Вы не знаете историю!
Я помню учебник для 4 класса, по которому учился.
Там вполне сочувственно говорилось о движении Шамиля. Позже кто-то сообразил, что раз Шамиль проливал драгоценную русскую кровь — значит, он был англо-турецким агентом, и в последующие годы его крыли беспощадно. Особенно отличился аварский полуграмотный конъюнктурщик-литератор Расул Гамзатов, благодаря имени своего отца Гамзата Цадасы прилепившийся к писательскому цеху Дагестана. Беспощадно обвиняя аварского имама Шамиля во всех грехах, беспринципный Гамзатов набирал очки верноподданного поэта, способного продать родную мать и отца, чтобы русские его посчитали за своего собрата. Утвердившись потом в цехе продажных ремесленников литературы и получив за своё шкурное подхалимство несколько премий, Гамзатов почему-то встал на путь аварского национализма и на каждом шагу каялся, воспевая аварского имама Шамиля как патриота. Флюгер.
В том же учебнике писалось, что “татары защищали свой город (Казань) с отчаянной отвагой и упорством”, что узбеки не менее отважно защищали свою землю и русским захватчикам, дважды пришлось штурмом брать город азиатских сартов Ташкент...
А потом волна шовинизма захлестнула учебники и исторические романы, среди авторов которых особенно отличились Леонтий Раковский, Семён Скляренко и Валентин Иванов. XX-съездом КПСС был выпущен гной, но не были иссечены гниющие ткани, и вскоре было запрещено (Брежневым на XXIV съезде было лишь завершено дело Хрущева, осудившего "любовь к жареному") упоминать о пережитой болезни и изучать причины её возникновения.
В итоге накопившаяся в душах ряда поколений грязь не была промыта достаточно сильно, и результат — нынешние учебники и сохранившиеся почти без критического разбора романы упомянутых авторов, выходившие куда большими тиражами, чем тот же "Сагайдачный” 3инаиды Тулуб, дилогия об Ушакове Марианны Яхонтовой и ряд подобных им в истинно-советском духе написанных произведений художественно-исторического жанра. В итоге — спросите отличника-семиклассника: что он может рассказать о достижениях тюркских, угро-финских, иранских, тунгусских народов СССР — он даже вопроса не поймёт! А о славянах, живо отбарабанит — какие они замечательные, от природы миролюбивые, талантливые, свободолюбивые, как велика и нерушима вечная дружба славянских народов, и так далее. Авторы, конечно, знают, как “дружили” русские и украинцы с поляками, болгары с сербами, как издевались Маркс и Энгельс над панславистами, как боролся не на жизнь, а на смерть против всякого шовинизма Ленин... Ну и что? Ленина нет, а те, что сменили его — часто произнося слово “история”, фактически отреклись от этой науки, без которой, не был бы создан марксизм и не было бы построено наше государство. Ленин и Луначарский не только Покровского хвалили, но и сами были историками высшего класса, но они не только писали историю — они её делали, вместе с Покровским, а потому и не боялись делать выводы, острые как бритва. Нынешние же псевдоисторики типа Нечкиной — не делают историю, а пишут её как ремесленники, исходя из пожеланий вышестоящего начальства, смутных понятий о чести и совести (порядком покалеченных у них) и соображений благополучия.
Поэтому и влачит ныне жалкое существование одна из самых боевых и партийных наук, потому и с учебниками для школы такое бедственное положение.
А подросшие школьники, в конце концов, выделяют из своей среды то самое “вышестоящее начальство”, которое будет диктовать свою волю новым поколениям историков. Ленина, конечно, не замолчишь, разве что путем подбора обязательных для обучения статей его. Маркса и Энгельса, как историков, фактически привели к молчанию, не издав к их собранию сочинений предметного и тематического указателя (позже — гораздо позже, чем это было необходимо, он был всё же издан — добавляю в 1999 году) и не переиздав “Архив Маркса и Энгельса”, изданный только однажды тиражом в 24 тысяч экземпляров в начале 30-х годов. Покровского фактически уничтожили. Луначарский как историк и литературовед (а эти его ипостаси слиты воедино), так же, как и Плеханов, как Воровский, школьникам неизвестен вовсе. Они проходят классиков XIX века, читают о них у стоявших на фейербахианской или даже гегелевской философской платформах Белинского, Чернышевского, Добролюбова, завирального Писарева, а мнение марксистов, притом марксистов талантливейших, возможно — гениальных, эрудированных людей своего времени, — им неизвестно, как и подавляющему большинству населения СССР, почти поголовно знакомого с не полным Пушкиным, Гоголем, Чернышевским, Салтыковым-Щедриным и т. д. Почему же так?
Не потому ли, что марксистский взгляд на историю и литературу кажется слишком революционным нынешним “диктаторам” в области общественных наук? А в итоге — идейная скудость учебников и таящаяся в них отрава, (в первую голову — шовинизма) остаются незамеченными и травят поколение за поколением...
Не только этим плох учебник для 7 класса. Возьмем, например, § 42 (“Начало Северной войны”): “Берега Финского залива входили прежде в состав земель Великого Новгорода. Позже они были захвачены Ливонским орденом” ...
Но Новгород владел лишь нынешним побережьем Ленинградской области. Эстония и Финляндия ему никогда не принадлежали, хотя Чудь, Сумь и Емь платили какое-то время дань — явно не от излишков, а по принуждению. Ливонский орден никогда не владел устьем Невы и берегами Маркизовой Лужи, тем более северным побережьем Финского залива. Утверждение об изначальной принадлежности Финляндии и Эстонии Новгороду противоречит тому неопровержимому факту, что Ленин в свое время признал право Эстонии и Финляндии на самоопределение, а так называемые “ингерманландцы”, сражавшиеся в рядах армии Юденича, так и не были признаны за народ, имеющий право на самоопределение, а были объявлены белогвардейской и белофинской агентурой и разговор с ними вёлся на языке свинца и огня.
Крохотный народ “ижоряне” существует и по сей день и с “ингерманландцами” ничего общего не имел (те — просто не русскоязычное население Карельского перешейка и побережья Финского залива до эстонской границы), а со времен Александра Невского и более ранних —Рюриковых — считал себя частью русского государства... Несогласие Нечкиной и Лейбенгруба с Лениным и зачинателями советской исторической науки видно и в параграфах о культуре, где смешивается в одну кучу строительство церквей, писание летописей, песни про Степана Разина и прочее, но не дается чёткого понятия о классовом характере культуры и непримиримой вражде культур угнетённого и угнетающего класса. Кстати, самое понятие “культура”, равно как и его подразделения — “материальная” и “духовная культура”, ещё были в учебнике в 1973 году, но исчезли в изданиях 1975/76 годов... Не только они исчезли, но я ограничен местом и терпением читателя этих строк.
Учебники 8-9-10 классов более качественны — тут же начинается история революции, а она таких шуток, как вышеописанные, не любит. Но и здесь можно кое-что сделать, в том числе и при помощи ссылок на Ленина. Общеизвестна, например, его характеристика трёх этапов русского революционного движения в статье “Памяти Герцена”.
Статья писалась до революции, когда архивы III отделения и прочие архивы были для историков недоступны, а ряд тем — под запретом. Блестящим примером этого может служить курс лекций Ключевского, ухитрившегося умолчать не только о Пугачёвщине, но и о революции 1905 года, не говоря о народовольцах. Поэтому, хотя Ленин гениально угадал сущность декабризма и народничества и степень их значения для истории революции, — позднейшие исследования советских историков, не опровергнув ленинских выводов, заставили нас понимать эти выводы более глубоко, под иным углом зрения.
М.Н. Покровский неопровержимо доказал, что в декабристском движении подлинную революцию готовили южане с Пестелем, а северяне во главе с Трубецким готовили заговор против южан, чтобы не дать им слишком далеко зайти в революционных преобразованиях. Он также доказал, а Нечкина (та самая, ещё не изменившая учителю и товарищам — соученикам её) в своей монографии подтвердила фактами, что общество “соединенных славян” было крайним левым флангом “декабризма” как течения, что “славяне” были первыми революционерами-разночинцами, которых — единственных среди декабристов — нельзя обвинить в том, что они “страшно далеки от народа” и которые фактически единственные среди декабристов подняли настоящее восстание, но не удержали в своих руках руководство, подчинились Муравьеву-Апостолу и тем самым обрекли Черниговский полк на разгром, хотя сделали всё возможное для победы в том стеснённом для них состоянии. К сожалению, их было слишком мало, общество ещё не успело окрепнуть к моменту объединения с южанами — и в итоге не “славяне” доминировали на юге, они растворились среди “южан”, утратили организационное единство, связь между ними в решающий момент не сработала, и попытка Игнатовича-второго поднять на помощь черниговцам другие части была парализована струсившими после новостей из Петербурга “южанами”. В итоге гибель сотен людей под картечью и шпицрутенами, на Кавказе и в Сибири, не говоря уже о пяти повешенных, а также изъятие из русской общественной жизни нескольких сотен наиболее умных и энергичных людей, после чего“общество поглупело на несколько градусов”, привели лишь к тому, что “был разбужен Герцен” — гениальный и глубоко чувствующий мальчишка, который сумел пронести память о погибших и впоследствии сделать эту память оружием революционной программы. А “образованное общество” усвоило из пройденного только то, что идея вооружённого восстания — нереальна, поскольку даже декабристы, имея влияние на полки, дивизии и корпуса, были биты столь беспощадно, не нанеся противнику никаких потерь. Герцен создал о декабристах “революционную легенду”, не соответствовавшую действительности, но работавшую на революцию. Кстати, эту легенду поддерживал и Плеханов. Ленин мог выбирать только между этой легендой и “официальной легендой”. Он выбрал первый вариант и дал ему марксистское обоснование — иного решения вопроса в то время не было, никакой гений не может быть выше известных ему фактов, его гениальность — в их истолковании и использовании, в умении сделать на их основе такие выводы, до которых другой не додумается и при полном ассортименте фактов. Эту гениальность Ленин проявил в полной мере — его упомянутое высказывание не нуждается в изменении. Но это совсем не значит, что мы должны рассматривать движение декабристов с точки зрения “разбуженного Герцена”, а 150-летний юбилей восстания прошёл именно под этим знаком. Все до единой газетной статьи повторяют герценовскую легенду, а “Комсомольская правда” даже Трубецкого подняла на щит — этого могильщика восстания на севере, немедленно после ареста, выдавшего по доброй воле “южан” и Пестеля, ещё не зная, что Пестель арестован. Таков результат нечкинской монополии в декабристоведении. Так, следовательно, преподносится это движение и школьникам в учебнике.
Точно так же в учебниках для 8 класса И.А. Федосова или А.А. Вагина и Т.С. Шабалиной (оба по-своему хороши) мы не найдём в строках, посвящённых Белинскому, вывода Луначарского о том, что Белинский первым в России додумался до необходимости создания нелегальной партии ("меньшинства якобинцев, понимающих интересы народа и защищающих их всеми средствами... опираясь на глухое сочувствие народа" — см. его статью "Белинский"). Не найдём мы и доказательств революционной деятельности Чернышевского и его сподвижников, если не считать нескольких общих фраз. Кто-то что-то делал, были кружки, была "Земля и воля" 60-х годов...
А кто писал прокламации и какова была программа авторов этих прокламаций? Кто создавал кружки и что в тех кружках говорилось? Что получилось бы, победи в тот момент революция?.. О декабристах с этой точки зрения сказано в учебниках куда больше, а ведь люди 60-х годов "разбудили” не одного Герцена, а тысячи "штурманов" надвигавшейся бури... Вроде бы придираюсь я, ведь нельзя объять необъятное?
Но, во-первых, мы живём в стране победившей революции и в эпоху мировой революции, а во-вторых — не поняв в деталях хода событий и идей в начальном — декабристском и народническом — периодах революции, поймут ли отученные от истории школьники причины и ход событий в пролетарском периоде революции, когда дойдёт черёд до его изучения? Неплохие для человека с "историческим багажом" учебники являются дырявым решетом для незнаек-восьмиклассников. А уж ленинский этап революционного движения отражён в учебниках для 9 класса и вовсе из рук вон плохо.
Возьмём, например, описание июльских событий 1917 года в учебнике И.Б. Берхина (§ 4, "Конец двоевластия"). Там нет вызванного кадетами правительственного кризиса, зато есть утверждение, что расстрел демонстрации 4 июля был совершён в результате соглашения между Временным правительством и эсеро-меньшевистской верхушкой Советов. Бред! Ленина читать надо!
Правительство и вожаки Советов к расстрелу отношения не имели, хотя первое ему сочувствовало, а вторые предали расстреливаемых. Стреляли при попустительстве правительства реакционные группировки военщины, демонстранты начали отвечать (солдаты Мировой войны и с голыми руками, без патронов, способны драться) — и тогда уже правительство "ввиду начавшихся беспорядков" объявило военное положение, а Советы это проглотили, не пытались дать отпор в масштабе страны, что и заставило большевиков отказаться от лозунга "Вся власть — Советам" до коренной замены состава и руководства этих самых Советов. А ведь что-что, но уж историю революционных дней 1917 года с февраля по октябрь можно изложить одними лишь ленинскими словами, составив связное повествование из цитат, почерпнутых в 32-34 томах Полного собрания сочинений Ленина. Там есть всё, а в учебнике — почти ничего. И мучаются бедняги-школьники над перечислением: тогда-то Ленин писал письмо туда-то, такого-то числа говорил там-то. А из всех его писем и речей до них дойдёт 4-5 маленьких (чтобы, избави боже, не перегрузить деток), да сверх того десяток цитат. Вряд ли Берхин считает свои формулировки лучше ленинских, скорее кто-то другой предпочитает подменить Ленина Берхиным, которого легче редактировать, чем Ленина.
Я не случайно взял примером скудости этого учебника июль 1917 года — совсем недавно в Португалии имели место очень сходные события (ноябрь 1975). К счастью, Альваро Куньял и его товарищи изучали историю, не но Берхину, а по Ленину, и сумели избежать катастрофы, вывели партию из-под удара. Но сумеют ли выстоять в каком-либо грядущем "июле" наши дети, которых учат именно по Берхину?
Ведь "феврали”, "июли", "октябри", "термидоры" бывают не только в социальных революциях, но и в научных, технических. Боюсь, что не сумеют — их этому не учат, как не учили и не учат разбираться в уклонах троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев, в причинах культа личности — упоминания об этом в учебниках есть, а причин возникновения этих явлений нет. Между тем на новом витке истории и в новом качестве прежние болезни могут вновь обрушиться на нас. Тот же культ личности — не одним Ежову и Берии обязаны мы "тридцать седьмым" и совершенно не упомянутыми в учебнике П.И. Потёмкина, В.М. Балева, И.Б. Берхина и М.П. Кима для 10 класса "сорок восьмым — пятьдесят вторым"годами... Существует закон, о котором писали Энгельс и Ленин. Ленин в письме к историку Адоратскому (т. 53, стр.206) так формулирует его: “есть, по-видимому, закон, требующий от революции продвинутъся дальше, чем она может осилить, для закрепления менее значительных преобразований”. Ведь февральская революция, выполнив задачу уничтожения самодержавия и расчистив буржуазии путь к власти, дала, с точки зрения буржуазии, явный перебор — народные массы начали готовиться к захвату власти у буржуазии. И если бы дело шло лишь об осуществлении задач революции буржуазной, если бы не сложились благоприятные условия для почти немедленного совершения социалистической революции — многие из завоеваний народа были бы потеряны (как этот процесс сползания с достигнутых было вершин и начался в июле и едва не завершился в дни корниловщины). Октябрь дал опять-таки перебор, усугублённый начавшейся гражданской войной. Этот перебор вылился в политику военного коммунизма, от которой пришлось отступить на позиции НЭПа. Так не были ли события "тридцать седьмого” и “сорок восъмого — пятьдесят второго" годов так же исторически неизбежны? И не грозят ли в будущем новые "термидоры", подобные этим? Ведь доказано, что "термидор" Великой Французской революции или победа Кромвеля над левеллерами были исторически неизбежны. Но Ленин сумел отойти с высот военного коммунизма на позиции НЭПа почти без потерь, а Сталин не смог. Тут уж сыграли роль и его личные качества, и подлость Ежова и Берии, и т. д. О чём ином, а уж об этом-то выходящие в жизнь десятиклассники должны иметь точное мнение, чтобы не дать сработать в третий раз машине террора, имеющей обыкновение "идти в раскрутку" и пожирать запустивших её с лучшими намерениями "механиков” [Из того, что я прочёл и узнал от очевидцев, получается, что сначала брали действительных врагов, потом объявляли врагами и уничтожали честных коммунистов, затем истребляли исполнителей этого, а затем тех, кто истреблял этих исполнителей — и концы в воду. Это не может быть случайностью — это обдуманная система. Добавлено в 1990].
Прекратим разбор школьных учебников, отметив мимоходом, что в области новой и новейшей истории дела обстоят не лучше. Рассмотрим теперь прочие каналы поступления “исторических знаний” к советским людям. В первую очередь это достигается при помощи учебников для педвузов и университетов. Эти учебники вполне доступны — тиражи их хотя и не миллионные, как в школе, но всё-таки от 40 до 150 тысяч экземпляров. Здесь читатель получит гораздо больше знаний, причём — абсолютно для него новых, а также ознакомится с приложенным списком работ историков, на основе которых создавался данный учебник. Я не стану здесь сравнивать учебники 30-х, 40-х, 50-х, б0-х, 70-х годов, хотя очень стоит этим заняться и выяснить, как менялось отношение авторов учебников к тем или иным вопросам, проблемам, насколько отражены во вновь выходящих учебниках новейшие открытия историков, насколько эмоциональным и пристрастным в хорошем смысле слова является тот или иной учебник. Отмечу лишь, что как раз во время прохождения мною в МГУ курса новой и новейшей истории зарубежного Востока произошла смена учебников, и новый, в отличие от старого, был крайне аполитичен. В нём не было, к примеру, характеристики деятельности Индийского национального конгресса по срыву революционных выступлений индийского народа, возглавляемого компартией Индии; точно так же обстояло дело и с другими аналогичными случаями. Перечень политических партий в каждой изучаемой стране давался без характеристики этих партий, и так далее. Попробую сравнить этот учебник с биографическими сведениями о, скажем, шахиншахе Ирана, когда он изволит осчастливить нас своим посещением. В газетах тогда появляется справка, когда он родился, где учился, а сообщений о залитом кровью Южном Азербайджане или о казни Хосрова Рузбеха в этой биографической справке нет. Оно и понятно — вежливость требует. Но ведь помимо подобных этой справке газетных статеек и несколько более честных статей в журнале "Новое время" у нас издаётся также журнал "Проблемы мира и социализма", дающий максимум доступной рядовому советскому человеку информации. Вот на таком уровне и должны освещаться в учебниках события — независимо от того, дипломатично это или нет. Но даже и не в этом главное. Главное в том, что ВУЗ-овские учебники не существуют сами по себе. Параллельно с историей и даже опережая её, студенты изучают диалектический и исторический материализм, политэкономию, научный коммунизм. И студенты — а вузовские учебники рассчитаны именно на них, а не на любопытствующих со стороны — отлично понимают, что одного учебника мало, что он является фактически "блокнотом агитатора" и требует, если не хочешь быть попугаем, изучения источников, статей и монографий, а студента к такому изучению приучают с самого начала — для того и семинары, и доклады, и курсовые работы, и спецкурсы. И если новый учебник хуже старого — студенты это заметят. Правда, заметят не все и не в равной степени — ведь вышеперечисленные дисциплины и историю философии — ту "живую воду", которая промывает студентам глаза и мозги (я почувствовал её действие уже на I курсе), можно преподавать по-разному и учебники для их изучения тоже меняются, а сверх учебника эти дисциплины далеко не всеми студентами изучаются. Корень такого подхода к изучению предмета опять-таки следует искать в школе, где очень многие получают пятёрку, скажем, за образ Пьера Безухова, так и не прочитав "Войны и мира”, даже не держа роман в руках, а многие даже не видя его ни разу в своей жизни. Могу пророчествовать, что в ближайшее будущее – лет через тридцать в первой четверти ХХ1-столетия читающего человека чрезвычайно трудно будет найти не только в нашей стране, но и по всей планете. Но всё равно — один заметивший неладное в учебнике студент скажет другим своим однокурсникам и немало прошумит споров, в ходе которых его доводы обрастут доводами других и станут известны всем — такова студенческая жизнь. А как быть рядовому любителю истории? Самому заняться её изучением? Увы, не хватит времени, сил, умения, не найдётся литературы в районной или сельской библиотеке. А вечерние школы марксизма-ленинизма, лекции общества "Знание", "ленинский университет миллионов" — все эти мероприятия ныне работают в любом направлении кроме исторического, что вряд ли случайно, как и тот факт, что по центральному телевидению по вечерам, когда подавляющее число телезрителей может сидеть у экранов, ни по третьей программе нет передач по истории, ни по остальным программам не посмотреть исторического фильма или спектакля, как и тот факт, что в Москве, где свыше сотни кинотеатров, почти невозможно увидеть исторический фильм, кроме как на детский утренник по воскресеньям, да и то не везде — ведь в это время чаще показываются сказки и приключения...
Следовательно, рядовой любитель истории (буде такой объявится, несмотря на старания отучить его от этой науки в школе) обречён на общение со своей возлюбленной лишь через посредство учебников для ВУЗов, а также "Всемирной истории" (являющейся сводом таких учебников,нередко слово в слово их страницы повторяются в том или ином её разделе), оканчивающейся 1945 годом, так как составителям было неясно, какое толкование новейшей истории угодно высшему начальству; не могу сказать, сохранятся ли недостатки первого издания в издающейся теперь заново более объёмистой "Всемирной истории”, но первое издание — не самое удачное, ибо есть лишь свод учебников, не более того; энциклопедических статей в Большой Советской Энциклопедии, первое издание которой было куда более ярким, эмоциональным и честным с точки зрения исторической, чем второе, а нынешнее сравнительно бедно, так как выделилась Советская Историческая Энциклопедия. Последняя, издание которой было начато после XXсъезда, во многом великолепна, но в этом "первом блине" попадается и немало "комков", вроде упомянутой статьи о Сергии Катилине, вроде опускания малейшего упоминания о ряде историков и исторических деятелей, вроде разнобоя в статьях, которые касаются в общем-то смежных тем, будучи написаны разными авторами; симптоматично, что очень надолго задержался выход тома со статьями "СССР" и "Сталин" — надолго не потому, что, нечего было сказать, а потому, что не было смелости, для опубликования. Потому-то и теперь никак не выйдет 16-й том. [В июне 1976 года, наконец, вышел]. Впрочем, это общая беда — в 12-томном издании "Истории СССР" тоже застопорилось дело, как только добрались до советского периода. Это издание так и не стало двенадцатитомным. Последний том так и не вышел. Но это даже и хорошо — бумагу не испортили, а вот последние три тома первого издания “Всемирной истории” всё же вышли к общему нашему позору. Пишу это в 1999 году.
Кроме упомянутой "Истории СССР" в 12-ти томах (пока вышло 10) и многотомной "Истории КПСС" имеется великое множество сокращённых курсов, "Лекций по истории" и т. д., но все они скучны, часто неточны, имеют множество белых пятен. Отмечу, к примеру, что даже в 12-томной истории СССР, о событиях до начала нашего времени написанной не только со множеством подробностей, но и мастерски, живым языком, нет ничего из результатов длящегося десятилетиями труда Хорезмской экспедиции под руководством С.П. Толстова. Ещё в 1948 году тот написал великолепную монографию “По следам древнехорезмийской цивилизации“, в 1963 году вышло обобщение новых выводов по тому же периоду и месту — “В древних дельтах Окса и Яксарта“, ни на год не прерывалась грандиозная, освещаемая, кстати, в печати, работа экспедиции — а в обобщающий труд по истории СССР фактически ни один из толстовских выводов не попал, равно как и история древних тюрок, хазар, булгар освещена без использования выводов М. Артамонова и Л. Гумилёва. Ну, а что с использованием трудов Покровского — неужели ни один из них, ни один из его выводов хотя бы только по истории революционного движения, недостоин быть использован? Именно так. Потому-то страницы и 12-томника, и вообще любого издания, посвящённые декабристам, являются лишь эклектическим набором сведений по вполне почтенной идеологии Пестеля и не менее почтенной идеологии Никиты Муравьева, но ни характеристики Покровского о движении в целом, ни опровержения её чем-то столь же цельным нигде нет. Не только в 12-томнике, но и повсеместно история советского периода состоит из перечисления фактов, событий, дат съездов и конференций с обязательным перечислением их исторических решений, но редко с сообщением о том, как эти решения выполнялись и с объяснением того факта, который сделал необходимым рассмотрение данного вопроса на съезде. Ей-ей, в "Районных буднях" Валентина Овечккна можно куда больше узнать о положении в сельском хозяйстве, чем в кратком сообщении о сентябрьском пленуме 1953 года. Так разве составители тома II в двухтомной “Истории СССР“ (сжатом варианте 12-томника) этого не знали? Знали. Но ограничились лишь упоминанием факта — был пленум, был тогда-то...
Ещё есть к услугам любителей ряд вполне доступных журналов — “Вопросы истории“, “История СССР“, “Новая и новейшая история“, “История КПСС“... Но каждый их номер доступен лишь в момент выхода, так как в основной массе библиотек они через несколько лет списываются как зря занимающие место. А так как напечатанные в них статьи обычно не переиздаются, то всплывшие было из небытия благодаря труду учёных факты и сделанные на их основе выводы опять в это небытие уходят — для большинства населения СССР и — не испугаемся громких слов — для подавляющего большинства мылящих людей планеты. В упомянутые учебники, энциклопедии, курсы истории большинство фактов и выводов из журнальных статей не попадает. А книги специалистов-историков — сборники статей и монографии — выходят в нашей четверть-миллиардной стране тиражами в 1,5 — 5 тысяч экземпляров, очень редко более крупными, да и те не доходят до покупателей. Дикой нелепостью является не только тот факт, что "Гетика" Иордана в переводе Е.Ч. Скржинской и с её вступительной статьей и комментариями вышла в 1960 году тиражом всего в 1700 экземпляров, но и тот, что я купил её в московском (!) магазине "Академкнига" не за 2 рубля, как положено, а за полтинник — “книга, видите ли, не пошла и пришлось её уценить”! А десятки миллионов людей на шестой части земной суши так и не знают до сих пор о её существовании. 4-томник Покровского, изданный всего лишь 15-тысячным тиражом, и менее чем 30-тысячным тиражом, изданный 12-томник Тарле также уценены в тех же пропорциях — это книги известнейших историков, изумительных мастеров слова, читаемые с не меньшим удовольствием, чем романы фантастов и приключенцев, это в 8-миллионной Москве — столице государства нового типа, созданного, между прочим, гениальными историками.
Кстати, не вошедшая в 12-томник Тарле его работа “Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств” (М.-Л., 1965) вышла тиражом в 3 тысячи с запозданием на тридцать лет. А кто у нас знает о напечатанных тем же 3-5 тысячным тиражом книгах, скажем, А.И. Неусыхина "Возникновение зависимого крестьянства как класса раннефеодального общества в Западной Европе V1-VII веков", М.Н. Артамонова "История хазар", Л.Н. Гумилёва — уже упомянутых "Хунну", "Хунны в Китае", "Древние тюрки" (эти три работы, вместе с более крупным тиражом изданными "Поисками вымышленного царства" — 9500 экз., и "Открытием Хазарии" — 15 тыс. экз., дают единую картину развития кочевых народов Азии от появления кочевников в степях до XV века и рассматривают под принципиально новым углом зрения взаимоотношения кочевников и оседлых, особенно — кочевников и китайцев)? Тоже почти никто, хотя это — шедевры человеческой мысли, к тому же мастерски написанные.
Периодический сборник статей "Средние века” имеет тираж 1700 экземпляров и соответственную доступность для посетителей библиотек. Так же обстоят дела с "Византийским временником" и "Германским ежегодником”.
Подписаться на “Знание — силу” — журнал, популяризирующий среди других наук и историю — практически невозможно. Любопытно, что издательства нередко не принимают у авторов статью или книгу потому, что печатать малым тиражом нерентабельно, а для большого тиража у них нет бумаги — так мне объяснили в издательстве “Мысль“ (“Вот сейчас у нас готовится книга Манфреда о Наполеоне, мы знаем, что она пойдёт, а о других у нас нет такой уверенности, так что понятно — возникают сомнения, печатать или нет“).
Но даже эти малодоступные, но всё же изданные работы советских и зарубежных историков ещё могут быть отнесены к видимой части исторического айсберга . Огромно число гибнущих безвозвратно или остающихся без всякой пользы в хранилищах ВУЗ-ов курсовых и дипломных студенческих работ, кандидатских и даже докторских диссертаций. “Студенческие" работы не заслуживают снисходительной усмешки. Именно в них встречаются нередко те "безумные" идеи, которые уже не придут в голову солидному обладателю учёной степени. Именно студенты, ещё не хлебнувшие той прозы жизни, о некоторых проявлениях которой я уже писал, способны писать то, что думают; это крайне важно — писать то, что думаешь, а не то, что нужно начальству.
Я убеждён, что если собрать воедино все лежащие втуне в архивах дипломные работы прошлых лет и прибавить к ним уцелевшие на руках у авторов курсовые работы, то на их основе было бы возможно создание совершенно нового свода исторических знаний. Точно так же приходится думать и об отброшенных авторами-учёными вариантах работ — отброшеных и для сокращения работ до приемлемого минимума страниц, и для умиротворения редакторов. И плюс к тому — гибнущие безвестно мысли. 0ни приходят иной раз в голову человеку, который никогда не займется их разработкой — другим занят. Что с ними делать? Мне как-то пришла в голову такая мысль: Наполеон освободил от крепостной зависимости крестьян в Польше и не освободил их в России не потому, что в России он был уже чересчур императором Наполеоном, а в Польше ещё отчасти генералом Бонапартом, — а потому что буржуазная Польша со всеобщей воинской повинностью могла выставить достаточно солдат, чтобы быть стражем французских интересов против крепостнической России с её набираемой на основе рекрутской системы, хуже организованной, обученной, в конечном счете хуже вооруженной армией (последнее пришло не сразу, и против Наполеона в 1812 году русские ещё выставили армию, вооружённую не худшим оружием, но к Крымской войне положение уже изменилось). Этой мысли нет ни у Тарле, ни у Манфреда. Я добился встречи с Манфредом и сообщил ему своё предположение, обосновав его тем, что Наполеон как-то нарушил закон о континентальной блокаде в пользу США, чтобы сделать их конкурентом ненавистной Англии на мировых рынках в одной из отраслей промышленности. Он сказал мне, что, хотя нет прямых доказательств, но логика тут есть и стоит над этой гипотезой подумать. Но это — единственная пристроенная мною к делу мысль. Да и то Манфред умер. Вряд ли он успел её проверить. А что делать с другими — не знаю. Скажем — с той, что былинный Святогор несомненно является отражением образа воителя Святослава, не находившего дела для силы своей на Руси и воевавшего в чужих землях. И разве у меня одного бывают такие мысли? Разве не безумием казалась открывшаяся после XХ съезда чудовищная правда и разве — не будь этого страшного знания — стали бы возможны новый взгляд Манфреда на личность Наполеона или рассмотрение Гумилёвым судьбы поколения сподвижников Чингисхана? Но великое множество замечательных мыслей гибнет бесследно, а это — достояние человечества, по значению превосходящее материальные ценности, ибо от духовного настроя человечества зависит использование этих самых ценностей на пользу или во вред людям.
Вышеперечисленные факты, полагаю, свидетельствуют о том, что c исторической наукой дела у нас обстоят скверно. Должен признаться, что не мне принадлежит этот вывод. В феврале 1976 года мне и еще двум студенткам истфака МГУ посчастливилось узнать замечательного человека — специалистку по народным движениям в средневековой Франции Марию Михайловну Себенцову и прослушать у неё спецкурс. Когда в мае наши занятия подходили к концу, она пришла на очередное занятие очень встревоженная и на наш вопрос ответила, что на её памяти уже минимум три раза свёртывалось в СССР преподавание истории, что было и так, что историю приходилось преподавать контрабандой под видом истории материальной культуры, и что сейчас, как ей стало известно, готовится что-то в этом роде снова. Возможно, что именно эти невесёлые новости ускорили её смерть. Она готовила к печати монографию о народных движениях во Франции ХI-ХV века, но — насколько мне известно — даже рукопись не была обнаружена, хотя она говорила, что ей только ставят условие сократить работу на треть (скромное, конечно, условие). Она умерла, а тревога от её слов осталась, так как студент-историк достаточно подготовлен, чтобы чувствовать общую тенденцию в развитии науки и в развитии каналов, по которым её выводы доходят до масс. Ещё с 1969 года мне стали известны некоторые тревожные факты, но тогда мне казалось, что это просто рецидивы культовских времён, недобитое прошлое. Но чем больше я и мои однокурсники знакомились с различными отраслями истории, тем больше чувствовалось, что не отдельные случайные факты, а проводимая кем-то властным единая политика тормозит развитие истории, искажает её, калечит и делает жалкой и смешной в каких-то скверных целях. Рассказ Себенцовой лишь обобщил имевшиеся наблюдения.
Что такое история? Писатель-фантаст М. Анчаров, которого я считаю одним из лучших в этом жанре, сказал, что история — наука, цель которой — помочь людям не забывать своих ошибок, за которые они всегда расплачивались одной ценой — кровью.
Видимо, кому-то нужно, чтобы мы не перестали платить кровью за прошлые ошибки, если у нас творится такое с исторической наукой, с её доведением до каждого члена общества. Ведь если проследить путь любого исторического труда — жутко становится. Для начала требуется доступ к материалам и документам. Они находятся в архивах, но получить туда доступ не так-то легко, а к тому же в архивах и библиотеках типа Ленинской, Исторической, общественных наук и т. д. имеются так называемые, ”закрытые фонды” к которым пробиться гораздо труднее. В ЦГАОР (архиве Октябрьской революции) есть такие документы, которые может получить лишь кандидат или доктор исторических наук — обязательно с партбилетом в кармане.
Чтобы получить учёную степень — надо сперва написать какие-то труды, не имея при этом полноты данных, то есть сказать половину правды, то есть заведомо солгать. Ври — и благо те будет! Но вот историк доврался до права получить документы из закрытого фонда (хотя есть там и такие документы, которые вообще никому те выдаются). Но — допустим, что он имеет весь необходимый материал. Написана работа, в ней сказано нечто новое. Можно ли сразу пойти и сдать ее в печать? Нет. Сначала требуется рекомендация минимум двух специалистов, а ещё лучше — кафедры института. Но чтобы сказать: "Да, я присоединяюсь к этим выводам" — рекомендующий должен сам проделать почти в полном объёме работу автора, иначе ему приходится действовать из чистого доверия. А доверие может быть лишь в том случае, если работа, будучи напечатана, не вызовет отрицательных эмоций ни у кого из вышестоящих лиц (иной раз ни уха ни рыла в истории не смыслящих, но узревающих намёк неведомо на что). Кроме того, новое слово в истории нередко противоречит предыдущим словам, сказанным теми самыми специалистами, которым по праву поручается рецензирование. Затем в дело вступает редактор. Он тоже человек, у него семья, он жить хочет. Очень часто автор слышит: "Зачем вам это? Зачем вы взялись за эту тему? Как бы кто не обиделся, зачем вам неприятности, да и я не самоубийца".
В качестве примера расскажу, как одна из студенток МГУ получила тему для дипломной работы, как дело шло и чем оно кончилось. Профессор Найдёнов, её научный руководитель, в своё время совершил подвиг — будучи слепым (потерял глаза на фронте), окончил истфак и аспирантуру, стал видным историографом Октября. Он-то и дал ей тему "Всероссийский Комитет Спасения Родины и Революции». Потом мы узнали, что на кафедре его отговаривали: не засыпай, мол, студентку, где ей с такой темой справиться, если ни один учёный до сих пор за это не брался. Он настоял на своём. Стала она для начала читать последние работы об Октябре и выуживать оттуда ссылки на архивные материалы и печать того времени, на мемуары очевидцев — из обеих лагерей, — на работы 20-х — 30-х годов.
И оказалось, что почти все мемуары и работы, написанные до 1937 года, были в своё время изъяты и даже в закрытом фонде Исторической библиотеки не удалось найти десятой доли выписанных названий; что в ЦГАОРе целый ряд материалов, относящихся как раз к этой теме, может быть выдан лишь носителю учёной степени и партбилета, а многое вообще не может быть выдано никому.
А ведь здесь шла речь о самой главной теме для советских историков — о первых схватках с контрреволюцией после победы. Именно этот наш опыт бесценен для зарубежных товарищей, но — мы и сами не можем иметь полного представления о днях Великого Октября. В закрытом фонде Исторической библиотеки оказались не только мемуары Керенского и эсеро-меньшевистские газеты (о нераспространении идей, имеющихся на их страницах и годных ныне лишь для "Крокодила", была взята подписка), но и книга Луначарского "Бывшие люди", написанная по материалам эсеровского процесса 1922 года; книга Владимировой "Год службы "социалистов" капиталистам” (без которой не может обойтись ни один исследователь первых месяцев Советской эпохи) и многие подобные им. Когда-то их арестовали, выпустить не хотят и по сей день. Пока писалась на основе полученных материалов дипломная работа, Найдёнов всё своё руководство свёл к советам выкинуть всё, что указывало на опыт, силу и опасность для революции, участвовавших в комитете партий и их лидеров. При этом сам он был согласен с их характеристиками, но — могут найтись такие, которые увидят в этом или захотят увидеть восхваление контрреволюции. Всё-таки он проморгал при этом утверждение, что Керенский не "бежал” из Петрограда, а поехал ускорить движение вызванных им на помощь правительству войск. И на это указал во время защиты оппонент: зачем так говорить, зачем так писать, ведь принята же версия, что Керенский именно бежал, что скажут, что могут подумать, любители думать нехорошее и видеть во всём подозрительное, зачем вам это, выбросьте. А сама работа, между прочим, была признана "уникальной, не имеющей аналогов", получила высшую оценку и её даже хотели рекомендовать в печать — если она будет сокращена вдвое. Я немало помогал автору при подборе материалов, выводы работы — наши общие, родившиеся в жестоких спорах и именно благодаря им. Я знаю, как много было отброшено уже в ходе написания работы, как сокращался каждый абзац, как доводилось до лаконичной краткости каждое предложение. Между прочим, так действует каждый автор, и поэтому беспардонные советы сократить вдвое, на треть и т. д. должны встречать такую же реакцию, как у описанного Расулом Гамзатовымв “Моём Дагестане” поэта — тот выкинул в окно редактора, выкинувшего из его стихотворения несколько строк.
Все попытки сократить работу не удались — исчезал смысл.
Дальнейшая её судьба: я прибавил к ней историю Петроградского Военно-революционного Комитета и получившуюся таким образом "Революцию и контрреволюцию в Петрограде в канун Октября и первые послеоктябрьские дни" понёс в институт Истории СССР при АН СССР, — не для того, чтобы добиться печатания, а чтобы специалисты смогли взять для своих работ наши новые в истории данного момента выводы (более полутора десятков).
Работа попала на рецензию двум кандидатам наук — Н. Ф. Бугаю и Г. О. Игнатьеву, которые не только дали резко отрицательный отзыв, но при этом ещё явно умышленно загубили рукопись, всю её исчеркав крайне неумными замечаниями и вопросами, причём нередко ответ на такой вопрос был в следующей строке. На том дело и кончилось, ибо люди, в порядочности которых можно быть уверенным — заняты, а кому угодно последний экземпляр работы давать рискованно.
[В конце концов она попала к академику Минцу, пробыла у него свыше двух лет и вернулась разруганная вдрызг, что и понятно — на его толстенные труды в ней ссылок не было, куда же это годится? Кстати, он позволил себе стать главным консультантом телесериала “Наша биография” — эрзаца брежневских времён, выпущенного на смену чудесной “Летописи полувека” на экраны телевизоров. Его это характеризует куда круче, чем полученный мною афронт. Добавлено в 1990].