирид, Хима умерла, она мёртвая, но ты помни, о чём я тебя попросил. Никому ни единого слова, так спокойнее будет. Тебе понятно? А не то прокляну!

- Всё сполню как потребно, святой отче,- заговорил Верёвка, целуя кисть Серафиму,- А я уж подумал….

- Ну, вот и славно. Давай в село, а у нас тут ещё кое-какое дельце есть.

Верёвка кивнул головой и, меняя шаг на бег, отправился было по тракту в деревню, но громкий окрик Серафима остановил его:

- Стой, Свирид!

- А?- Верёвка оглянулся и замер на месте,- Чего ещё? Моё слово, я никому, сделаю всё как велено, батюшка!

- Ты вот что,- начал священник, быстро приближаясь к крестьянину,- Скажи- ка мне, у тебя есть гроб?

- Гроб?- переспросил Свирид, почёсывая затылок,- Ну так конечно имеется, всё как положено по православному.

- Одолжи его мне….

Верёвка от изумления разинул рот.

- Ну не мне, как мне. Мы в нём Химу похороним.

Немного помолчав, Свирид вдруг вскинул вверх палец и произнёс:

- Так, святой отец, у меня же два гроба. Один, батька мой для себя сделал, а когда на Сечи был, так их струг и потонул, там, где Хортица остров. Сгинул в общем, вот гроб и остался, а батька как и не было. Плохо православному без пристанища-то, ой как не можлива так.

- Ну в общем так,- сказал Серафим,- ты уж там сам разберись с гробами и немедля нам сюда один доставь. А по батьку твоему, я заупокойную свечку поставлю и помолюсь за воина, за храброго казака Верёвку Анисима.

- Благодарствую тебе, святой отче,- запричитал Свирид и тут же спросил,- А сколь денег возьмёшь?

- Ну, ступай, ступай уже, Ничего не возьму. Время дорого. Ждём тебя тут, да ещё прихвати с собой троих мужичков, чтобы скорийше вырыть могилу.

- Так я живенько! Быстро обернусь, и мужичков приведу….

- Да иди уже,- в нетерпении воскликнул молчавший до этого Тарас, замахав руками.

Верёвка убежал.

Вытирая ладони одна об другую, батюшка сказал, глядя в след удаляющегося селянина:

- Ну вот так-то. Той Верёвка меня со страху всего обслюнил.

- Видал?- махнул головой Валько,- Как стригой наехал, так того Верёвку первого с места сдуло. Если бы он через это поле побежал, то я бы решил, что это с него те конячьи говны сыпались. К тому, это ж первое трепло на хуторе. Сдаётся мне, что это его рук дело, он по хутору раззвонил про убиенных.

- Ничего. Побоится проклятия, чтобы рассказывать.

- Ты, святой отец что-то на проклятья скор, как я посмотрю.

- А как ты хотел? Смута начнётся. Иначе нельзя.

В повисшей паузе всё же металось что-то такое необъяснимое, какое-то безответное известие, возникшее, практически на пустом месте, волнующее событие. Но даже при всей своей важности, вот в этот самый момент, оно куда-то улетучилось, забылось и давало о себе знать в их головах какой-то слишком уж назойливой свербинкой. Так и стояли Серафим и Тарас, мучительно вспоминая, о чём этаком важном их известил Верёвка.

- А!- вдруг встрепенулся Валько

***

.

Николай Васильевич поднялся со своего места и, потирая руки, прошёлся по комнате. Едва заметная ухмылка озарила его лицо. Осторожно ступая по полу, он вновь приблизился к стулу и очень медленно опустился на него, расположив ладони полусогнутых рук перед собой, так, словно держал большую чашу с кипятком, боясь её расплескать.

Посидев немного, Гоголь вдруг громко хлопнул ладонями по коленям и, откинувшись на спинку стула, шёпотом произнёс, подняв вверх палец:

- Он вспомнил!

- Кто?- переспросил в недоумении Анненков.

Лицо писателя сияло. Прищуренные глаза с характерными «гусиными лапками» по краям, сверкали озорным блеском как у шкодного семинариста, замыслившего какую-нибудь каверзу против своих товарищей.

- Валь-ко!- намеренно деля фамилию на два слога, произнёс он.

- И что же?

- Он вспомнил, что им сообщил Верёвка!

Гоголь светился.

- Думаю, что он испытал то же самое, что и великий Архимед, когда погрузившись в ванную с водой, воскликнул: «Эврика»! Такое с любым человеком может произойти и мои мужички не исключение. Пусть это даже что-то такое, важное или опасное, и мучение более от того, что вспомнить не можешь, а как вспомнишь, так даже от самого печального известия становится легче. Уже наперёд размышляешь, как следует поступить, как отвратить опасность.

***

- Постой! Так, а где ведьма-то?

Они переглянулись и быстро, перемахнув через плетень, буквально ворвались в дом Химы. Кровать, где, по словам Серафима, ведьма приняла божью кару, была пуста.

- А ты её видел, когда мы прежде в дому были?- тяжело дыша от волнения, спросил Серафим.

- Ну как, вроде видел,- пожал плечами Тарас,- лежало там что-то на кровати. Темно было, к тому же я ж у порога стоял. А потом эти пришли за покойниками.

Священник сжал кулаки и беспокойно заходил по дому.

- Э-э-эха-а-а…. Ну вот и я видел что-то на кровати. Тоже не успел толком рассмотреть,- он указал пальцем на окно и добавил,- Но для всех, она умерла. Смотри, не проболтайся.

- Моё слово верное…. Для всех-то умерла, а для нас?

- А для нас? Я пока не могу сказать, куда она подевалась, но мы всё равно её похороним, с телом или без тела.

- А как она возьмёт, да объявится?

- А коли так, тогда я объявлю её самозванкой, только лучше бы ей этого не делать.

- Как это самозванкой? А коли лик будет Химы?

- А я скажу, что она вселилась в нашу умершую Химу, вот так! В Европе её давно уже сожгли бы на костре или утопили в реке, а есть случаи, что даже закапывают живьем в землю.

- Ну, в Европе там у них свои законы. А нам-то что делать? Ведьмы нет, как будем хоронить-то?

- А так и будем,- ответил Серафим, заглядывая за холщёвые занавески на печи,- Створим с одёжи куклу, и по обычаю положим её спиной вверх, да наложим камней. Так ведьм хоронят.

- А зачем так?

Батюшка осторожно отодвинул металлическую заслонку печи, заглянул туда, проведя пальцем по саже на стенках и, присаживаясь на скрипнувшую скамью, ответил:

- А вот захочет ведьма выйти из могилы и будет карабкаться вперёд конечно. А коли она в гробу будет располагаться животом вниз, как раз и попадёт в преисподнюю, к своему тёмновельможному пану, самому Диаволу.

- Да ну!

- Вот тебе да ну и выйдет, что вроде как есть гроб и человек в ём покоится.

- А вдруг обман заметят?

- Не заметят, испугаются,- сказал Серафим, поднимаясь с места,- Ведьма же, а народ у нас тёмный, но это для его же блага наша ложь. Так что время терять не будем, давай быстро соберём одёжу какая есть, а то скоро мужики явятся. И вообще, что ты пристал ко мне со своими вопросами?

Они стали обыскивать дом, заглядывая в каждый уголок, и уж тем более не остался без внимания большой сундук.

- Ничего не понимаю, одни кошули да сорочки,- произнёс Тарас, вываливая крестьянское барахло,- А где же верхняя одёжа-то? Ни шубейки, ни обуток….

Серафим глянул на пустую стену с вколоченными гвоздями возле входной двери, где обычно развешивали верхнюю одежду, а затем перевёл взгляд под лавку возле печи, где сушили обувь.

- Основательно она собралась, словно в поход, а не на тот свет,- произнёс он, хлопнув ладонями по коленкам,- Так скажу, провела нас Хима.

- Это ж надо та-а-ак,- протянул Тарас.

- И подельник у неё был, вот той конный. Самой-то ей не справиться было.

Батюшка ещё раз прошёлся по дому, зачем-то посмотрел в каждое из окон и громко вздохнув, добавил:

- Ну да делать нечего. Из цього тряпья сделаем куклу, а дальше как решили.

Он быстро скрылся в сенях, но вскоре вернулся, держа в руках несколько довольно больших поленьев и средних размеров тыкву.

- Вот,- произнёс Серафим, сваливая на пол предметы,- надо всё это обмотать и получится тело, а тыква за голову сойдёт, а где шея, там следует обвязать верёвкой.

- Глянь-ка, пониток, вона, цельный отрез,- сказал Тарас, вытаскивая рулон материи со дна сундука,- А может, я его себе заберу?

- Заматывай давай… Себе он заберёт…. Заберёшь, так разные хвори могут на тебя найтить.

- Ох, ты ж, Господи и то верно. Мати ж- ети- того порося!

Серафим нахмурился и сказал:

- Ты бы хоть при мне не выражался так скверной.

- А чего я?- потупив взор, забурчал под нос Тарас.

Из поленьев и тыквы, он с упорством начал мастерить «тело» Химы, приговаривая себе под нос:

- Как врать, так батюшке можно, а мне уже и слова не скажи. Ну да, как же, где я, а где батюшка. Да после таких переживаний тут ещё не так заголосишь.

С улицы послышалось конское ржание и голоса людей.

- Эх, не успели,- кряхтя, произнёс Валько, спешно обворачивая материей дрова и тыкву и поглядывая то на окна, то на дверь,- Доиграемся мы с теми куклами…. Святой отец, ты бы дверь притворил чем-нибудь, что ли! Не ровён час заскочит кто….

- Не трусись, сюда они не зайдут,- произнёс Серафим, задёргивая занавески,- Вона, словно гуси шеи повытягловали, смирно сидят, аднакось, заходить боятся.

Он ещё раз осмотрел дом и зачем-то проверил, как вбит каждый из четырёх гвоздей у двери и, направившись к выходу, добавил обернувшись:

- А куклу- то на кровать положи, да одеялом накрой и давай за мной, гроб заберём, здесь нам помощники без надобности. Ты сам справишься. А я, покуда место для могилы назначу, пусть отправляются рыть и смотри, чтобы Верёвка сюда не заскочил. Его любопытство сильнее всех страхов будет.

***

Он вдруг замолчал, застыв в кресле, и лишь указательным пальцем долго водил по кончику длинного носа.

Пауза несколько затягивалась.

- А что с домом, поди сожгли?

- А…?- Гоголь вздрогнул, словно вопрос Анненкова вывел его из забытья,- А…, дом…. Да нет, дом оставили, охотников не нашлось. Наверно побоялись.

- Странно, обычно решительность селян толкала их на жестокие поступки. А тут…. Хотя думаю, могли бы и сжечь, хоть с ведьмой, хоть без ведьмы. Значит, не тронули жилище? С пустого-то какой толк.

Николай Васильевич отрицательно покачал головой и после добавил:

- У-у-у…. И что с того, что дом пустый стоял. Страх быстро отрезвил желающих до расправы. Дом обходили стороной. Туда днём, не то что заходить, а подходить опасались, чего уж про ночь-то говорить. Он пугал даже при солнечном свете оставаясь этаким мрачным строением в окружении сгоревших остовов. И вот, в один из снежно - слякотных промозглых вечеров кто-то из селян вдруг заприметил стелящийся из печной трубы дым. Однако страх оказался сильнее любопытства. Никто не решился даже подойти к дому, не говоря уже о том, чтобы познакомиться с новыми обитателями.

- Так уж и никто?

- Никто,- согласился Николай Васильевич,- Покуда не явилась к батюшке делегация и настояла на том, чтобы он сам, вооружившись божьей силой, отправился и разузнал, кто же там поселился. Отец Серафим ждал их и вот они пришли.

Он посидел немного, а затем, разведя руки в стороны продолжил:

- И вот, сначала запершись в своей хате, а по- прошествии дня, вооружившись «божьей силой» в виде молитвослова и топора, засунутого за кушак, накинув овечий тулуп, отец Серафим, так же прихватив с собой конскую торбу, отправился к этому страшному дому.

***

Подойдя, священник несколько раз поднимал руку, чтобы постучать в дверь и наконец, решился. Сначала ему не ответили, затем послышались какие-то шорохи, потом что-то громко упало на пол. Отчётливо были слышны сдавленные голоса и наконец, со страшным скрипом дверь приоткрылась. Что-либо разглядеть в темноте сеней было сложно, однако отец Серафим явно ощутил на себе пристальный, буквально сверлящий взгляд.

- Кхе- кхе,- зачем-то негромко кашлянул в кулак священник.

Дверь с шумом захлопнулась. Он вновь собрался постучать, но вдруг где-то за спиной, в стороне села как по команде жутко завыли несколько собак, от чего батюшка даже вздрогнул и отступил.

- Чего тебе, святой отец? Чего тебе надобно?- донеслось изнутри.

- Так это…,- Серафим нерешительно оглянулся, и окончательно убедившись, что у дома он совершенно один, продолжил,- Наше общество желает знать, кто вы такие и откуда явились?

- Кровь на тебе и на всём вашем обществе! Ничего я тебе не скажу. Ступай откуда пришёл. Лучше по-хорошему!

***

- Да вроде бы и история-то так себе, однако, молва увешает её такими подробностями, что поневоле задумаешься о тёмных силах, что они не где-то там далеко, а вот, совсем рядом…. За спиной…. Холодом дышат тебе в затылок, а оглянуться страшно….

Анненков усмехнулся и немного подумав, возразил:- Современная наука отвергает….

- Стойте!- взмахнул руками Николай Васильевич,- Остановитесь!

Он вдруг как-то сразу сгорбился и замер, наклонившись над столом, вытянув руку в сторону переписчика. Длинные волосы закрыли его лицо, оставляя открытым нос писателя.

- Но современная наука не отвергает Сатану,- хриплым шепотом произнёс он.

Метнувшись от стола к стене, он опёрся на неё спиной и, указывая в окно скрюченным пальцем, прошептал:

- Вы слышите?

Анненков открыл рот и спустя несколько секунд, двинув кадыком, так же шёпотом спросил:

- А что там?

Он даже привстал немного со своего места, внимательно прислушиваясь к уличным звукам.

Гоголь осторожно посмотрел на улицу и, поправив сползший плед, произнёс, совершенно обыденным голосом:

- Нельзя отрицать очевидного, мой друг, даже ссылаясь на богословов.

Павел Васильевич громко выдохнул и, усаживаясь на своё место, произнёс, утирая платком лоб и шею:

- Вам идёт ваша набожность, однако может не стоит так уж слепо принимать всё на веру.

- Скажите, а кто из учёных мужей попытался опровергнуть существование Дьявола? Назовите мне хотя бы имя?

Анненков пожал плечами, мучительно перебирая в памяти имена и события.

Гоголь подождал и победным тоном произнёс:

- Нет, дорогой Павел Васильевич, не назовёте, потому что таких нет, и быть не может…. Инферно!

- Красивое слово. А что это значит?

- Я люблю Италию, До этого года, я каждую зиму проводил в Риме…. Как никогда, особенно сейчас мне не хватает итальянского солнца и того местного климата и трубадуры распевают свои кантиленки на фоне тёплого моря.

- Николай Васильевич,- окликнул Анненков Гоголя.

- Это с итальянского - преисподняя. Инферно в подсознании любого человека, без всякой разницы к какому народу или вере принадлежит человек и богословы тут вовсе не при чём. Тут одними проповедями не обойтись. Неотвратимость наказания за земные грехи овладевает сознанием вне зависимости от степени набожности. И я так думаю, да коли пригубил человек в пост водки после баньки, так это одно, а вот за содеянный смертный грех и не покаяние, прямой путь в Инферно. Красивое слово, тут совершенно с вами соглашусь, собственно как и сам язык. Однако душа грешника вряд ли будет наслаждаться тем местом, которое означает это благозвучное, для русского уха, понятие. И вот о чём я подумал, дай русскому человеку это инферно, и он обязательно перековеркает его и сделает это неосознанно, для более удобного произношения. Но, скорее всего, забудет тут же, не желая обременять себя иностранными понятиями.

- Так, а с батюшкой-то что?

- С батюшкой? Следил за ним тот самый Верёвка, а после рассказывал, что Серафим несколько раз взмахнул рукой, от чего родился огонь и вдруг, распахнулась настежь дверь, а за ней никакого жилища и нет. Пропасть там и языки пламени вырываются наружу. И занялся дом, а из пламени был слышен жуткий смех. И вдруг, словно с небес, из дыма появился тот самый всадник. Всё это перепугало Верёвку, да так, что страх пересилил его любопытство и он, подхватив полы зипуна, бросился бежать прочь. Ворвался в свою хату, заслонку вытащил и прямиком через загнетку в горнило, чтобы спрятаться, но перепуганные домочадцы не позволили ему это сделать, за ноги выволокли, чтобы не застрял там, так он потом забрался в огромный сундук и сидел до следующего вечера.

Дом Химы сгорел, а батюшка пропал. Через три дня нашли его в поле. Ходил босый на манер юродивого Георгия Шенкурского и в рваной одёже, а лицо обожжено и борода и волосы. Сказали, что умом тронулся и частично речи лишился. Селяне обогрели его, да хотели в баньке попарить, но он воспротивился и мыть себя не давал и одежд не носил кроме посконной рубахи да рваной рясы. А бывало, сядет он на порожке своей хаты, возьмёт чугунок, зажмёт промеж коленей, да и стукает по нему прутиком. Тук-тук, тук-тук…. Или, вдруг на землю повалится, да слушает ухом что там и всё бормочет про себя что-то….

Было такое несколько раз, что мальчишки с хутора, видя отсутствие взрослых, стали кидать в Серафима камешки, на что он лишь причитал: «За что вы обижаете меня?». А попадание в чугунок, который почему-то, так тщательно оберегал Серафим, вообще вызывало бурный восторг. Но, один из мальцов, всё же был схвачен и жестоко отодран за уши….

С волости приезжало церковное начальство, и хотело забрать его в монастырь, но местные упросили оставить блаженного на своё попечение. Какой с него спрос, а разумением словно малое дитя. Теперь вот на хуторе и письмо написать некому или какое другое прошение.

- Кто же, всё таки спалил дом?

- Поговаривали, что возможно и сам батюшка, если верить сбивчивому рассказу Свирида, которому то тёмные всадники мерещатся, то черти. Да только теперь уж про то не дознаться. Вот, во искупление такого греха и решился Серафим на юродство, других объяснений всё равно нет.

***

Растопленный камин заполнил комнату теплом. Приятный свет от зажжённых свечей освещал лишь стол и сидевших друг против друга собеседников, всё остальное неприглядное убранство трактирного номера скрыла темнота наступающих вечерних сумерек. А в это время непогода за окном звонко стучала по стёклам застывшими колючими снежинками.

- Ну вот, на этом, пожалуй, можно было бы и закончить,- произнёс Гоголь.

Он сидел сгорбившись, сцепив перед собой ладони и раскачивался то вперёд то назад.

- Мне очень жаль, что я заставил вас приехать. Вы потратили много времени впустую и в том только моя вина. Надеюсь, что вы меня простите.

Анненков долго молчал, пристально уставившись на Николая Васильевича. Он даже поймал себя на мысли, что неосознанно открыл от удивления рот. Столь резкая смена настроения и услышанные слова повергли его в смятение.

Наконец, негромко откашлявшись в кулак, неуверенно произнёс:

- Хм…. Времени? Впустую? Вы меня простите…. Всё это конечно интересно, вы замечательный рассказчик и уж поверьте, это не лесть вам, и ваши герои нашли своё пристанище в литературе. А вот Серафима мне жаль….

Гоголь не ответил.

Стараясь не отпускать тему разговора, переписчик продолжил:

- Я никогда не задавался целью найти истоки написания произведений про гробы, колдунов и чертей, но тут вы меня заинтересовали…. Поверьте, я говорю искренне. Однако, поймите меня правильно, но мне кажется, что я был приглашён не для того чтобы послушать эти истории. А теперь вы хотите сказать, я приехал зря?

- Всё верно и мне очень жаль,- с какой-то плохо скрываемой горечью, повторил писатель,- Всё так….

- Однако в вашем настроении я угадываю некую печаль. Зная вас, я уверен, что вы бы не стали безосновательно держать меня в неведении столь долгое время.

- Вы правы, Павел Васильевич. Я пригласил вас, но потом, когда по моим расчётам вы были уже в пути, у меня просто не было возможности сообщить вам, что дело, по которому я хотел с вами встретиться, перестало быть делом.

- Вот как?

- Точнее сказать, дело осталось, но возникли непреодолимые сомнения в правильности моего решения.

- Ну, хорошо, допустим. Тогда какое же я имею касательство к вашему делу?

- Второй том поэмы готов.

- «Мёртвые души»?- с неподдельным восхищением произнёс Анненков, и его рука самопроизвольно потянулась к письменному прибору.

- Нет, нет, нет,- отчаянно заговорил Гоголь,- Вернее сказать я думал, что готов. И даже если взглянуть на него, то для любого может показаться, что перед ним законченное сочинение, с соблюдением всех правил и законов литературного жанра….

- Ну так я готов и совершенно не чувствую усталости, хотя путь был не близкий….

Откинув назад ниспадавшие волосы, Николай Васильевич медленно сложил руки на груди и произнёс:

- Закончено для всех…. Но не для меня, дорогой Павел Васильевич…. Так что писать начисто мы сегодня не будем?

- Ну, сегодня нет, тогда вечером можно поужинать, бутылочка вина будет очень кстати, а вот завтра….

- И завтра не будем,- не меняя позы, ответил Гоголь,- Я выплачу вам компенсацию за беспокойство, дорогой друг и вы отправитесь домой. Сидеть в этой глуши нет ни малейшего смысла.

- Однако то место, где мы работали над первым томом, мало отличается от этого.

- Решение принято! Мне очень жаль, но моё правило «Либо писать хорошо, либо не писать вовсе».

- И что же вам не нравится?

- Эх, да кабы я знал….

Он вновь поднялся со своего места пройдясь по комнате, и стал внимательно рассматривать, как ежась от холодного ветра, трактирщик расплачивался с какой-то женщиной, держащей в руках большую корзину, очевидно, это была молошница.

- Да кабы знал, так исправил бы тот час, однако тут я не получил морального satisfaction. Вроде и мой герой, это готовый образ, пускай его во все тяжкие, крути, верти сообразно устоявшемуся характеру и приобретённым навыкам поведения в свете. Мой Чичиков, он умеет себя подать, этакий душка компании, отражение собеседника в зеркале счастья. Любой, кто поговорит с ним, даже пребывая в скверном настроении, найдёт понимание и искреннее участие. И он не изменился, разве что ещё более поднаторел в обольщении, сопротивлении унынию, противостоянию любым жизненным невзгодам, даже отправившись за Урал, в Сибирь.

- В Сибирь?

- Да, именно в Сибирь…!

Это был другой Гоголь. Разительная смена настроения не осталась незамеченной. Глаза вновь заблестели живыми искорками.

- … и заметьте, по своей воле. Подальше от разгульных Ноздрёвых и слишком уж прозорливых Собакевичей, таки имея на руках заветную ревизскую сказку о владении состоятельным количеством крепостных душ, приобретённых якобы на вывод в какую-то херсонскую глушь. Да никто и проверять не подумает…. Да с такими документами, да сдобрить сахарную наружность недурным ладеколоном, так прямой путь прям к местному генерал-губернатору. А после, да на приём, галантно так лабзнуть какой-нибудь даме ручку под parlez-engager, шаркнуть ножкой, слегка поклониться кому следует, будь то почтмейстер или прокурор…. А каждый по чину сочтёт такие поклоны или уважительством или снисхождением. И чтобы непременно, на сияющем лице глаза излучали некоторую грусть. Этакий отшельник, самовольно покинувший высший свет столиц, словно монах, обрёкший себя на странствия, на схимну. И его примут, и не сомневайтесь, и это будет успех. Да и чему тут удивляться? Тут он мастер и таково наше общество.

- А как-таки прознают?

-Не прознают…. Сибирь, это вам не Европа, где слухи распространяются со скоростью вестового или почтовой оказии. Тысячи вёрст пустоты, бесконечности. И нет у тамошних дамочек ни тётки из Калуги или свояченицы из Ярославля, способных своими языками и домыслами, сваять из драки прачек фарс или трагедию, да ещё и с любовным подтекстом, да с подгулявшим гусарским офицером.

- Ну, допустим…. А дальше?

- А дальше? А дальше приятельские отношения с местными небожителями и как итог, общественное положение, выгодная протекция и на первое время, доходное место в отдельном кабинете какого-нибудь департамента с портретом самого императора, с полномочиями,- он поднял палец вверх,- да о ста рублях дохода.

- Так уж и о ста рублях?

- О ста, о ста, Павел Васильевич. А уж превратить их в тыщу для Павла Ивановича дело нехитрое. На первое время найдёт в учреждении с десяток этаких Ляпкиных-Тяпкиных, да поспособствует в прибавлении им по осьмидесяти копеек к жалованью, а потом те же копейки во мзду-то и стребует. А коли найдёт оплошность, да не одну и как есть стребует, да так обделает, что тот Ляпкин-Тяпкин почтёт за счастье поднести деньги благодетелю, дабы не лишиться своего места за конторкой. А там, глядишь, кто из чиновников наперёд угодлив да понятлив, так он уже и в столоначальниках, коли будет исполнительным в делах, а особенно в почтении высших чинов. Опять же и мой Чичиков для всех предстаёт добрым радетелем за дело, которое ему поручили. И заметьте, ему предложили, или даже попросили…. А он, из чрезвычайной любезности согласился. Ну а дальше, глядишь, подвернётся какая-нибудь мануфактурка, которая так же будет со всей любезностью и почтением предложена моему Павлу Ивановичу и снова он милостью своей согласится порадеть за государственное дело и непременно примет под своё руководство, имея в запасе уже готовый план действий. Так что только в Сибирь, непаханое поле, девственный лист для его делишек. Народ там простой и зажиточный, войнами да смутами не избалованный.

- Пишем!- восторженно произнёс Анненков,- Пишем, и думать нечего! Ну же, Николай Васильевич!

- Нет! Всё решено,- оборвал Гоголь собеседника,- Вот что, Павел Васильевич, вы спуститесь в трактир, а он, я вам сообщу, весьма не дурён и поужинайте там, а после слуга отведёт вас в ваш номер. Простите меня великодушно, но мне что-то нездоровится.

Анненков стал неторопливо собирать разложенные на столе приборы, иногда искоса посматривая на замершего в кресле Гоголя. Затем одевшись, он взял со стола саквояж и намеренно громко вздохнув, направился к выходу.

- Павел Васильевич, возьмите вот это,- писатель протянул секретарю «скрутку» из ассигнаций,- Берите и без стеснений.

Приняв деньги, Анненков вновь направился к выходу и, обернувшись на пороге, произнёс:

- Ну что же, прощайте. Однако я надеюсь, что ночь изменит ваше решение.

***

В наступившее слякотное и промозглое утро они расстались. Кутаясь в походную шинель подбитую мехом, Анненков оглянулся на окно второго этажа трактира, за мутными стёклами которого едва угадывался силуэт писателя. Где-то он ещё надеялся, что его окликнут, но его не окликнули, не пригласили вернуться. Секунды, способные всё изменить таяли, как сыпавшийся с неба снег. Экипаж тронулся, и Павел Васильевич ещё долго смотрел на удаляющийся постоялый двор, покуда строение полностью не скрылось из виду в снежной пелене. Осознав тщетность своих надежд, он глубоко вздохнул и решительно поднял кожаный верх брички.

- Вот теперь точно уж всё. Он не изменит своего решения, а если даже и изменит, то не сейчас и не сегодня,- горестно подумал Анненков, для чего-то поближе придвинув к себе саквояж с письменным прибором.

А снег падал и падал, беспощадно засыпая следы экипажа. Словно и не было вчерашнего дня, как не было и известия о втором томе поэмы, а с ней и удивительной истории из жизни малороссийских селян. Ничего не было и никого не было.

А меж тем, в номере Гоголя царило оживление. Он стоял у окна, сложив руки на груди, и наблюдал за тремя мужчинами, по-хозяйски расположившимися в комнате. Один из них занял место на стуле, второй на диване, а третий в неглубоком кресле, где ещё совсем недавно сидел переписчик. Если судить по выражениям лиц, то они были похожи на судей, которые ведут судебное следствие над человеком, стоявшим опершись на секретер.

- Ну тес-с-с, а теперь доволен?- спросил Павел Иванович Глечик, раскачиваясь на скрипящем стуле,- А ведь мы предупреждали о фатальной ошибке. Зачем надо было так поступать?

- Да как всегда, всё сам и испортил. Поразительная способность к самобичеванию,- поддержал Григорий Петрович Янов, который сидел в кресле за столом.

Он усердно пытался отодрать ногтем кусочек облезлого лака на подлокотнике, и со стороны казалось, что был настолько увлечён своим делом, что даже отдалённо не напоминал собеседника. И произнёс он как-то больше самому себе, не поднимая головы, однако громко и отчётливо.

Вообще, начинающаяся беседа сразу приобрела тон дисциплинарного собрания учителей гимназии, на которое был вызван нерадивый гимназист. И прежде чем получить несколько ударов розгами и быть отодранным за уши, должно произойти следствие, где учителями различных дисциплин с удовольствием озвучивались всевозможные проступки «обвиняемого», который стоял, понурив голову, однако искоса посматривая на «судейскую коллегию», словно запоминая, кто и что говорит. Его «грехи» росли как снежный ком, однако край терпения лопнул, когда этот шельмец возьми, да макни в чернила ручку пера, которым пользовался учитель словесности. Надо сказать, что этот самый словесник имел привычку водить злосчастной ручкой по своей лысине, как раз в то время, когда появившись в классе и пристально посмотрев в журнал, затем усаживался в кресло, сопровождая выбор «жертвы» жуткими для всего класса словами: «А сейчас, к доске пойдёт…. К доске пойдёт….» Он интуитивно брал в руку перо и начинал водить то по голове, то по уху. Все ученики знали эту привычку учителя. И что же, изрисовав почтенное безволосое место жуткими чернильными линиями, он стал причиной всеобщей насмешки, не только учеников, а и некоторых своих коллег, которую, ну никак не мог пережить. Обнаружив конфуз, учитель вышел из класса, однако вскоре появился в сопровождении директора и учительского инспектора. Первый опрос «злодея» не выявил, однако к следующему уроку имя стало известно. Не вдаваясь в подробности можно угадать, что на все времена и обвиняемые и обвинители были, есть и будут. В любом возрасте, в любой ипостаси и в любом обществе. За такую выходку ушами уж не отделаешься. Так что прямой путь на экзекуцию…. Розги, господа. Розги….

- Я бы сказал больше, к самоотречению….

Донёсся до Николая Васильевича голос Глечика.

Он перестал раскачиваться на скрипучем колченогом стуле и теперь сидел вполоборота, громко барабаня пальцами по столу.

- Стало быть, человек бросил дела, трясся по нашим дорогам э-э-э…

- 200 вёрст,- уточнил господин Алов, расположившийся на диване.

Сопровождая своё уточнение, он чуть подался вперёд и погрозил вздёрнутым вверх пальцем.

- Спасибо, коллега,- слегка поклонившись, ответил Павел Иванович,- Да, господа, 400 вёрст…. Это туда и обратно если посчитать. Это вам не в лавку съездить….

- Да! И не по набережной прогуляться с барышней!

- Ай- ай,- вскрикнул Янов и тут же впился зубами в палец, стараясь вытащить попавшую под ноготь занозу.

Гоголь, Глечик и Алов уставились на своего собеседника.

Подув на палец, он, как ни в чём не бывало, продолжил:

- И всё для того, чтобы послушать про оборотней, висельников, посочувствовать сумасшедшему батюшке, попить чайку и отправиться обратно.

- М-да уж, захудалое местечко вы выбрали,- в сердцах воскликнул Алов, при этом хлопнув ладонями по тряпочной обшивке дивана подняв небольшое облачко пыли,- Однако рёбрышки и уха великолепны. Знать повар недурён.

- Да подождите вы с местечком,- замахал рукой Павел Петрович,- Мы уж привыкли…. Трактир, он и в Европе…, таверна. А про новые похождения Чичикова? Стыдно должно быть, любезнейший. Стыдно….

Гоголь с улыбкой наблюдал за своими собеседниками, не перебивая их.

- Вы молчите?- не унимался Владимир Васильевич.

Он лишь кивнул головой.

- Так парируйте. Докажите, что мы заблуждаемся в своих выводах. Опровергайте наши предположения.

- Зачем?- наконец произнёс Николай Васильевич.

- То есть как это зачем? Значит, мы правы?

- Нет.

- Тогда что же?

- Не хочу.

- Гордыня, величие…. Вы знаете себе цену…. «Мёртвые души»? Второй том…. Может всё же послать за господином переписчиком? Его вернут, пока это ещё возможно. Да на первой же станции он получит от вас известие. Я всё сделаю,- выдохнул Алов.

- Нет, господа. Решение принято и по-другому не поступлю.

- А не боитесь остаться не понятым? Потомки не простят вам.

- Да он сожжёт его!- подвёл итог Глечик,- Как есть сожжёт! Такое уже было.

- Холодно,- произнёс писатель, растирая ладонями предплечья.

- Так может чайку?- воскликнул Янов, хлопнув в ладони,- С травками…. А? Тимьян, мята…. Ну?

В этот момент в дверь постучали. Оглядев своих собеседников, Гоголь не торопясь направился открывать. Приблизившись к двери, он, вдруг явно услышал громкий хлопок за спиной, от чего замер на месте, но тут же обернулся на звук. Каким-то чудесным образом в печи вновь весело загудело пламя. Невидимое облако тепла приятно окатило лицо Гоголя, отбросив волосы назад.

- Открывайте, Николай Васильевич, вас же ждут,- сказал Янов, указывая рукой на дверь.

- Да, чего зря человека у порога держать, коли явился по делу,- согласился Глечик.

На пороге, с подносом и совершенно без всякого выражения на лице стоял… Алов. На плече у него болталась большая связка баранок. С умением халдея, он ловко обошёл Гоголя и поставил принесённое на стол.

- Вот…. Прошу, господа,- произнёс Владимир Васильевич, указывая на стаканы с дымящимся напитком,- Я так подумал, ну чего людей беспокоить. И то, покуда они там лоб почешут, да потянутся, так я быстрее сам справлюсь.

Комнату наполнил мятный вкус чая, разлитого из огромного заварника. Все, кроме Гоголя, как ни в чём не бывало, принялись потягивать горячий напиток маленькими глотками.

- Николай Васильевич, так присоединяйтесь. Что же вы оторопели-то? А вот в вазочке медок,- предложил Глечик со злой иронией в голосе.

Произнося, он как-то недобро посматривал на Алова и явно хотел, чтобы Алов это увидел.

- Вы человек хворый, болезненный, так вам в самый раз медок-то и баранки…. Так что без стеснений. Так ведь, господин Алов? Обратите внимание, господа, какой у нас заботливый друг….

Не проронив ни слова, все уставились на Владимира Васильевича. Плохо скрываемое смущение он пытался спрятать за сосредоточенное выражение лица, с коим принялся наливать из стакана чай в блюдце.

- Я, господа, вниз-то сошёл, а там полная тишина и умиротворение. Никого и ничего. Так понимаю, что из постояльцев только мы, да кучер ваш со служкой и всё. Рассеюшка, одним словом. Так что пришлось всё самому и самовар наладить, благо хоть щепа заготовлена и медку раздобыть, он на стойке стоял, а баранки там, на буфете висели, ну вот я и прихватил…. Можно сказать, совершенно случайно…. Интуитивно.

- Это всё?- спросил Глечик, крутя на пальце баранку.

Алов пожал плечами и добавил:

- Я мёд-то в сотах люблю, с молоком. Вкусно….

Он чувствовал, что его слова не очень-то внушали доверие. В воздухе повисла зловещая пауза. Наконец, подняв голову, Алов поставил блюдце на стол и, всплеснув руками, произнёс:

- Да за баранки я заплачу…. Потом….

- А мёд?

- И за мёд заплачу….

В дверь вновь постучали. Мужчины переглянулись между собой.

- Не я,- от чего-то вдруг произнёс Алов и, взмахнув рукой, крикнул,- Не заперто. Входи.

Теперь на пороге возник Ефрем. Он в нерешительности замер и лишь немного подавшись вперёд боязливо спросил:

- Я извиняюсь…. Господин, э-э-э…. Желаете завтракать?

Гоголь оглянулся. Комната была пуста. В один момент улыбка с его лица слетела, и он хриплым голосом произнёс:

- Вот что, любезный. Кашу мне, на молоке, с топлёным маслом и, пожалуй, всё. Вот тебе рубль и ещё….

Он вновь оглянулся на пустующие диван и стулья, протягивая монеты.

- И вот пятьдесят копеек…. Нет, держи семьдесят сверху. Задаток…. Приказчик услужливо поклонился и, глядя снизу вверх, спросил, быстро убрав деньги:

-Во сколько прикажете подать?

- А вот как будет готово, так и подавай.

- Премного благодарствую, господин! Премного…. А может желаете водички для умывания? Пока завтрак ваш готовится, так я поучаствую.

- Ступай, ступай,- замахал рукой Гоголь, демонстрируя нетерпение.

Дверь закрылась. Николай Васильевич намеренно задержался на месте, стараясь незаметно разглядеть комнату в зеркало, что висело у входа. Ему отчётливо виделись два стула и край дивана, но они были пусты. Он уже собрался повернуться, как вдруг его глаза пронзила острая резь, так, словно попал песок. Он стал судорожно тереть веки, пытаясь избавиться от неприятных ощущений. Вместе с обильными слезами резь прошла.

- М-да уж, переплатили вы,- произнёс Янов, восседая на цилиндрическом подлокотнике дивана, который не был виден в зеркало,- Это надо…, за вазочку с мёдом и бублики ажно семьдесят копеек.

- Так сказано же, задаток,- поддержал его Алов.

Он стоял у окна и пристально смотрел на улицу.

- Ну, а коли задаток, тогда, я так понимаю, что съезжать-то мы не собираемся?

- Послушайте, господа,- не выдержав, воскликнул Гоголь.

- Ну, ну, ну,- прервал на полуслове писателя Глечик.

Он стоял с противоположной от Алова стороны окна, сложив руки на груди:

- Не будем посвящать посторонних в наше существование. А то чего же вы хотите? Ну, вот что они могут подумать, что поселился один, а оказывается, что вовсе не один. Что тут у нас за тайное общество? Прямо масоны какие-то….

- Или заговорщики,- согласился Григорий Петрович.

Кряхтя, он увалился на диван закинув ноги на подлокотник.

- Или заговорщики, согласен.

Гоголь быстро прошёлся по комнате и, подойдя к окну, резко обернулся, вскинув руки:

- Вы, творите невообразимое. Смущаете людей. Могу себе представить, что мог подумать Анненков, если бы увидел вас в окнах…. Вы воруете баранки, а я при этом должен при случае убедить общество, что всё это им кажется, а потом расплачиваться за ваши проделки.

- Ну, Николай Васильевич, какой же вы право скряга,- произнёс Алов, принимая упрёк в свою сторону,- И я начинаю жалеть, что оказал вам всем эту услугу….

- Ну если не принимать воровские способности нашего друга,- вмешался Глечик,- то мы есть не что иное, как напоминание о вашей молодости. Ну же, вспомните, лицей, первые сочинения, первый успех…. А? Сам Государь - Император приложил руку, и ваши герои ожили на сцене. Однако, вы с таким сожалением принимаете наше общество, словно стыдитесь нас….

Гоголь сохранял молчание. Далее, гости заговорили перебивая друг друга.

Глечик:

- Хорошо, будь по-вашему, в таком случае, как же вы нас представите, интересно знать?

Янов:

- А вдруг пачпорт потребуют?

Глечик:

- Да! Сыщется вот такой служака и непременно потребует.

- Не потребует, вас же нет,- выдохнул Николай Васильевич.

Установилась тишина, которую через несколько секунд нарушил Алов:

- Тогда всё-таки, кто украл мёд и баранки?

И вновь Глечик:

- А не боитесь, что в «жёлтый дом» отправят? Как только вы вдруг попытаетесь объяснить, что мы это вы, только не сейчас, а годами ранее, однако баранки украдены сейчас и украл их тот, кого в данное время не существует. Либо тогда этим вором окажетесь вы, Николай Васильевич. Фу-у-у…. Ну тут уж у самого полицмейстера может помутится разум. Лично я, с трудом отслеживаю логику,- он достал платок и вытер шею,- Известность известностью, однако захворать головой может любой смертный, и государь, и патриарх, и цирковая актёрка. Тут уж на всё воля Господа. Так что я бы на вашем месте с нами не слишком-то усердствовал.

Павел Петрович прошёлся по комнате, но тут развернувшись, с невероятной скоростью уселся на стул, словно театральный артист откинул назад полы сюртука и, усмехаясь, спросил:

- Вот мне всегда было интересно…. А давайте на чистоту, в вашей пиесе «Игроки», главные герои, ведь это не случайные образы, не придуманные? Ведь так, ведь я прав? Очень они уж мне напоминают кого-то.

- И кого же?- спросил Владимир Васильевич.

Он стоял перед зеркалом и с огромным усердием перевязывал шейный платок.

Глечик подскочил к нему и, подняв его лицо за подбородок, ткнул пальцем в отражение:

- Его!

- Как?- воскликнул Глечик.

Затем, резким движением он развернул Алова за плечи и, указывая на Григория Петровича, прошептал:

- И его! И меня, чёрт побери!

- В таком случае,- назидательно произнёс Владимир Васильевич, освобождаясь от объятий.

Он расправил узел платка, прошёлся пальцами по «помпадуру» на голове, сдобренному помадой, затем слегка приподнял рукава сюртука, обнажая обшлага белоснежной рубашки с красивыми запонками и выдержав паузу, добавил:

- В таком случае, коли господин писатель изобразил меня этаким проходимцем…, хм- хм…, повесой и обманщиком, тогда…, а вы уж как хотите, господа, кхе-кхе, но лично я ему, эти рупь и семидесят копеек не должен. Как говорится, что породил, тем пусть и наслаждается.

Эх, молодость, молодость…, она безболезненно переживает горькую неопытность и наслаждается здоровым телом. Ей неведомы чувства раскаяния за прожитые годы. Ведь все ошибки ещё впереди. Вся жизнь впереди.

- А хотите, поменяемся?- пылко воскликнул Алов, обращаясь к Гоголю,- И тогда, кража баранок не будет столь прискорбным мероприятием.

- Нет…. Хотелось бы конечно, но нет.

- Отчего же так?

- Тогда у меня не будет того, что я имею сейчас….

- А у вас его и так нет…. В печь «Мёртвые души», господин коллега! В печь, там им самое место! И думать нечего. Ведь вы этого хотели? Вы хотели написать, так написали, затем продолжить, продолжили, а теперь желаете уничтожить, ведь я прав? С чего вдруг такое разочарование? Замечательный анекдотец, рассказанный незабвенным Пушкиным и тёмные делишки вашего родственника, образовали литературный шедевр, а вы упрямитесь как институтская барышня в присутствии гвардейского прапорщика, который буквально пожирает её глазами, покручивая усики. А?

- Мстить будете? Но кому и за что?- спросил Гоголь, поочерёдно оглядывая всех троих.

- Что мы, что мы?- выдохнул Глечик,- Мы, прошлое, тем не менее, пытаемся вразумить вас. По сути, что у вас есть? Да ничего. Кроме нас, ничего. Имущества вы не нажили, с семьёй так же не заладилось, так что остались только мы - ваше прошлое. А будущее? А будущее уехало скоро уже как с час, и вернуть его почти невозможно. Другое будущее лежит у вас в чемодане перетянутое бечёвкой. Зная вас, могу себе представить, какую страшную судьбу вы ему уготовили. Возможно, вы совершаете самую страшную ошибку в вашей жизни.

Словно заворожённый, Николай Васильевич смотрел на буйство пламени в камине, покуда до него донёсся голос Янова:

- Чего же вы так боитесь? Не бойтесь, осуждения не будет, но и сочувствия не ждите. О том, что скажут потомки, вы уже не узнаете. Может это и к лучшему.

Еще недавние гости стояли у порога одетыми.

- Подава-а-ай!- раздалось с улицы, на что Алов указал ладонью в перчатке.

Гоголь приблизился к окну и с удивлением увидел, как все те же трое, даже не обернувшись, уже садились в большой рессорный экипаж, запряжённый тройкой коней. После чего, кучер пристав на облучке громко щёлкнул кнутом и, выбрасывая из под колёс комья грязи и снега, дорожная карета унеслась прочь с постоялого двора, так, словно и не было её никогда.

***

Особняк семьи Толстых на Никитском бульваре. Москва. 4 февраля 1852 года.

Второй визит протоирея Ржевского Успенского Собора Матфея Константиновского был не столь оптимистичен, нежели первое посещение особняка графа Толстого, где уже как три года гостил Николай Васильевич Гоголь. Приблизившись, они поприветствовали друг друга, и «хозяин» отведённых ему апартаментов заметил, что священник явно старается не встречаться с ним взглядом. Батюшка пересёк кабинет и, подойдя к столу, осторожно поставил на него нечто квадратное, завернутое в плотную материю. Гоголь молча наблюдал за посетителем, словно предчувствуя неладное. Как же ему хотелось ошибиться в своих предположениях, однако слишком уж сильно угадывалось настроение гостя, и было оно явно не радужным.

- Прошу садиться, святой отец,- произнёс Гоголь, придвигая стул.

- Премного благодарствую,- буркнул батюшка, разглаживая бороду.

Он не торопясь сел, глухо кашлянул в кулак и поправил висевший крест, словно оттягивая начало беседы.

- Я с нетерпением ждал этой встречи и очень рад, что ты вновь посетил меня.

- Откуда сей сюжет?- спросил Матфей, указывая кивком на принесённую посылку.

Было заметно, что первые слова дались ему с большим трудом, и спросил он так, словно не слышал Гоголя. Однако молчать более было невозможно.

- Сюжет собирательный,- ответил Гоголь, стараясь придать своему голосу непринуждённый тон и тем самым разрядить напряжённую обстановку, природа которой пока была ему неизвестна,- Однако, в основе лежит история, которую мне поведал Пушкин…. Да и не история это, так…, рассказанный анекдот.

- Значит анекдот?

- Да, святой отец, анекдот.

- Пушкин?- глухо переспросил Константиновский.

Что-то недоброе крылось в его интонации, словно прозвучала фамилия преступника.

- Пушкин,- не очень уверенно ответил Николай Васильевич.

- Пушкин, Пу-у-ушкин,- скорбно «пропел» Матфей,- Я должен сказать тебе…. Хм- м…. Выступаю как твой духовник…. Надобно бы тебе отречься от этого Пушкина.

Мгновенная оторопь охватила писателя.

- Да что же я слышу от тебя, Отче?- воскликнул Гоголь.

- Слышишь правду. Свидетельствую, что в скверне он жил. Бога не чтил, обволакивал сладкими стихами доверчивых людей, а те, да иногда и сам Государь, позволяли ему вольности, а ты ему последствуешь. Праздность, чрезмерное питие, дуэли, вольнодумство…, вот он твой Пушкин и меня совершенно не удивляет то, как он закончил свою жизнь. От того считаю, что сие сочинительство не богоугодно. Ворство (прим. воровство) и праздность, вот что усмотрел я при читании. Кто ещё читал это?

- Никто…. Ты первый, святой отец.

- Ну, слава Господу!- выдохнул Матфей,- Уберёг- таки от скверны.

Гоголь побледнел. Это неожиданное сообщение ошеломило его, от чего ноги подкосились и чтобы не упасть, он буквально вцепился руками в бока массивного секретера. Кровь волной прилила к голове и сквозь шум в ушах, он услышал вкрадчивый голос священника, что смотрел теперь на него снизу вверх, всё так же восседая на стуле, лишь слегка подавшись вперёд:

- А вот как все примутся лукавить как твой этот помещик? То, Сатана его наставляет чрез тебя, а прежде всё от этого Пушкина или неведомо тебе, как жил этот человек?

Утерев платком липкий холодный пот, Гоголь ответил:

- Как жил, я не вправе осуждать, да и любого другого судить не буду.

- А судьи будут…. Обязательно будут…. Да только герой твой, подобно твоему наставнику, коим ты так восхищаешься, так же увещевал лживыми словами доверчивых прихожан, а сам, после, насмехался над их наивностью. А ведь ни разу ты не представил его раскаявшимся, и в церкви он не присутствовал. А если бы и решился на покаяние, да только само название «Мёртвые души», уже выдаёт суть его бытия, предмет скупки. Душа, есть от Бога, а всё остальное от родителя. Можно лишить человека и руки и ноги, да даже головы, а вот мёртвой душа быть не может. А кто сомневается, так то Диавол ему нашёптывает и смущает.

- Но предмет моего повествования совершенно не о том….

- Душа, она и есть душа. Как её не назови, какой смысл не вложи. Крепостного можно купить за рубли, а у иного и копейки душа не стоит коли задумает поторговаться, вот поэтому и мается. А Диавол, коли увидит заблудшего, так в тридорога цену даст и пообещает попечительство, а вот обратно душу человек уже ни забрать и не выкупить, ни за какие богатства не сможет. Только Бог вернёт своё. Вернёт и спасёт, но после на судействе спросит: «От чего же ты усомнился в моей силе. Зачем Душу продал и уподобился своим поступком Иуде?». Наше духовенство на то и призвано, чтобы указать правильный путь. И в радости, чтобы славить Господа и в печали, чтобы покаяться. Эх, да кабы могла душа умереть, так и спрос с неё невелик, но так быть не может. Покайся и отрекись от скверны и воссияет она слезами на глазах, подобно звёздам на небе.

- А как же с остальными сочинениями?

- С остальными? Ну что же, ведомо мне, что сам Государь - Император поспособствовал. А коли так, то значит пусть живут. Тут уж ничего не поделаешь. Изъять же не возможно…. Ну а с этой книжицей,- батюшка сверкнул глазами и указал на свёрток пальцем,- Ты уж поступи как надобно поступить православному христианину.

- Значит от Государя…?

- Да!- в гневе стукнул по столу Матфей, не дав договорить,- От Государя! Он Божий наместник!

- Что же мне делать?- еле слышно произнёс Николай Васильевич.

Видя состояние писателя, священник поднёс ему стакан воды, приговаривая:

- Надобно бы себя спасти, покуда это ещё возможно. А я помогу…, помогу, ты мне верь, а прежде вот, выпей-ка водички.

Он принял стакан и, сделав несколько глотков, спросил:

- Верю, отче. Как мне поступить?

- Веруй в Него, а я поспособствую.

Матфей обратился к висевшим образам, и три раза перекрестившись, вновь вернулся на своё прежнее место.

- Верую, верую, святой отец!- задыхаясь, прошептал Гоголь, выбивая зубами дробь.

Неимоверным усилием он сделал несколько шагов от секретера и тяжело опустился в кресло. Выпавший из рук стакан, громко покатился по полу, пока не был остановлен сапогом священника. Константиновский поднял его, осторожно поставив на стол, затем медленно встал, сдвинул брови, несколько секунд смотрел на комнатную печь, что гудела, пожирая брошенные в топку поленья и, указывая на принесённую посылку, произнёс:

- Этому не должно быть! Плоды, что от змия искушают тебя и искушают так, что в самом названии есть сомнение в бессмертии души. А так не можно. Знаю, что Пушкин уже покаялся в своих грехах, там, на Божьем Суде, так и тебе надобно уподобиться кающемуся грешнику и сделать это следует немедля, при жизни. Отрекись не только словесами, а ещё и деяниями, верни лукавому то, что подсунул он тебе, пусть корчится в огненной геенне.

В печи что-то треснуло и несколько языков пламени, вырвавшись из-за чугунной дверцы, жадно лизнули стену. Они оба повернулись к источнику звука и долго смотрели на гудящую печь, затем священник прошёлся по комнате и, произнёс, положа руку на плечо писателя:

- Это будет не просто, мне ли не знать, но очисти свою душу, уверуй и увидишь, сколь безмерно твоё заблуждение. Спаситель, что был распят, через то и возлюбил своих врагов и сжалился над ними и всё это от святости души, от её бессмертия. Потому как терзали его тело, но вот душу ни отнять, ни очернить не смогли, а после, мыслю, что от осознания, что снизошло свыше, избавили скорише от мук через убиенство. Так и тебе стоит поступить, верни себе своё «дитя», дабы не смущало оно истинных христиан, ибо оно неразумное и не богоугодное. Тело тленно, а душа вечна. Так что нет никаких мёртвых душ! Есть души заблудшие, а мёртвых нет…. Нет и быть не может!

- Как мне вернуть, отче?

- Как? Сам то знаешь. А, покуда, оставляю тебя. Мне пора,- видя, что Гоголь силится подняться с кресла, Матфей добавил,- Не провожай меня, Николай Васильевич. Вижу, что в тягость тебе мои слова, но уж прими их как христианскую заботу. Истина, она не всегда как сахар. Ради истины на заклание идут, а я помолюсь за тебя.

После ухода Константиновского, Гоголь ещё долго сидел в кресле без движения. Затем, поднялся и тихо ступая, прошёлся по комнате. Приблизившись к столу, он развязал материю на посылке, извлек стопку исписанных листков и несколько тетрадей, и ещё долго стоял без движения, уставившись в одну точку, поймав себя на мысли, что готов смотреть куда угодно, только бы не на эти, ставшие почему-то, ненавистные записи. Он был похож на человека, который отстал от поезда, вот он стоит на перроне и совершенно не знает, что надо делать и помочь ему совершенно невозможно. Остаётся только посочувствовать. Он тот, кто внезапно, неожиданно получил какое-то ошеломляющее трагическое известие. Такое бывает, когда этот мир оставляют очень близкие люди, и вот теперь их нет, и будущая жизнь совершенно невозможна. Мгновенно эта самая безликая пустота обволакивает несчастного и он держит в руках это горестное сообщение, словно приговор своему прошлому, потому что настоящее и уж тем более будущее теряет всякий смысл. Могло показаться, что ещё немного и Гоголь впадёт в состояние анабиоза.

- Всё это никуда не годится,- почти одними губами прошептал он,- Всё это не богоугодно. Эх, да кабы мог я вернуть прошлое…. Как мне теперь смотреть в глаза своих учеников…? Прав отец Матфей…. И ослушаться я не посмею…. Алов…. Глечик….

Но никто не отозвался, да и не мог отозваться в этот момент наступившего душевного одиночества. Он с ужасом осознал, что с трудом подбирает слова. Пройдя за ширму, он опустился на колени перед дорожным чемоданом и, быстро засунул туда рукописи и так же быстро, щёлкнув замками, закрыл крышку, словно боялся увидеть эти исписанные, стремительно бегущим за мыслями почерком, листы и тетради, с правками, чернильными кляксами и какими-то набросками.

Сознание возвращалось. Николай Васильевич тяжело вздохнул и произнёс в пол- голоса:

- Вот и финал…. Не таким я его задумывал…. Теперь я мертвец, поисписался окончательно…, Ну что же, найдётся тот, кто сделает это лучше меня….

***

Врачи:

Иноземцев Фёдор Иванович (хирург), 49 лет. Лечащий доктор Н.В.Гоголя.

Тарасенков Алексей Терентьевич (невропатолог, психиатр, патологоанатом), 39 лет,

Овер Александр Иванович (терапевт) 48 лет,

9 февраля 1852 год.

В февральский вечер к большому дому графа Толстого, что на Никитском бульваре подъехали крытые сани, из которых, кряхтя, вылез мужчина в добротной шубе и высоком цилиндре. Расплатившись с ямщиком, он несколько секунд смотрел на небо, с которого падал крупными хлопьями снег, а затем перевёл свой взгляд на неосвещённое крыло дома графа.

Пересчитав выручку, ямщик остался доволен и, быстро убрав деньги, обратился к седоку:

- Слышь-ка, барин…, ваше благородия…. Так может я обожду вас, покуда вы к их благородиям сходите. Тока вот лошадку попоной прикрою и обожду…. А?

Директор терапевтической клиники при московском университете, действительный статский советник Александр Иванович Овер окинул взглядом мужичка, затем тяжело вздохнул и ответил:

- Ждать меня без надобности. Сколько пробуду тут, сам не знаю. Так что поезжай с Богом!

- Э-эх…,- вздохнул возница, однако, добавил с крохотной надеждой в голосе,- Так и я бы не скучал. Вона, тут недалеко есть замечательная портерная лавка…. А свою меру я знаю, так что без баловства….

Перебравшись через небольшой снеговой бурт, доктор обернулся и спросил:

- Чего?

Ямщик стянул с головы шапку и, поклонившись, ответил:

- Я, говорю, премного благодарствую за вашу щедрость, барин…. Так поеду я?

- Езжай, езжай,- махнул руками Овер, посмотрел на часы и направился к большой двери, услужливо открытой лакеем, поджидавшим его на крыльце с каменными аркадами.

Затем, всё тот же лакей принял верхнюю одежду, цилиндр гостя и немного склонившись, указал, куда следует идти.

Следуя по лестнице на второй этаж, а затем и по коридору доктор спросил:

- Я не опоздал?

- Никак нет, барин. Вы пока первый.

- А что граф? В отъезде?

- Господин, его сиятельство ожидает вас в библиотеке…. Велено проводить без доклада…. Прошу.

Комната встретила гостя лёгким полумраком, приятным теплом от камина и домашним уютом плотных штор, задрапированных стен со стеллажами для многочисленных книг и натертого пола. Так же в комнате был большой диван, два кресла, письменный стол с набором для письма и маленький чайный столик с подносом, на котором стояла бутылка из тяжёлого стекла с рюмками на высоких ножках. Столик окружали четыре резных стула покрытых блестящим лаком.

Хозяин дома, в чине генерал- адъютанта, среднего роста человек, со стриженными усиками на бритом лице, быстро приблизился к посетителю и после рукопожатия, взяв его под локоть, проводил вглубь комнаты.

- Здравствуйте, доктор.

Доктор кивнул головой и тут же спросил:

- Что он?

- Совсем плох…. Пьёт только воду, очень много воды…. Не принимает пищу, ссылаясь на пост. Это совершенно другой человек, нежели три года назад, когда он поселился у меня. Мы дальние родственники и я не могу оставаться безучастным к состоянию Николая Васильевича.

- М-да уж,- произнёс Овер,- Ну, пост постом, однако изматывать себя голодом подобным образом не следует. Он работает?

- Нет,- развёл руками граф,- Осенью вернулся из поездки и более ни листа, ни строчки.

- И как давно это с ним происходит?

- В начале года скоротечно умерла Екатерина Хомякова, это сестра поэта Языкова. Николай Васильевич испытывал к ней очень тёплые чувства, и смерть была для него ударом. Я имел беседу с месье Шевырёвым…. Было это не то третьего, не то четвёртого дня февраля…. Гоголь доверился ему в приватной беседе, ну а Шевырёв рассказал мне. И рассказал исключительно из-за беспокойства, видя, как скоротечно покидают силы Николая Васильевича. Рассказал, потому что не смог убедить его в безрассудности оных действий. А я со своей стороны тот час обратился к вашему коллеге, Фёдору Ивановичу. Ждать более невозможно.

Александр Иванович согласно кивнул головой и ответил:

- Да, всё так. Я имел беседу с доктором Иноземцевым, вот потому и был сегодня приглашён…. Однако они задерживаются.

- Доктор…,- обратился Толстой и в этот момент, дверь библиотеки распахнулась, впуская двух человек.

Поприветствовав друг друга, гости стали располагаться в кабинете сохраняя молчание.

- Так понимаю, что за больным наблюдает его слуга?- спросил Овер у графа.

- Да, слуга Аким. И вот что интересно, Он несколько раз твердил о какой-то лестнице и упоминал имя священника Серафима. Лично мне такой священник не знаком.

Врачи в недоумении переглянулись и третий из гостей, доктор - хирург Фёдор Иванович Иноземцев произнёс:

- И я не знаю такого.

Граф продолжил:

- К нему приезжал протоирей Матфей. Они несколько раз беседовали, и я не могу сказать, что эти беседы носили дружеский характер…. Что уж там между ними произошло, одному Богу известно. А вот как раз после отъезда Матфея, Николай Васильевич окончательно отказался от еды и слёг.

Выдержав паузу, Александр Петрович обвёл взглядом присутствующих и объявил:

- Господа, я удаляюсь и оставляю вас в надежде, что вы найдёте решение и спасёте его.

После ухода хозяина дома, первым тишину нарушил доктор Иноземцев.

- Ну, вот что…. Такое дело, коллеги…,- коллеги молчали,- Если он не захочет, мы ему не поможем…. Наука тут бессильна.

- Он не хочет жить?- поинтересовался Овер.

- Так в том и дело, что жить хочет.

- Тогда что же мешает нам исполнить свой долг?

- Мешает его безумная набожность и как следствие, полный отказ от еды, ссылаясь на строгий пост…. Хотя и это не главная причина.

- Ну…, а что же тогда?

- Хм- м….- Как бы это мне выразиться…? Он готов умереть, но при этом лично удостовериться, что он умер. А виной тому, необъяснимый страх.

- Что за предрассудки? Установить биологическую смерть может даже студент,- поддержал разговор Алексей Терентьевич Тарасенков. Он обвёл коллег взглядом и спросил,- Ну тес-с-с…, и каким же образом он хочет удостовериться в своей смерти?

- А вы попробуйте ему это объяснить,- ответил Иноземцев,- Мы должны его спасти и неважно, каким способом, пусть даже вразрез церковным канонам или заповедям. Вплоть до крайних мер. Лично я, прежде всего врач и если надо отвечу перед Богом.

- Вы предлагаете насильно давать ему пищу?

- А вы предлагаете дождаться конца Великого поста? Каждый день нашего бездействия стоит ему значительной потерей жизненных сил. В каком месте Писания сказано, что человек должен до исступления морить себя голодом? Кому, скажите, нужна такая жертва? Богу? Во имя чего? В данном случае, церковные требования для меня не авторитет. Речь идёт о здоровье и жизни. Соглашусь, что здоровому человеку следует поститься, но это никак не относится к кормящим жёнам, к солдатам и больным в нашем случае.

- А если в клинику? Там мы сможем за ним наблюдать, а не Аким,- слово «мы», было произнесено Тарасенковым с явным ударением,- Нужно понять природу болезни, а не делать предположения со слов слуги. И я, как психиатр, настаиваю на госпитализации. И лестница и Серафим, это всё косвенные интересы больного, но и они заслуживают внимания.

- Я против насилия,- решительно произнёс Овер,- Это погубит его ещё быстрее. Это вам не солдат, которого тащат на операционный стол, чтобы удалить раненую конечность, а иначе гангрена и всё…. Тут другой случай.

- А если мы пойдём у него на поводу, то он умрёт и в этом будет наша вина, господа. Нужны решительные действия. Сколько было сомнений по поводу использования эфира во время операции. Однако, результат вам известен. Месье Пирогов, мой однокурсник и оппонент, первым резко высказывался против использования раствора, а ещё обвинял меня в шарлатанстве, однако после и сам не брезговал применять его в своей практике. Мне хорошо знаком сей господин, мы вместе учились в Дерптском университете, одни гитары да салоны у него были на уме, а теперь вот берётся обсуждать мои действия. Гоголь мне друг, но в данном случае, я его лечащий врач и поступлюсь дружбой ради его спасения. И все эти «пироговы» мне не авторитет.

О более чем прохладных отношениях между Иноземцевым и Пироговым давно было известно в медицинских кругах, однако, решив сменить тему, Тарасенков произнёс:

- Психическое состояние пациента - это наиважнейший фактор, даже если он основан на религиозных убеждениях или предрассудках. И скидывать это со счетов мы не должны.

- О какой лестнице говорил граф?- спросил Александр Иванович,- Давайте дадим ему какую-нибудь лестницу и посмотрим, что он будет с ней делать…. Опять же, кто такой этот Серафим? Головной недуг, это по вашей части, Алексей Терентьевич.

Тарасенков утвердительно кивнул головой. В кабинете повисла пауза.

- Ну…, так как будем лечить?- спросил Иноземцев.

- Как лечить, решим. А вот что лечить, это вопрос,- ответил ему Овер,- Нужны исследования, а их у нас нет. Какие симптомы заболевания?

Фёдор Иванович достал тетрадь и, собрался было открыть её, но передумал и немного отодвинул в сторону.

- Симптомы, коллеги…. Чрезмерная слабость, мышечная дистрофия, кожные высыпания как застарелые, так и вновь образованные, нарушение сна, видения и слуховые галлюцинации, необоснованные страхи, иногда жар и озноб вместе с охлаждениями конечностей, приступы повсеместной боли головы и живота. Набор внушительный, но мало что даёт.

Немного помолчав, Тарасенков предположил:

- Возможно менингит? Правда болезнь мало описана и способы лечения неубедительны. Ведь была же в Европе эпидемия. Там много всякой заразы.

- И какие будут предложения?- спросил Овер.

Алексей Терентьевич развёл руками и ответил:

- Хм- м…, предложения…. Отвары, холодные ванны при приступах жара и, наконец, пиявки.

- Сомнительно…,- покачал головой Иноземцев,- Пиявки…. Видения пиявками не вылечить. Что вы скажете как психиатр?

- Кровь, как способ распространения бактерий, а как психиатр я настаиваю на клинике. Поместим его в отдельную палату и установим тщательное круглосуточное наблюдение и немедля начнём терапевтическое сопровождение. Александр Иванович, уж не откажите.

Овер участливо склонился, демонстрируя согласие.

Нельзя назвать беседу спором, да и спорить было не о чем, потому как сам предмет спора был не определён. Осознание того, что их пациент не простой смертный, приводило к нерешительности в действиях, к страху совершить врачебную ошибку. Для своего времени эти три человека, как врачи, обладали достаточно внушительными знаниями. Оставим их, мой дорогой читатель, чтобы не погружаться в труднопроизносимые и более того, совершенно непонятные для обывателя медицинские термины.

***

11 февраля 1852 год.

- Холодно…. Ну почему же так холодно? Доктор говорит, что я болен, а мне кажется, что это особенность моего организма. Хотя соглашусь, я действительно болен. Так что остаётся лишь смириться и ждать конца.

Его голос стих, лишь губы продолжали шептать что-то бессвязное. Кутаясь в тяжёлое одеяло, Николай Васильевич неосознанно согнул ногу и дотронулся пальцами ступни до бедра, от чего даже вздрогнул. Ледяной холод неприятными иглами пронзил конечность.

- Аки-и-им,- хрипло окликнул он слугу.

На пороге возник слуга.

- Затопи-ка, братец печку.

- Барин, так она и так горит,- развёл руками Аким,- И хата протоплена. Даже жарко…. А може велите креслу поближе, так я живо.

- Велю, велю, а всё же принеси несколько дров и сложи возле. Нездоровится мне.

- Так я вижу, что шибко уж вы хвораете, Николай Василич. Как же тут не видеть, нечто ж я с пустой душой что ли. Сильно вы сдали барин, ой как сильно, а бывало-то вы всегда пребывали в весёлом настроении.

Аким врал. Вспомнить Гоголя в весёлом настроении в последнее время было невозможно. Разве что это были мгновения во время пребывания в Италии. Служка накинул на его плечи тёплый халат и, придвинув кресло к огню, помог Гоголю сесть.

- Вот, так- то поудобней будет,- приговаривал Аким,- Ну а дровиков, так я сейчас быстро принесу.

- Ступай, ступай, но прежде дай-ка мне вона тот чемодан. Поставь его на табурет, открой крышку и ступай.

Аким выполнил просьбу и, наблюдая за писателем, произнёс:

- Эха, барин, барин, Николай Василич, вам бы поберечь себя, а вы работать придумали.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сухая кисть, обтянутая кожей, покоилась на стопке листов и лишь еле уловимыми движениями пальцев, он прикасался к уголкам страниц, осторожно перебирая их.

С громким шумом, под стук падающих дровин, в комнату ввалился слуга.

- Спугал я вас.

Он собрал выпавшие поленья и сунул пару деревяшек в топку, аккуратно складывая остальные возле печи.

- Эх, как неловко я…. Простите великодушно, поспешал вашу просьбу исполнить вот и выронил.

Гоголь не ответил и даже не обернулся.

- Я вот прежде, как третьего дня, всё о вас думал, да о хворях, которые не жалеют человече, будь он хоть какого положения. Мне-то вот разумения Господь не дал так ловко книжки писать, однако покойно мне при вас состоять было….

Он осёкся на полуслове и, осознав оплошность, стал быстро креститься приговаривая:

- Тьфу ты, почему было-то? Простите меня неразумного, не со зла я…, сболтнул не то, что хотел…. При вас состоять и далее я готов только вот дал бы вам Господь здоровичка. И в заграницах мы с вами бывали, при разных дворах да заведениях, а через то и я мир посмотрел. Это не каждому из простых такое доводится пережить.

- Ты, ступай. Отдыхай, а я посижу немного тут, у огня.

- Воля ваша, барин, но вы, если что, кричите. Я топчан у дверей поставлю, а сон мой чуткий, коли надо чего, так вмиг явлюсь.

Он оглядел комнату и направился к двери, покуда Гоголь вновь окликнул его.

- А что там, за шторкой? Мне кажется, будто стоит кто-то, будто прячется.

Аким замер.

- Ты, братец, прежде чем уйти, глянь- ка.

Озираясь по сторонам, слуга неуверенно указал пальцем на зашторенное окно.

- Это вот там что ли?

- Те окна, что выходят на озеро,- уточнил Гоголь.

- Да какое там озеро, Николай Васильевич, то ж обычный ручей. Летом-то…, никакого покоя от лягушек нет.

- Давно не слышно их было, верно кто спугнул.

- Как это спугнул? Так зима же, барин. Какие зимой могут быть лягушки?

- Зима…. Да…,- вздохнул писатель,- Однако, сделай, как прошу.

Натянув поглубже суконную шапку, Аким осторожно двинулся к стене, прихватив на всякий случай каминные щипцы. Приблизившись, он поводил руками по плотной материи, приговаривая:

- Може то ветер?

Слуга тщательно осмотрел окно, заглянув за занавесь, проверил надёжность запоров и произнёс:

- Хотя, законопачено на совесть. Да и нет тут никого. Так что будьте покойны, Николай Васильевич. Привиделось вам.

- Мне не привиделось…. Они здесь.

- Да кто же, Господи, воля твоя,- всплеснул руками Аким.

- Страхи…. Человеческие страхи. Они живут там, в темноте. Я знаю.

Слуга в недоумении ещё раз обвёл комнату взглядом и, приблизившись к креслу, произнёс наклонившись:

- Вот, барин, так, на всякий случай,- он поставил на пол инструмент,- Само то оружие, а то с пистолета можно и в графа стрельнуть, коли он надумает вас навестить…. Да и нет у нас пистолетов.

Гоголь кивнул головой и, слегка приподняв руку указывая на дверь, сказал:

- Ты теперь уже ступай.

Аким снял шапку, поклонился и вышел из покоев.

Огонь в печи полностью охватил брошенные поленья и громко гудел за чугунной дверцей, подчиняясь хорошей тяге сложенной печи.

- Ку-куа,- раздалось вдруг из-за штор.

Гоголь вцепился в поручни кресла, зашептав одними губами:

- Лягушки, лягушки…. Зима…, сейчас зима, нет никаких лягушек.

Он задержал дыхание и долго сидел без движения, прислушиваясь к внешним шорохам.

- Это верно петли на ставнях скрипят,- выдохнул он, более для того, чтобы успокоить самого себя, однако необъяснимое беспокойство не уходило.

Неожиданно сзади кресла скрипнула половица, чего никогда не было. Затем кто-то там же сделал несколько шагов и загремел фарфоровым набором для чая, что стоял на круглом обеденном столе.

- Алов, это ты? Твои проделки?

Ему не ответили.

- Глечик? Ну, полноте, господа. Не самое лучшее время для ваших дурацких шуток. Подите прочь!

- Верни-и-ись…, прийди-и-и…,- наперебой зашептали голоса в тон завывающему ветру.

- Господи, Господи, верую в тебя. Не оставь меня,- заикаясь, заговорил Гоголь, до белых костяшек сжимая поручни кресла.

«Ке-хек, ке- хек. Ке- хек, ке-хек», вдруг заработал какой-то механизм и сразу же раздались нестройные звуки шарманки с хриплыми басами, исполняя мелодию трёхчетвертного размера. После недолгого вступления, высокий женский голос стал исполнять заунывную песню, под которую впору просить милостыню.

Ты слезами моими умойся,

Набери лунный свет в ладони.

Зашумят камыши, их не бойся,

Мне в воде средь кувшинок покойно.

Не голубкой я встречу рассветы,

И уйду до заката в небыль.

Лишь когда потемнеет небо,

Среди лилий узреешь лик мой.

Иногда исполнительница не попадала ни в такт, ни в размер аккомпанемента, от чего «произведение» звучало довольно жутко. И тут его осенило. Криво открытый рот выплеснул глухой хрип, глаза писателя сияли сумасшедшим блеском.

Сквозь горловой клёкот слова буквально выплёскивались наружу:

- Я угадал вас. Вы пришли за этим, а потом и меня заберёте, только прежде помучаете.

Шаря рукой по боковине кресла, она, таки, нащупал щипцы и, предприняв несколько попыток, открыл дверцу топки, сбив накладную задвижку. Второй рукой Гоголь крепко сжимал стопку листов перевязанных бечёвкой. Языки пламени лизнули наружную облицовку печи, окатив горячими волнами лицо писателя. Жар и вместе с ним невероятный озноб охватили писателя.

- Дайте лестницу….

Это всё, что мог вымолвить Гоголь и силы покинули его.

Сквозь туман, затянувший сознание начали пробиваться какие-то звуки. Приятный холодок создавал атмосферу уюта и спокойствия. Он попробовал открыть глаза. Сквозь пелену стали угадываться очертания большой залы для приёма и скопление людей, собравшихся в одном месте. В воздухе витали запахи предстоящего обеда.

- И с подачей не тяните! Через полчаса всё должно быть готово.

Донёсся женский голос и кто-то, громко шурша платьем, проследовал мимо кресла Гоголя, слегка коснувшись руки, покоившейся на подлокотнике.

- Не изволите ли чего?- спросил кто-то вкрадчивым голосом,- Не изволите ли чего, Николай Васильевич? Посидите покуда тут, на свежем воздухе, а после присоединяйтесь к нам. У нас необычный гость, Павел Иванович Чичиков, ну просто душка. Я вас непременно познакомлю.

***

Нарядное собрание во фраках и бальных платьях обступило пухлого человечка, который, буквально излучал счастье. Сравнить его можно было с морским скитальцем, которому по воле провидения, удалось выбраться на берег, в более привычную для него обстановку. Речь гостя сопровождалась убедительными взмахами рук, мимикой лица и непрекращающимися движениями тела. Говоря, он старался заглянуть в глаза каждому из присутствующих, давая понять, что именно ему одному адресовано обращение и глубокомысленные рассуждения гостя. В свою очередь и общество буквально пожирало глазами рассказчика, демонстрируя неподдельный интерес к его персоне.

- Но я, господа, м-да вот…, от того и сбежал от столичной суеты, что много вокруг Государя нашего….

- А вы и Государя видели?- защебетали дамы.

Чичиков слегка кивнул головой.

- … таки вот…, что вокруг Государя нашего много собралось проходимцев да скверных наушников. И всяк норовит в свою сторону-то высочайшую милость поиметь, и впредь соперника выскочить да призаметиться пред царской особой или генеральным чином, всяк выслужиться старается, а на деле ему, да по его-то способностям и цена с половину копейки будет. Но я, получив образование и воспитание, я…, который состоял на государственном поприще, не стану в соперники подобным господам. Потому что не умелец в ковровых шарканьях, а предпочитаю умение своё показать на службе, да пусть в самой дальней окраине нашего Отечества, а хоть в Аляску или случись в нашу колонию, что Сан-Франциско, определит меня Государь. Всё-ё-ё, всё приму как есть. Склонив голову всего себя отдам, но честь…. Честь и совесть, господа, это моё оружие. А коли Государь так сильно занят делами, что мог и не заметить моей скромной персоны, да к тому же ослепляют коего иные лизоблюды. Так смирюсь я и удалюсь от дел сюда, к вам, поелику вы не избалованы столичными дрязгами да склоками и нрав имеете рассудительный, кроткий, что уподобились вы в вашем житие смиренным агнцам. Тут понимать надо.

- Понимать! Понимать!- загалдели наперебой голоса,- Понимать, господа!

- Это ж какая наивысшая философия, господа! Какое понимание сути!

- А каков слог!

- Ну да, а мы прозябаем тут в глуши!

Чичиков закатил глаза, щёки его побледнели и он слегка качнулся в сторону, но тут же был подхвачен многочисленными руками и заботливо усажен в кресло. Сдобренные одеколонами платки заскользили по вискам, шее и лбу гостя, заботливо утирая выступивший пот. В зале повисла тишина.

- Как вы себя чувствуете, любезнейший?- негромко поинтересовался местный прокурор, склонившись к уху Павла Ивановича,- Вы, покуда посидите тут, в креслах, а мы подле постоим.

Присутствующие одобрительно загалдели. Не поверить в их искренность было невозможно, ибо они действительно радовались, что столь уважаемый гость, чудом свалившийся на «высший свет» сибирского уезда быстро справился с внезапным недугом и вновь приобрёл способность развеять скуку и поднадоевшую однородность местного общества.

- Ах, Павел Иванович…,- наперебой раздались голоса дам,- Но позвольте, чего же вы ищите тут у нас, в такой глуши? Вы, человек светский, привыкший к блеску столичных дворов и вдруг взять и променять всё это на наше захолустье, причём добровольно. Уж поведайте нам без утайки.

- Да уж, не сочтите за праздное любопытство, расскажите, очень просим вас!- подхватили мужчины.

Чичиков развёл руки в стороны и немного помолчав, ответил:

- А нечего рассказывать…. Тут, господа личное, очень личное, одно лишь вам скажу, ваши края для меня как чистилище….

Один из гостей громко икнул от столь неожиданного признания.

- Нет, нет, нет, вы не подумайте,- стал оправдываться Чичиков, хлопая себя по груди.

- Эй, человек!- махнул руками прокурор.

К гостю вновь подбежал дворовый со стаканом воды, и гость осушил его, делая большие глотки.

- Эк как я неловко выразился.

Вздохи облегчения пронеслись по зале.

- Чистота вашего бытия поможет мне очиститься от моих грехов, от скверны, что прилипает к столичному человеку, поддайся он на все соблазны, коими кишит Европа и наш, столичный свет. Среди вас мне хотелось бы обрести покой и стать достойным членом вашего общества, если вы соблаговолите принять меня. И как итог - раскаяние. И вот, коли я обрету прощение, то ваши места станут для меня долгожданной обителью, Эдемом, если хотите. Уж не сочтите за пафос, именно так я чувствую себя среди вас.

- У-у-ух…, Вы уж нас так не пугайте, дорогой Павел Иванович.

- Именно так, господа.

- Таки вы более агнец, коли претерпели такие лишения.

- Ну что вы, что вы,- замахал руками Чичиков,- Я пересёк половину империи и знаю, о чём говорю….

- Ах, не спорьте,- театрально взмахнула руками одна дама.

- Ну пусть так,- склонив голову грустно произнёс херсонский помещик,- Подчиняюсь вашей природной проницательности и восторгаюсь умением таки различать людей, ценить их душу. Ведь душа…. Душа, господа, даже мёртвая имеет себе цену.

Он остолбенел от собственных слов. Перед глазами замелькали подобострастные лица N-ских жителей, пожирающих глазами заезжего гостя, затем сменившиеся надменными минами дворовых, что твердили о том, что «Принимать не велено», после скандала на приёме у губернатора, куда так не вовремя и в непотребном виде завалился помещик Ноздрёв, и тайное предприятие стало достоянием общества, приняв, весьма неприглядный вид. Глаза Чичикова округлились, рот открылся, а руки, так и замерли в воздухе. Чичиков стал походить на статую. Слушатели молчали, пребывая в полной растерянности, вторя настроению своего гостя.

Наконец хозяйка, немного придя в себя и почувствовав неладное, воскликнула:

- Эй, там, человек, Прошка-а-а!

Мужчины кинулись к нему и, осторожно приподняв Чичикова с кресел, поддерживая за руки, стали шептать:

- Дорогой, Павел Иванович, страдалец вы наш, а давайте-ка на воздух, на свежий воздух. Да где вода-то?

- Я здесь!- воскликнул дворовый, протягивая поднос.

«Страдалец» вновь махом осушил поданный стакан, после чего к нему стал возвращаться естественный румянец, сменивший мертвенную бледность лица. Присутствующие одобрительно загудели, поправляя сбившиеся волосы на госте, и вскоре все вышли на огромный балкон, что располагался над колоннадой.

- Вот ведь человек! Челове-е-ек!- заговорил один из гостей в мундире губернского секретаря, воздев палец вверх, провожая взглядом процессию,- Вишь как душой-то мается? Не заточил её за звания да привилегии, а у некоторых всё карты да девицы на уме.

Он пересёк опустевшую залу и, подойдя к высоким дверям, прикрыл их, а после, прислонившись лбом и ладонями продолжил:

- А ведь как мы живём? А если посмотреть да рассудить, как живём-то? А надобно вот как он, как Павел Иванович. И образован, и манерами и воспитанием не обделён. Так бы слушал его речи и слушал, да наперёд бы детям наказал слушать. Такие люди для общества есть свет! А вы так не думаете?

Сквозь прикрытые веки Николай Васильевич отчётливо видел, что секретарь обращался именно к нему, но ничего не ответил, ни словами, ни даже жестом.

- Ну да воля ваша. Каждому есть своя правда и не для каждого она удобна. Вот поди-ка да разберись, один со своей правдой в лес, обозы грабить, а другой на Голгофу.

Гоголь открыл глаза.

- Свет! Свет!- стучало молоточками в виски,- Темно, я ничего не вижу, темно и страшно. «Мёртвые души», глава пятая…, я знаю, пятая глава…. Огня, подай огня!

Он попробовал подняться от чего стопка бумаг и тетрадей, что располагалась в чемодане, свалилась на пол. Где-то глухо ударил колокол, потом ещё и ещё раз. Звуки снаружи стали заползать в комнату писателя. Грохот ломовой телеги, ведро, падающее в колодец, неприятные голоса какими говорят уродцы в цирке, скрип не то дверей, не то ставен, звон, лязг, шёпот, шорох и вновь дребезжащий колокол. Тени в сумасшедшей пляске метались по потолку и стенам.

- Нет, Акишка, не лягушки то! Это идут за мной!

Он приблизился к топке настолько близко, что от огня затрещали длинные взлохмаченные волосы. Затем, подтянув к себе чемодан, оглянулся на окно, схватил первую попавшуюся под руку тетрадь, и сунул её в пламя. Огонь в печи загудел. Ползая по полу, Николай Васильевич, стал собирать выпавшие бумаги, прижимая их к груди. Затем вновь приблизившись к печи, быстро сунул связку внутрь, словно испугался, что ему могут помешать или в какой-то момент он сам засомневается в правильности своего решения. Огонь исчез.

И вот, словно вдохнув в грудь воздуха, собрав все силы, пламя вспыхнуло с необычайной мощью, жадно пожирая пыль и грязь российских трактов, то заливающихся холодными осенними дождями, то засыпаемых снегом под заунывное пение ямщика. Слепые окна станций с перекладными лошадьми, серые трактиры, губернские постоялые дворы. А вместе с ними и удивительное разнообразие природы. Степи, сменяющие их перелески да берёзовые рощи, а после, чащи уральских и сибирских лесов с серыми заштатными городишками и «блеском» тамошнего дворянства. Вся жизнь душки Павла Ивановича, что нашла своё продолжение после губернского города N, теперь гудела огнём, вырываясь на волю через печную трубу большим снопом искр, подобно, природной живости и такому же искромётному характеру своего героя с пухлыми щёчками и припудренным носиком с его невообразимым обаянием.

- Сюда! Сюда!- услышал вдруг Гоголь и обернувшись на входную дверь, увидел всё того же человека в мундире. Он суетливо размахивал руками, смотря на писателя, то спешно оглядывался назад.

- Всё кончено! Про-о-очь!- прохрипел Гоголь, продолжая сжигать бумаги,- Не трогайте меня! Лестницу! Дайте мне лестницу!

Разбуженный шумом, на пороге появился Аким и тут же кинулся поднимать с холодного пола барина, боязливо поглядывая на печь. Усадив Николая Васильевича в кресло, он укутал его толстым пледом и какое-тот время смотрел на бушующий огонь, осознавая, что произошло.

Беспомощно разведя руки, Аким произнёс:

- Да что вы створили-то такое, барин. Зачем книгу да в огонь? Ну как же так-то? Эх, вы…. Эх, ваше благородие…. И я не усмотрел…. Что же теперь будет-то?

- Аким, Аким!!!- выбивал дробью Гоголь,- Вели подать лестницу.

- Господи, воля твоя! Так на что вам лестница-то? Эт куда же вы собрались?

Николай Васильевич схватил за рукав слугу и вновь горячо зашептал:

- А ты добудь мне её. Она там, за хатой, через неё повесили крестьянина….

- Повесили?- от такого известия глаза Акима округлились,- Какого крестьянина? Кто повесил?

-Я как примусь подниматься, а ты снизу-то её и зажги.

- Зажгу, зажгу! Всё сделаю, как вы велите, тока вот барин проснётся, но прежде давайте- ка в постельку. Я помогу. Вам бы вот покушать чего-нибудь, а то ведь вы вона до чего себя довели.

Он с лёгкостью поднял Гоголя, ощущая ужасающую худобу тела и доведя до большой деревянной кровати, заботливо уложил его, укрывая стеганым одеялом, но он тут же зашептал ослабевшим голосом:

- Аким, Аким…, ты мне подушку подоткни, я сидя посплю.

- Да как же сидя-то…, а?

Из последних сил больной вцепился в рукава одежды слуги и зашептал, словно боялся, что не успеет выговориться:

- Я слышал…, когда ты ушёл, я слышал пение…. Так поют по мертвецам. Кантилена для мертвеца…. За телом приходят полицейские, а за душами вот эти голоса.

- Ты, барин, погодь. Какие мертвецы? Вы поправитесь.

- Грех на мне тяжкий, вот потому душа и умерла прежде тела…. Сделай, как велю и лестницу не забудь, но прежде крикни мне Серафима, сыщи его, а более никого не зови. Запомнил? Его имя Серафим. Исповедаться мне нужно….

С этими словами о батюшке он впал в забытьё.

Аким замер. Он долго прислушивался к еле уловимому дыханию Гоголя, затем осторожно поправил ему волосы и чуть слышно спросил:

- Какой Серафим? Ба-а-арин…, а Серафим, это кто?

***

От автора.

После того как заболел доктор Иноземцев, по настоянию графа Толстого, Николая Васильевича принялся лечить Алексей Терентьевич Тарасенков, но лечение было безуспешным. Намеренно уходя от мирской жизни, писатель окончательно измотал себя строжайшим постом, а проще сказать, полным отказом от пищи, в результате чего жизненные силы его покидали безвозвратно, а лекарства делались неэффективными, если учесть уровень медицины середины 19 века.

Резкое суждение духовника Матфея о двух последних сочинениях не могло пройти без последствий. Гоголь окончательно замкнулся в себе. Идеи перестали быть идеями, и наступила пустота, в которой царствовало, наверно презрение к своим литературным героям, презрение к себе и своему делу, которому он посвятил всю свою жизнь. Именно в тот трагический февраль он и решил заполнить образовавшую нишу служением Богу, иногда, до исступления предаваясь молитвам. А ещё он остался совершенно один, если не считать хозяев особняка на Никитском и слуги Акима, который иногда подходил к секретеру, заботливо поправляя аккуратно сложенные чистые листы бумаги и проверяя, не высохли ли чернила в приборе.

Нет…, да нет же, дорогой читатель, не думаю, что Гоголь перестал быть интересен, что лишился искреннего сочувствия своему положению. Скорее всего, он запретил принимать посетителей, испытывая чувство стыда. Наверно посчитал, что не имеет он права быть тем Гоголем, который жил до того, как исписанные листки бумаги и несколько тетрадей поглотил огонь. Ему казалось, что прежние восхищения его сочинениями, это не более чем дань его публичности. И тот, прежний Гоголь был не достоин почестей, которые принесли ему его герои. Все эти навязчивые идеи, уж простите за банальность, вот уж действительно плод больного воображения. Словно канули в Лету прежние вечера в салонах, где он читал свои истории, с удивительной лёгкостью, завораживая, а то и пугая слушателей похождениями своих героев. Когда, в какой-то момент, голос его переходил на хриплый шёпот и все буквально замирали в ожидании. Но потом…. Потом, когда присутствующие начинают инстинктивно оглядываться, испытывая чувство страха и тревогу, а у некоторых возникает желание осенить себя крёстным знамением…. А вот тогда, он окидывал всех взглядом, и нельзя было не заметить эту разраставшуюся в глазах писателя хитрую искорку, переходящую в улыбку. И слушатели с облегчением выдыхали, словно семинарист Хома Брут, что выходил из церкви после очередной ночи, наслаждаясь моментом восхода Солнца, когда отступали тёмные силы. Гоголь наслаждался своей убедительностью торжества Добра над Злом. Он всегда старался избегать мрачных финалов.

И как было не вспомнить другого, не менее уважаемого классика, а особенно его изречение о том, что рукописи не горят. Эх, Мастер…, эх, Михаил Афанасьевич…, горят рукописи, да ещё как горят. И горят, к сожалению, безвозвратно. Или Гоголь - это лишь частный случай и в тот момент просто чуда не случилось? Когда зародился этот непостижимый итог? Зачем решился он на это самосожжение? Потому что это не богоугодно? А угодно ли Богу богоугодство? А не молчаливая ли искренность и богобоязнь, будет более благодетелью, нежели иступлённые вопли религиозных фанатиков и рассуждения духовных наставников, которые буквально убивают словом.

Если сомнения и раньше посещали Гоголя, то они лишь вдохновляли его на совершенство. Скрупулёзно оттачивалось всё, от вздоха ямщика, до сцены светского бала и как же оживлялись персонажи, какими узнаваемыми они становились и какими близкими, не смотря на социальный статус. Его завораживал сам процесс превращения какого-нибудь рядового житейского случая в невероятную цепь событий и головокружительных эпизодов.

А потом Гоголь умер.

***

Ранняя весна 1852 года. Постоялый двор и трактир «БомбардирЪ»

- Кондрат Лукич,- в комнату хозяина трактира осторожно заглянул приказчик Ефрем,- Там это…, того, ходит кто-то.

Стой! Остановись, мой дорогой читатель! Ну, нельзя просто так взять и разбудить моего нового героя, не представив его более подробно, тем более, что он этого заслуживает.

И так, Кондрат Лукич Дорожкин. Навскидку, ему можно дать что-то лет около сорока. Грузноватая фигура вполне отвечала социальному статусу владельца трактира, который он приобрел, лет этак пятнадцать назад, выгодно женившись на дочери прежнего владельца заведения, будучи в то время в должности управляющего. А вскоре и сам обзавёлся управляющим, а ещё шёлковой жилеткой с карманными на цепочке часами, блестящими сапогами и прямоугольной окладистой бородой. В общем, имел всё необходимое, что полагается хозяину.

Получив в наследство трактир «БомбардирЪ», он быстро вошёл во вкус и, надо сказать, управлял своим делом достаточно успешно, благодаря старанию и навыкам. Таких людей не очень-то жалуют в «свете» уровня волости, считая их приобретённое предприятие, исключительно результатом брака. А посему, мой герой сторонился волостных приёмов и собраний купцов, так сказать, средней руки, но, тем не менее, имел несколько значимых знакомств волостного и даже уездного уровня. Причиной тому, был выписанный из губернии повар Фёдор Каптелини, до корней волос обрусевший грек, который очень даже умело, готовил «Гурьевскую» кашу с грецкими орехами, ершовую уху, растегаи, ростовскую пулярочку, а так же всевозможные пирожки и булочки, ну и, конечно же, замечательную водку, причём нескольких разновидностей.

Несмотря на свой колоритный образ, он был из тех, которые слывут в народе подкаблучниками, однако, в своём заведении Лукич был и Царь и Бог, правда во время отсутствия жены, которая занималась закупкой продуктов и других надобностей для трактирных нужд.

Его супруга, Елена Константиновна, бывшая в девичестве Капнер, была женщиной сварливой и властной, а ко всему прочему, как бы это сказать помягче, ну не совсем симпатичной что ли. Так вот, став «мадам» Дорожкиной, она ревностно следила за тем, чтобы её благоверный случаем не запамятовал, кому и за что он обязан своим общественным положением. Кондрат Лукич смиренно сносил подобное отношение, так как на жизненном горизонте, конечно же, после смерти тестя, маячила неплохая мельница, и это обстоятельство стоило того. Однако и мой герой не без греха. Была у него тайная страсть в виде сдобного вида местной прачки Олеси, к которой он испытывал некоторые чувства, но вынужден был хранить их за семью печатями, опасаясь всяческих подозрений со стороны супруги. Было дело, что как-то, он возьми да и ущипни Олесю за соблазнительный зад, на что прачка, поймав масленый взгляд трактирщика, смеясь, пригрозила всё рассказать хозяйке, чем ввергла Кондрата Лукича в серьёзное беспокойство. Ну, вот, пожалуй, и хватит….

А что же дальше…?

Пребывая в послеобеденной дремоте, в которой, без сомнения могла присутствовать та самая Олеся, разбуженный Кондрат Лукич грозно сдвинул брови, окинул взглядом щупленькую фигурку приказчика и пальцем поманил слугу к себе.

- А ну…, пойди сюды, растрига!

Вытирая руки о длинный фартук, Ефрем приблизился, слегка склонившись и, предугадывая вопрос, произнёс:

- Да не пил я, хозяин…, не пил. Как пред Богом клянусь.

- Ну, каналья, смотри мне, если узнаю, что с пьяных глаз тебе всё это мерещится.

Поводив носом, Дорожкин спросил:

- Значит ходит?

- Ходит, точно так. В том же нумере и гремит чем-то. А поглядеть мне боязно. Ты уж меня не губи.

Вздохнув, трактирщик тяжело поднялся с кресла и, поправив жилетку, двинулся к выходу:

- Та-а-акс…. Ну, глянем, что там такое ходит.

Приказчик суетливо засеменил следом, приговаривая почти шёпотом:

- Може надобно освятить нумер-то? Батюшку пригласить, а то как-то неспокойно мне. Уж два постояльца не пожелали там остаться. Про заведение слух может пойти нехороший.

Остановившись у зеркала, Кондрат Лукич внимательно осмотрел себя, затем пригладил редкие волосы зачёсанные на прямой пробор, прошёлся ладонями по густой бороде и ответил:

- И где я тебе сейчас возьму батюшку? Я их, знаешь ли, впрок не заготавливаю, к тому же приедет, а потом корми да пои его. Накладно это…, с этими батюшками одни растраты, прости, Господи. А они едять, словно завтра пост на год вперёд. Кагору пьют столько, что батальону на причастие меньше требуется. Трактир и так без прибыли. А постояльцам вечно не угодишь…. Ладно, пошли давай.

Оставив хозяйские покои, они вышли к буфету.

- Постой-ка,- схватив хозяина за рукав, Ефрем предложил,- Ты бы, Лукич, ружжо взял что ли.

- На кой? У меня пули не осиновые.

- Я дверь отворю,- не унимался Ефрем,- а ты пали, коли там кто появится супостатом.

- Ага, я-то пальну, а как окна повредятся? А на улице не лето как видишь.

- Ну не пали, так може ток видом пугнуть?

- Кого ты собрался пугать?

- А вот кто там шумит, того, значит и пугнуть.

Трактирщик оглянулся по сторонам и приказал:

- Пошли…. Без ружжа справимся.

Ефрем перекрестился и шёпотом добавил:

- Ох, Господи спаси. А с ружжом-то куда надёжней было бы…. Я, всё ж кочергу прихвачу. Не лише буде.

Стараясь ступать неслышно, они поднялись на второй этаж и приблизились к номеру, где ещё осенью останавливался постоялец отрекомендовавшийся сочинителем.

Кондрат Лукич занёс руку, чтобы ударом открыть дверь, выбрав тактику внезапности, как её буквально на лету перехватил приказчик.

- Тс-с-с…,- почти одними губами прошептал он, указывая на дверь.

Какое-то время они прислушивались, но там было тихо.

Переглянувшись, хозяин кивнул головой, бесцеремонно поставив приказчика перед собой, который выставил наперевес своё оружие.

- Мя-яа-у-ууу…, а-агр-рррр….,- раздалось вдруг и где-то загремело что-то падающее на пол.

Они вздрогнули, при этом Ефрем, отшатнувшись, умудрился кочергой ударить в лоб хозяина. Оба тут же отступили к противоположной стене, тяжело дыша и боязливо оглядываясь по сторонам. Держа в зубах крысу средних размеров, в конце коридора из чулана появился местный трактирный кот. Увидев в людях потенциальных претендентов на свою добычу, он тут же развернулся и поспешно скрылся из виду.

- Ах, ты ж, каналья!- в сердцах произнёс хозяин и при этом громко треснул по затылку приказчика,- Я тебя по миру пущу за такие дела. В завод захотел, в чёрную работу? А может в солдаты тебя определить?

- Ай-ай,- пискнул приказчик, прижимая к груди кочергу.

Потерев место удара измазанного сажей, Лукич решительно приблизился к номеру и распахнув дверь, тут же выставив вперёд руки сжатые в кулаки. От страха Ефрем закрыл глаза. Комната была пуста.

Осмотрев её, трактирщик подошёл к окну:

- Что ты там замер на пороге? Вот, смотри.

- А что там?- боязливо спросил Ефрем, не решаясь войти в номер.

- Да иди ты сюда,- махнул рукой Лукич.

Он с силой приподнял окно с подъёмными переплётами, от чего в лицо ударило стылым влажным ранневесенним ветром и колючим снегом, и вновь опустил раму назад.

Указав пальцем на выявленную причину беспокойства, произнёс:

- Вот…. Закрыто не плотно, снег налетел, потому от ветра и гремит. Сколи наледь, да гвоздями забей до лета.

- Гвоздями?- переспросил Ефрем.

- Да, а после воском дырки зальём, да наново покрасим. А ущерб с тебя стребую.

- Да, как же это? За что с меня-то?- заблеял слуга.

Потрогав образовавшуюся небольшую шишку на лбу, Лукич гневно прошипел:

- А следить надобно за имуществом, окна-то по мериканьему (прим. американскому)подобию створены, немалых денег стоят, твой недогляд и руку на хозяина поднять вздумал, да ты бунтовщик как я погляжу. Вот за то и стребую….

- Господи, Кондрат Лукич, да что же ты такое говоришь. Какой я бунтовщик? Это по случайности вышло.

Довольный успехом «экспедиции», трактирщик милостиво произнёс:

- Ладно, коли так…. Ты, вот что…, этого кота излови, да в лес снеси, може волки подерут.

- Так, Кондрат Лукич, видал каку крысу он споймал?

Вновь потерев полученное от кочерги «ранение», трактирщик подумал и ответил, направляясь к выходу:

- Ладно, кота оставь, с него толку больше чем с тебя.

- Понятно?- произнёс один из трёх присутствующих в номере людей, которых по авторскому замыслу просто не могли увидеть незадачливые держатели трактира,- Вот вам и правосудие. Кот притащил в зубах индульгенцию, ну а приказчик будет наказан.

Произнеся это, Владимир Васильевич Алов пересёк комнату, театрально взмахнул рукой и закрыл дверь, чем заставил вновь обернуться хозяина и приказчика.

Обменявшись взглядами, Лукич произнёс, указывая пальцем:

- Окно сделай и не медли, вона, сквозняк какой и больше со своими дурацкими подозрениями не подходи. Весь трактир переполошил.

- Кого я переполошил? Третий день ни одного постояльца.

- Меня переполошил. Или хозяин тебе уже не указ?

- Это всё после того, носатого господина,- запричитал Ефрем, поддерживая трактирщика под руку, спускаясь с лестницы,- Только, сдаётся мне, что не сочинитель он вовсе, а тёмный знахарь, чернокнижник. И одёжи на ём вона какие, всё чёрные и багаж подозрительный, а там, поди-кась мухоморы да поганки для снадобий и бесовских зелий. Порчу он навел на нас и всё наше заведение.

- Вот что…, друг мой ситный, собирайся-ка ты, да поживее.

Приказчик буквально оторопел и, сглотнув обильную слюну, осторожно поинтересовался:

- Эт, куда ещё?

- В солдаты…. Да-да-да,- зевая, пропел Кондрат Лукич,- Именно в солдаты…. И отправишься ты в самый, что ни на есть дальний гарнизон, театров там нет, да они служивому и без надобностев…. И кабаков нет…. А вот ты на редуте аккурат сгодишься, там такие истории любят, если конечно в первой тебе кавказьи иноверцы башку не оторвут. И ружжо тебе дадут…. Ты же хотел ружжо? Так вот оно сразу появится, преждь чем тебя в воинский обоз определят…. Я уж расстараюсь, в рекрутское депо прям сейчас, не медля, с оказией депешу отправлю, прямиком Его Высокоблагородию господину полковнику Поклонскому. А посля буду в печали, как же так, такой хороший был приказчик, Ефремка Безбородов, жаль тока, что дурак и трепло.

- Ой,- икнул Ефрем,- Благодетель мой, Кондрат Лукич, не губи, молчу, молчу, больше слова не вымолвлю.

И тут Лукича понесло:

- И думать неча…. Возвернёсься героем, так сразу к себе в управляющие возьму, прежнего, что замест тебя служить будет, погоню в шею, а тебя приму без оговоров, а коли убьють, ну так самолично панихиду справлю. И батюшку позову, без него какая панихида…? Ты же хотел батюшку, вот он и явится…. Почту за честь, уважить загиблого солдата. Ты, главное, не боись, ещё мне спасибо скажешь.

- Где я скажу спасибо?

- Ну, как это где…, на том свете конечно. Знатная будет панихида по кавказскому герою. Денег не пожалею, моё слово верное. Всё ради воина-мученика Отечества.

- И-и-и…,- запищал приказчик, размазывая по щекам слёзы.

- Ты чего?- спросил хозяин, старательно пряча предательскую улыбку в густой бороде,- Что такое? А-а-а…, в солдаты не хочешь?

- Н-н-не-ет.

- Ну, тогда в матросы…. Как тебе…? Боцман будет свистеть в дудку, а ты будешь дёргать паруса и любоваться морем с самой высокой мачты, если, конечно, не свалишься на палубу и не разобьёшься…. Такие случаи часто бывают. А ещё турка может из орудия пальнуть и прям в тебя. Он же как? Сразу метит в голову, потому что голова в матросской шапочке очень приметная и бах! Бывало, что уши в разные стороны отлетали.

Приказчик медленно стал сползать по стенке.

Подхватив обмякшее тело слуги, хозяин намеренно выдержал паузу, обозревая этого жалкого человечка, а затем миролюбивым тоном произнёс, указав пальцем на второй этаж:

- Ну, тогда с окном не медли, а то смотри мне, в гарнизоне окон нет, там всё больше бойницы, а на корабле эти…, как их, я запамятовал….

- Не губи, Кондрат Лукич!

- Ладно, шутканул я, но в следующий раз смотри у меня, тем более, что к воинской службе я тебя почти подготовил.

Ефрем словно ожил. Смертельную бледность лица оживил розовый румянец. Опасно забрезжившее будущее унылого гарнизона среди кавказских гор, или служба на военном корабле под турецким обстрелом, сразу же отдалилось.

- Сделаю, хозяин, будет лучше нового,- с готовностью затараторил он.

- Лучше нового не надобно…,- осадил его трактирщик,- Надобно как положено.

- Всё исполню, Кондрат Лукич!

- Ну, то-то же,- довольно выдохнул «благодетель» и, отправившись, было в свой кабинет, увидел из окна, что во двор постоялого двора въезжает крытая телега.

- Эх-ха-а-а,- пропел приказчик.

Почесав затылок, хозяин произнёс:

- Однако, быстро моя хозяйка из города возвернулась. Вот бы кого в солдаты-то определить. Заразы, ровно дьявольское зелье. Кабы вот, Государю-то подсказать, затратное энто дело - война, а эти бабы любого супостата без баталии изведут.

- Стой, Лукич,- поплевав на полотенце, Ефрем стал стирать сажевое пятно со лба Дорожкина.

- Да ты что,- гневно произнёс Кондрат Лукич. Он вырвал полотенце из рук и швырнул его в лицо приказчику,- Ещё и слюнями меня извозил….

Поправив жилетку, трактирщик пригладил бороду и, расставив руки в стороны, сияя лучезарной улыбкой, направился к женщине, что вошла в трактир, со словами:

- Друг мой, Елена Константиновна, что-то ты раненько возвернулась! А мы вот тут с Ефремом всё по хозяйству хлопочем. Всё в заботах, так и не передохнули, пока ты в отъезде была. Я даже чуток пострадал, видишь, что у меня?- Лукич намеренно дал жене рассмотреть своё «ранение»,- Ну, сказывай, что там нового в мире слышно,- повернувшись к Ефрему, приказал,- Быстро хозяйке чайку с дороги.

Расположившись у знакомого нам секретера, Григорий Петрович Янов гусиным пером старательно направлял движение невесть откуда взявшегося древесного жучка, не позволяя последнему самостоятельно распорядиться своим действием. Ну а третий персонаж, Павел Иванович Глечик, развалившись в кресле перед камином, скатывал из рваной бумаги шарики, целенаправленно бросая их в огонь.

В одно мгновение в комнате стало темно, не смотря на то, что был полдень, затем яркая вспышка молнии осветила мрачное помещение. Алов достал карманные часы, пристально всматриваясь в циферблат. Он поднял руку с выставленным вверх пальцем и даже задержал дыхание. И тут раздался страшный грохот.

- Ух!- выдохнул Владимир Васильевич,- Ждём дальше.

По окну забили крупные капли летнего дождя и вскоре, опять на какое-то мгновение стало светло. Сильный ветер загудел в дымоходе камина, затем от порыва громко стукнула чердачная дверца и мир вновь погрузился в сумерки.

- Одна минута и пятьдесят две секунды, господа.

И снова пошёл дождь. К стеклу прилип оторвавшийся с дерева лист. Еще минуту назад обозреваемое из окна покосное поле, что плескалось травными волнами, теперь же было убранным, лишь немногочисленные оставшиеся стожки иногда просматривались сквозь пелену уже осеннего дождя.

- Одна минута,- вновь воскликнул Алов, не отрываясь от циферблата.

К успокоившемуся дождю добавился снег.

- Сорок семь, сорок восемь, сорок девять…. Пятьдесят два!

- Э-э-эй, по до-оро-о-оге-е-е!

Эх, э-э-эй, по доро-о-оге!

По дороге войска-а русская идёть!

Донеслось с улицы.

Мимо трактира не торопясь проследовали запряжённые лошадкой сани устланные соломой, на которых полуразвалившийся закутанный в овечий тулуп мужичок, размахивая рукой держащей кнут, орал что было сил.

- Хэ-э-эй, она зво-о-нка!

Эх, э-э-эй она зво-онка!

Она звонка песню-у русска-аю поёть!

- В Тага-анроге наш Ца-арь- Батюшка живёть,- допел за мужичка Григорий Петрович.

Вскоре, за санями показался многочисленный санный поезд. Разодетые в шубейки и цветастые платки бабы да хмельные мужики наперебой свистели и так же, но под уже гармошку, трещотки и сопелку, горланили песни, создавая сумасшедшую какофонию.

- Масленица?- спросил Павел Иванович.

- Нет,- ответил Алов,- Рождество. Масленица через…, через, через сорок пять секунд.

Он рубанул ладонью по воздуху и произнёс:

- А вот теперь масленица.

С улицы донеслись звуки весёлого гуляния смешанного с запахом дыма от костра и печёных на топлёном масле блинов.

- Значит, в следующую минуту будет сев и сразу же сенокос?- спросил Глечик.

- Да, именно так и будет.

Словно на немыслимых размеров карусели, в обрамлении облаков по небу неслись Солнце и Луна, за доли секунды сменяя друг друга.

- Шесть минут и восемь секунд, вот вам и год и опять всё по кругу.

Алов щёлкнул крышечкой часов и убрал их в карман жилетки.

- Он умер,- мрачно произнёс Павел Иванович, не поворачиваясь к собеседникам.

Не переставая играть с жучком, Янов ответил:

- Тело умерло, а оно всего лишь инструмент. Тело болеет, стареет, то ему жарко, то холодно, оно колет себя занозами и штыками, бьёт себя в кулачных боях…, на масленицу….

Он вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там было за окном. Увидев столь живой интерес, Алов без всяких церемоний задёрнул штору окна.

Григорий Петрович скривился и продолжил:

- В общем, тело уязвимо до невероятности, а вот гениальность это от души. Таков закон бытия. А он будет жить, вот как мы. Мы же есть, хоть нас по сути уже нет.

- Да кто мы вообще такие?- воскликнул Павел Иванович.

- Мы? Мы те, кто сделал Гоголя Гоголем, автором гениальных произведений.

- Самолюбование,- иронично поддел Глечик.

- Вовсе нет. Но запомните мои слова. Будущее его трудов бессмертно. А вот зачем мы вообще сюда приехали?- спросил Янов, обращаясь к Алову,- Это для меня загадка.

- Ты просто сказал, что надо поехать, и мы поехали. Ты даже не объяснил причину,- поддержал Глечик,- Он звал нас…, может, надо было…?

Владимир Васильевич сложил руки на груди, обвёл своих спутников взглядом и, немного помолчав, выдерживая паузу, ответил:

- Не надо было…. И чтобы мы могли сделать? Вы бы сидели у изголовья, поправляли волосы, а я бы отправился за лестницей…. Так что ли?

- А зачем вообще нужна эта лестница?- спросил Глечик.

- Он решил, что это самый прямой и быстрый путь.

- Это куда ещё?

- На небеса, господа. Так он сам себе придумал.

Собеседники развели руками, не зная, что ответить.

Алов с шумом поднял вверх створку окна, ворвавшийся ветер метельным вихрем в один момент погасил горевшие свечи и смёл с секретера кипу листов, заставив их кружиться в бешеном танце по всей комнате. Дверь загремела, готовая сорваться с петель и вскоре, на пороге возник управляющий с ящиком для инструментов.

Увидев трёх человек, он, заикаясь, спросил:

- А-а-а, вы кто такие будете?

- В солдаты захотел?- зарычал Янов, одевая на руки перчатки.

- Н-не-нет.

- Тогда делай то, зачем явился и помалкивай про то, что видел. А не то…, вот! Грамоте обучен? Так читай.

Он схватил витавший в воздухе лист бумаги, на котором было написано:

Начальнiку 3-аго губѣрнскаго отдѣла Рѣкрутскаго Дѣпо

Его Высокоблагородiю,

господину полковнiку Поклонскому В.А.

Прошенiя.

Прошу васъ о зачислѣнiи въ рѣкрутъ Бѣзбородова Ефрѣма сына Никодимыча, мужицкага сословiя, православный, вольноотпущенный, холостъ, состоитъ у мѣня въ услужѣнiи прiказчикомъ и по инымъ порученiямъ на полномъ содѣржанiи. Манѣрами мужикъ кроткаго нрава, не пьющiй и исполнiтѣльный. Обученъ счёту и грамотѣ. Въ вольнодумствѣ, воровскихъ или иныхъ злодѣйствахъ не замѣчен…. Нѣоднократно выказывалъ словѣсно свою прѣданность Государю - Импѣратору и Прѣстолу. Достоинъ нѣсть воинскую службу во благо Отѣчества.

Молю о Вашемъ благодѣнствiи.

С уважитѣльством.

Купѣцъ 3-ей гильдiи Дорожкинъ К.Л.

(начертано самолична)

- Признал руку хозяина? Молчи- молчи, вижу, что признал!- с этими словами он сунул лист Ефрему и направился к вешалке.

Грохот выпавшего ящика, а затем падение тела приказчика заставило всех троих обернуться.

- Эх, никудышный пошёл народ, хлипкий какой-то. Ну, вот куда такому в солдаты?- развёл руками Григорий Петрович, словно в оправдание за свою выходку,- Я ж пошутил, а с него и дух вон…, ты смотри-кась, пал как барышня от выстрела…. Да и Депо уже нет…. И кто таков Поклонский, я ведать не ведаю.

Алов бесцеремонно переступил через тело, а затем обернулся и немного подумав, обратился к Янову и Глечику:

- Давайте поднимем его. Негоже так бросать, не по- христиански…, он же человек.

Они подняли приказчика на ноги, приведя его в чувство, а затем вывели за дверь номера в коридор, поставив рядом ящик. Янов похлопал Ефрема по щекам, пригладил сбившиеся волосы и произнёс, прикладывая палец к губам:

- Тс-с-с…, уразумел?

Безбородов согласно затряс головой.

- Ты, покуда тут побудь, а вот через минуту заходи.

Он закрыл дверь и спросил:

- Владимир Васильевич, прежде, я задал тебе вопрос, но нам помешали,- он кивнул на входную дверь,- Но теперь все препятствия устранены, может, всё же ответишь?

Однако, «препятствие» не замедлило вновь напомнить о себе, но теперь уже голосом хозяина:

- Ефремка! Ядять тя мухи!!!.... Где ты есть? Господа уезжают, а тебя нет на месте, а надобно бы проводить.

В тот же миг по коридору раздались удаляющиеся торопливые шаги приказчика.

- Это мы уезжаем?- спросил Глечик.

- Да,- ответил Алов,- Григорий Петрович, дай приказчику денег…. Рубль дай….

- Рубль…? А не запьёт с такого счастья?

- Дай и всё.

Глечик приблизился к окну и стал внимательно рассматривать человека в шубе, задержавшегося перед крытым экипажем.

- Ну, уговор помнишь?- спросил Янов, укрываясь от пронизывающего ветра.

Ефрем участливо склонился в поклоне, принимая сложенный в несколько раз лист бумаги, в верхней части которого виднелся уже знакомый текст.

- На, держи…. Да схорони, как следует.

Дверь экипажа захлопнулась и под крик кучера, он покинул постоялый двор. Ефрем боязливо оглянулся на крыльцо трактира и, развернув поданную бумагу, вдруг обнаружил, что вместо ходатайства появилась ассигнованная купюра ценой в один рубль.

- Эх- ма-а-аа, это ж надо, как оно-то…,- произнёс он, убирая деньги,- Аж-на цельный рупь….

- Ну, вот и славно,- произнёс Владимир Васильевич, потирая руки.

Он надел тяжёлую шубу, водрузил на голову «калабрезу» и добавил, посмотрев на своих спутников:

- Так скажу…. Изменить естественный ход событий невозможно и его уже не воскресить…. А здесь,- он обвёл взглядом комнату,- Это последнее место, после которого уже не будет ни единой строчки. Тут он ещё был тем Гоголем, которого знали современники и которого будут помнить.

***

P,S,: Когда Спилберг попросил Джона Уильямса написать партитуру для фильма «Список Шиндлера», он показал ему раннюю часть фильма. Уильямс встал и вышел из просмотрового зала.

Он вернулся через несколько минут в слезах и сказал: “Тебе нужен кто-то лучше меня, чтобы написать музыку для этого”.

И Спилберг сказал: “Я знаю. Но все, кто лучше тебя, мертвы”.

КОНЕЦ.