Я рассмотрю это стихотворение с позиции рядового любителя русской литературы и поэзии.
Для начала, немного фактов.
Гумилёв написал этот стих в 1919 году. По его словам, первые строчки пришли ему в голову неожиданно и сразу целой строфой. Это его чрезвычайно возбудило, показавшись важным знаком судьбы. Гумилёв много рассказывал об этом, не переставая удивляться необычности произошедшего.
Здесь следует сделать пояснение. Ирина Одоевцева однажды со скрытой иронией написала о технике писания Гумилёва. По её словам, в ней не было ничего от вдохновения. Гумилёв подбирал рифмы, как будто решал арифметическую задачу. Нередко, рядом находился гимназический сборник рифм. Становится объяснимым, почему слетевшие с потолка готовые рифмы обрадовали Гумилёв, избавив его от лишних творческих мук.
Ещё одно дополнение. Гумилёв чрезвычайно увлекался теоретизированием. Незнание названия того или иного поэтического размера считалось в его глазах страшным грехом. При каждом удобном случае он напоминал об этом. Вот как вспоминал Корней Чуковский случайную встречу его и Гумилёва с М.Горьким, в частной обстановке.
Дело происходило в 1920 году. Придя в гости к одной поклоннице поэзии, которая обычно угощала гостей вином (великий соблазн во время разрухи тех лет), Гумилёв выпил целую бутылку и прочитал один из своих стихов. Далее текст Чуковского.
«Читал Гумилев напыщенно, торжественно, гордясь каждой строкой, каждым звуком, с огромным уважением к себе, как к создателю таких восхитительных ценностей, В. В. слушала робко, в молчаливом восторге. Обычно все это происходило в 5 часов или даже раньше - в четыре.
И вот как-то во время этого торжественного действа мы услышали в соседней комнате какое-то шевеление. Через минуту оттуда вышел с застенчивой неуклюжестью, сутулясь более обычного, Горький. Смущенно поздоровавшись с нами, он сказал Гумилеву: отлично вы прочитали стихи... особенно это последнее. Вот прочитайте-ка опять...
Но обольщенный своими стихами, их звучностью, их красотой, их успехом, Гумилев сказал, спокойно стряхивая пепел с папироски:
— Если бы вы понимали поэзию (он выговаривал: пуэзию), вы никогда не написали бы целую строку из односложных: - Вполз уж и лег там. Русский стих не терпит такого скопления односложных.
Если сказать: - Вполз уж и, — это будет дактиль.
Если сказать: - Вполз уж и, —это будет амфибрахий.
Если сказать: - Вполз уж й, — это будет анапест.
Горький, в ту пору переживавший увлечение Гумилевым, скуксился и смиренно сказал: — Ну какой же я поэт!»
Вернусь к главной теме. Гумилев ещё некоторое время досочинял свой "Трамвай", считая при этом, что он «вырос» как поэт сразу на две головы.
Вот что у него получилось. Я буду приводить четверостишья со своими комментариями.
Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Не знаю слово «грай», а вы? Ну ладно. Впрочем, в словарях оно есть, но обозначено, как местное. После Гумилёва в паре словарей возникло дополнение: "поэт." (улыбнусь). Употребление Гумилёвым, этим церемоннейшим петербургским джентльменом, местечкового слова выглядит неестественно, как подобранное исключительно для рифмы.
Но больше меня покоробило сочетание слова «лютня» и «трамвай». Прочтя много стихов Серебряного века, я слышал слово «лютня» многократно. Всегда это был символ романтической готики, рыцарства, возвышенной любви. Упоминание рядом с лютней дребезжащего трамвая, этой приметы наступившего 20 века, выглядит случайно и безвкусно.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Как говорится, «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Две пары строк совершенно не связаны одна с другой по смыслу. Почему они оказались в одной строфе?
Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времён...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
«Крылатая» буря! Гумилёв был мастер на сомнительные метафоры. Например: Половина туловища — пламя, Половина туловища — лед.
Или: - Иду приобщиться немеркнущей славы - Двенадцатизвездной твоей чешуи...
Продолжу чтение.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам.
Случайный набор неконтролируемых эмоций. Тут тебе и «бездна времён», и «роща пальм». На фоне возвышенной метафорики пародийно звучит слово «прогремел». А может - «протарахтел»?
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик,- конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
"Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?"
Послушайте. Речь идёт о неком метафизическом движении. Может при этом сердце звучать «томно»? Я понимаю - во время любовной прелюдии. Но при полёте на гремящем трамвае сказать так, это спародировать самого себя.
Плюс, типично декадентское жеманство – «Так томно и так тревожно». По-моему, автор смешал два стиля – суровую балладу и салонный романс.
Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят: "Зеленная",- знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.
Из Индии успели вернуться в Питер? Так ничего в Индии и не повидав?
Я читал у И.Одоевцевой, с какой безжалостностью и с какой издёвкой Гумилёв разбирал стихи своих учеников. Такую же мерку к своим текстам он не применял.
Идём дальше.
В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Умиляет этот внезапный переход от страстей к меланхолии: …Здесь в ящике скользком, на самом дне. И далее: - А в переулке забор дощатый.
Далее
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковёр ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Опять необъяснимый антагонизм слов. Машенька «жила и пела», а в следующей строке, без всяких объяснений, она почему-то «стонала». Отчего? Нет ответа.
И вновь рецидив – слово «светлица». Слушайте, в эпоху электрических трамваев и давно изобретённого дизеля слово «светлица» выглядит совершенно архаично. Как полностью несоответствующее времени и месту действия.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Всё. Я прекращаю чтение. Там ещё есть. Но последней каплей моего терпения стало это: «Всадника длань в железной перчатке». Ей-богу, гимназические упражнения. В мире произошли колоссальные потрясения. Завершилась мировая война. В России идёт война гражданская. Молодёжь отчаянно спорит, в чём правда? Вся страна находится в поиске нового пути в будущее. В Москве бушует Маяковский с революционными стихами. Блок уже написал свою поэму "12". А тут - «Всадника длань …». Нафталинный пафос позапрошлого века.
Задам вопрос: Если Гумилёв считал это двумя шагами вперёд в своём поэтическом росте, то к чему он стремился? Любители поэзии, скажите мне! В чём здесь новация? Только в том, что вместо «Двенадцатизвёздного дракона» или «Жирафа» используется слово «Трамвай»? Т.е., символист-акмеист согласился, наконец, заметить реальность вокруг себя и ввести в свой текст атрибут этой реальности – трамвай. Так он опоздал! Трамвай в 1919 году давно перестал дивить что питерскую, что московскую публику.
Да и не в трамвае дело. А в отсутствии идеи. В отсутствии того, без чего слова останутся всего лишь словами, как не раскрашивай их разнообразными метафорами.
Арифметический подход противопоказан поэзии. Такой автор будет непременно наказан неудачей.
Хорошо, что Гумилёв не успел это понять - в 1920 году его расстреляли в ЧК. Он был честолюбив и очень страдал бы от критики.