Отец бил мать все мое детство, сколько я себя помню. Жестоко и ни за что: то не так посмотрела, то не так тарелку супа подала, то не так слово сказала. Она терпела, замазывала толстым слоем “Балета” свои синяки, носила очки, шляпы и кофты с длинными рукавами, списывая на то, что у нее непереносимость солнца. И умоляла меня никому ничего не рассказывать. Даже бабушке, ее маме. На вопросы моего негодования отвечала: “Бабушку не надо расстраивать, у нее сердце слабое”.
Слабого сердца у бабушки не было никогда. Оно у нее было большое и доброе. И у нее было пять дочерей, каждую из которых лупили мужья просто потому, что так было принято в распрекрасное советское время. Однажды я не выдержала и пожаловалась бабушке в письме. Она жила далеко, за сотни километров. На что моя чудесная бабушка написала маме ответ: “Не знаю, зачем ты обманываешь внучку и прикрываешься моим больным сердцем. Не знаю, зачем ты терпишь свой ад. У тебя не семеро по лавкам, чтобы терпеть и унижаться ради детей. Собирай вещи и езжай к Катьке, моей сестре, первое время поживете у нее, в городе всегда работу найдешь”. Но мать не поехала, и меня отругала за то, что я пыталась найти защиту для нее в свои 12 лет. Мол, нечего лезть во взрослые дела.
Один раз я встретила мать днем, она возвращалась домой, прячась за гаражами, потому что отец оборзел настолько, что приехал к ней на работу среди бела дня и избил ее прямо там. “Пожалуйста, не рассказывай никому, принеси воды умыться, чтобы никто из соседей не видел, и чистое платье”, - стала умолять меня она. “Ты ненормальная что ли?!” - заорала я на нее. Мне уже было 13 лет, и я была в большем бешенстве от поступка матери, чем от поступка отца. “Я зову участкового милиционера”. “Не надо, будет только хуже, отец взбесится еще сильнее, что подумают люди про него, он же разозлится, как нам потом жить, разводиться что ли?”
Я позвала участкового милиционера. Позвала и в этот раз, и в следующий, и потом еще дважды. Мать каждый раз говорила, что претензий не имеет, что она сама виновата, что они разберутся. Однажды, уже в 14 лет, я упросила милицию забрать его к себе и закрыть хотя бы на сутки. Просила милицию, глядя отцу в пьяные и налитые яростью глаза. Увезли. В тот день я хотя бы выспалась, зная, что он не будет бродить всю ночь по квартире с оскорблениями, претензиями, ломая в доме мебель и избивая мать.
Меня отец побаивался. Кружил вокруг меня коршуном, но руки не поднимал. Скрежетал зубами, но не говорил оскорблений. С пьяным с ним я была демонстративно вежлива (“да, папенька”, “как скажете, папенька”), но так, чтобы в каждом поданом стакане воды он чувствовал мою ненависть к нему. Я очень жалела, что родилась девочкой. Если бы я родилась мальчиком, к 14 годам я бы просто вырубала его ударом в челюсть, как только он появлялся бы на пороге пьяным.
…Мои тетки жили такой же жизнью, как и моя мать. Матери моих подруг жили такой же жизнью, как и моя мать. У всех периодически наступала “солнцебоязнь”... “Бьет, значит, любит”, то и дело слышала я эту оправдательную мантру. И не могла понять тогда, не могу понять и сейчас, почему женщины терпят такое отношение к себе со стороны мужчин? В какой момент семейной жизни происходит тот катастрофический слом психики, когда женщина перестает уважать себя как человека?
За годы работы школьным психологом я видела очень много историй, корни которых идут из этого советского, русского, древнерусского прошлого: “бьет, значит, со мной так можно, значит, сама виновата, сама заслужила”. Ко мне в кабинет приводили мальчиков за то, что они могли ударить девочек, оскорбить, унизить, толкнуть с лестницы, высмеять, обозвать… И в каждом таком мальчике в итоге обнаруживалось неуважение к женщине в принципе, хоть к однокласснице, хоть к матери. “А чо такова?” Потому что его постоянно демонстрируют в семьях отцы. А матери терпят. И тем самым порождают цикл насилия… Все ок, чего привязались, разве в вашем взрослом мире не так?
Школьный психолог не остановит такие случаи. Я могу поговорить, но что изменится от этого? Мальчик вернется в семью. С виду приличную. В которой за закрытыми дверями творится такой ад, что хватит на миллион триллеров с плохим финалом. Таким как в истории с Маргаритой Грачевой, Натальей Туниковой, Еленой Гершман и сотен, тысяч других… Я не знаю, что нужно говорить на встречах с родителями, чтобы достучаться до отцов, что мужчины ТАК себя не ведут. Тем более, мужчины-отцы. Да агрессоры ко мне в кабинет и не приходят практически, слишком высокомерны, чтобы признавать за собой вину. А матери… Они по-прежнему, как и десятки лет назад, живут просьбами: не рассказывайте никому, пожалуйста, мне же потом только хуже будет, а при разводе он грозит, что ребенка отберет, у него есть рычаги…
Мне безумно жаль, что я никому за все эти годы так и не смогла помочь остановить насилие в семье. Как в детстве не могла помочь матери, хоть и пыталась много раз.
Ольга Ракитина