Нам же со Старшей Матерью все двери широко открыты - и глинобитных, ушедших в землю лачуг, и домов под железной крышей, с высоким крыльцом, с русскими воротами. Кое-какие, знаю, и не открывались бы, да есть кому их открыть. Считай, в каждом доме весною ли, осенью, днем ли, ночью, в вёдро или непогоду - только время настанет, рождается человек. А чтобы встретить человека, нужны мы со Старшей Матерью.
- Видно, наперсница, без него и пути тебе нет, - сказала давеча Младшая Мать, кивнув на меня.
- Да, Вазифа, когда безгрешная душа где-то рядом со мной, и женщины, кажется, легче рожают.
- Будто... - Младшая Мать странно и коротко рассмеялась. - Надо же, как эти двое друг друга приворожили.
- Доля мужа - моя частица. Вот и вся ворожба, - сказала Старшая Мать и вроде бы вздохнула. А может, и не вздыхала.
Что это - "Доля мужа - моя частица"? Смысл этих слов я понял только через многие годы.
Твое право, - сказала Младшая Мать и опустила голову, словно виноватая. - Чего ни коснешься - вправе ты.
- У каждой из нас - своя вера, у каждой веры - своя истина. Одной правдой мы обе жить не можем. Может, и права я, да только на одну меня моей правды и хватает. Вот вам и беседа. Вроде бы каждое по отдельности слово моих матерей я понимаю. Но соединятся они - и сразу смысл их из головы как дым разлетается, в воздухе тает. Но в душе остается печаль и смутная тревога.
Эта тоска, располосовавшая мое сердце надвое, долгие годы не оставит меня. Потому что чувства этих двух женщин пройдут со мной по всем дорогам. Как тени двух лун, будет во мне двойная грусть от их двойной любви. Да, две матери любили меня, и сам я старался свою любовь поделить меж ними равно. Сам себя надвое делил. Придет время не только радость этой любви, я узнаю и ее страдания.
И вот с урюком за щекой я рысцой бегу рядом со Старшей Матерью. Пошли к воротам Черного Юмагула. Хозяин, который плел какую-то веревку перед клетью, бросил работу и побежал открывать ворота. Старшая Мать тут же направилась к дому. Теперь я уже должен буду сам о себе позаботиться. В дом мне хода нет, это давно известно. Коренастый, ладно сбитый Черный Юмагул, помаргивая узкими глазами в припухших веках, умоляет Старшую Мать:
- Пусть уж мальчик будет, уж пожалуйста, мать, первенец ведь, вовек не забуду. Я даже имя припас - Хабибул-ла. Давно берегу.
Старшая Мать легонько похлопала его по спине.
- Ладно, коль выбирать придется, выберем Хабибуллу. Ступай, займись делом, - сказала и исчезла в дверях.
- Уж пожалуйста, мать, - у Черного Юмагула отчего-то дрожат губы.
Он идет к клети и снова берется за свою веревку. Я взбираюсь на чурбак неподалеку от него, пристраиваюсь поудобнее. Держу я себя с достоинством, свое место знаю - я повивальной бабки сын. В мелочи не встреваю, у взрослых под ногами не путаюсь. Выбираю себе место по душе и сижу, выдержку показываю. Потому и взрослые в доме, где ждут младенца, не решаются бросить мне: "Эй, мальчик!" - нет, называют полным именем.
Только высидев достаточное время, решаю одарить Черного Юмагула словом.
- Что плетешь? - роняю я.
- Аркан. Когда плетешь, время быстро идет. Ни конца ему, ни края плети и плети.
Черный Юмагул считается человеком замкнутым. О нем говорят, что из него слово лопатой выковыривать нужно. А сегодня у него язык развязался. Он немного помолчал и добавил:
- На этом свете, брат, все на веревке держится. Не будь веревки весь мир бы развалился.
А ведь правда! Без веревки попробуй.