Приветствуем читателей нашего канала! В канун Рождества мы подготовили заметку о важных центрах старообрядчества в Шарташе – скитах. В этом материале предлагаем Вашему вниманию любопытные дневники декабриста С. Д. Нечаева, в которых он описал уральский раскол. Декабристу, посланному на Урал для сбора сведений о старообрядцах, удалось даже побывать в одной из важных шарташских святынь – ските Казанской иконы Божией Матери.
По данным историка Ю. В. Боровик, до середины XIX века в Шарташе действовало около 15 скитов, из которых два скита - Казанский и Знаменский считались основными. В шарташских скитах, по подсчетам историка, проживало до 380 насельниц. Когда в 1836-1846 гг. власти стали уничтожать скиты, то главную реликвию - Казанскую икону Божией Матери передали в Троицкую единоверческую церковь.
Но ходил по старообрядческим скитам С. Д. Нечаев не просто из праздного любопытства.
Как указывает историк В. А. Шкерин, исследование декабристом раскола было частью программы графа С. А. Строганова по выявлению корней крупных коррупционных связей, где фигурировали старообрядцы. 30 октября 1826 года С. Д. Нечаев, подписав документы у флигель-адътанта С. А. Строганова, отправился в исследование раскола. Итогом исследовательской работы декабриста стала «Записка о сектах, существующих в Пермской губернии», датированная 5 февраля 1827 года. Эту «Записку…» декабрист составлял на основе своего дневника, в котором приводятся интересные описания скитов и биографий старообрядцев. Однако этот ценный дневник увидел свет лишь в 1893 году, когда митрополит Н. И. Субботин опубликовал его в журнале «Братское слово» [1].
В начале ноября 1826 года С. Д. Нечаев прибыл в Екатеринбург и, подружившись с купцом Резановым, стал договариваться о посещении святыни 13 ноября. Однако сам Резанов не смог в тот день организовать визит в скит. По предложению самого исследователя удалось ему побывать в ските 15 ноября. Для иллюстрации богослужения в ските мы добавили небольшую часть дневника, где описывается богослужение в старообрядческой Никольской часовне, к которой относилась старообрядческая община в Шарташе.
«Бывши допущен в их [Никольскую - Прим. ред.] церковь, я изъявил старшинам увидеть в Шарташе один из тех скитов в которых был государь Александр Павлович [в 1824 году – Прим. ред.]. Казанцев охотно было вызвался свозить меня туда (селение Шарташ всё из старообрядцев и имеющее 6 женских скитов в 7 верстах от Екатеринбурга); но Резанов, не знаю по какой причине, хотел прежде справиться, а я более не настаивал.
Они со слезами рассказывали мне, как милостиво принимал их просьбы покойный государь, как осторожно изъявил свое желание видеть их скиты. В одном встретил его священник со святою водою и крестом. Государь, по словам Резанова, бывшего при том, подошел ко кресту, поцеловал руку священника, который окропил его святою водою. В часовне у монахинь не молился и спрашивал даже у Резанова, может ли он ближе подойти к образу Богоматери по приглашению настоятельницы. Оттуда, по просьбе другой, заходил государь ещё в один женский скит.
По словам Резанова, Государь изъявил своё желание, чтобы везде у старообрядцев отправлялась литургия. Это внушило им особенные надежды и умножило требования.
Так как я не застал старообрядческой обеди 12 ноября и был приглашён посетить их [Никольскую – Прим. ред.] церковь в другое время, какое я назначу, с тем, что меня хотели подождать, я назначил для сего следующий день, праздник Святого Иоанна Златоуста. Разумеется, что по сему случаю сделаны были особые приготовления. При совершении проскомидии мне дозволено было быть в алтаре. Она совершается у старообрядцев на 7 просфорах по числу таинств (?). Кроме того, вынимается множество просфор за здравие, или упокой. Меня уверяли, что у них вынимается часть за одного царя, и хотя при мне упоминались и прочие члены императорской фамилии, но по замешательству священника мог я заметить, что это не есть всегдашнее обыкновение, а, вероятнее, особенное исключение, ради меня. Равным образом мне сказывали, что для меня прибавлено по окончании литургии многолетие государю и всему Царствующему Дому. Впрочем, во всех молитвах и ектениях его Величество не именуется императором, а царём, не благоверным а, державнейшим, не Николаем, а Николою Павловичем. Титло благоверного не прилагают ни одному из членов императорской фамилии, а супругов великих княгинь вовсе не поминают.
Ризы у священника на древний образец, длинные спереди почти так же, как и сзади. Вовремя священнодействия передняя пола поднимается на петли. После заамвонной молитвы священник ходит в одном подризнике.
К антидору все подходят, также и ко кресту. Приложась ко кресту, кладут на блюдо деньги в пользу священника, который каждого осеняет им прежде крестообразно и потом даёт прикладываться. Он надевает на себя ещё отличный пояс с длинными, узкими, висящими ширинками, на которых нашиты кресты и которые называются источниками.
При выносе не поминается Императорский Дом.
Другой, не служивший, священник в поручнях и епитрахили выходил в женскую половину с антидором и крестом. Особых дьячков и пономарей у них нет, но поют и читают однообразно, отобранные из прихожан люди и мальчики. В церковь не иначе собираются как в древнем одеянии: женщины в сарафанах, а мужчины без шейных платков и жилетов в кафтанах на крючках или с накладными петлями из снурков… Обедня с часами продолжалась два часа. Я был чрезвычайно доволен степенным ходом службы и общим благоговением молившихся. Говорят, что в обителях, или скитах, особливо при посетителях (разумеется из их единоверцев) служба продолжается ещё медленнее, по уставу, например, всенощная часов 7 или 8, - действительно во всю ночь».
По приглашению Резанова, по убеждению что настоятельницы шарташских обителей будут мне очень рады, был я с ним в двух, которые посещал покойный Государь. В первом нашёл я дом трёхэтажный, рубленый на образец простых изб, где отделены небольшие каморки для монахинь. Меня приняли в часовне, в которой одна стена уставлена образами. По бокам устроены клиросы. Между ними ступень с выпуском, который у старообрядцев заменяет амвон. Посреди в богатых ризах икона Казанской Божьей Матери, к которой в городе имеют великое почтение, ибо считают её чудотворной.
Перед нею, или посередине возвышения между клиросами, поставлен стол четвероугольный, небольшой на котором под пеленою стоит дароносица с запасными дарами. Тут живет до двадцати постриженных монахинь разных лет, в том числе три схимницы, из которых одна игумения по имени Александра [ другую схимницу, по данным Е. Шишкиной, звали Минодора[2]]. Одеяние их состоит из чёрных сарафанов с пуговками; руки закрыты широкими рукавами белой или синей рубашки. На голове носят чёрные венцы, посверх апостольника, сходящего на грудь; а на плечах, как дамскую пелеринку, мантию - всё чёрного цвета. У схимниц посверху нашивается из красного шёлку херувим и белые вокруг венца слова. Все носят сверх того креповые покрывала. Собственно крылошанок с особенным платьем у них нет, а молодые девицы ходят в обыкновенном крестьянском одеянии.
Между ними, говорят, много есть дочерей от живущих там монахинь; они называются сиротами, почему и обители носят имя сиротских домов. Впрочем, весьма вероятно, что поведение сих отшельниц не весьма строгое. Они завлекаются в обители побольше части бедностью, сиротством, и в них не находят никакого другого назидания, кроме машинального отправления службы и поклонов. К тому же они не подвержены строгому надзору и взысканию, и в случае неудовольствия настоятельницы могут тотчас отойти в другой скит или даже основать свою обитель, лишь бы нашлись подруги и довольно легковерных богомолок, которые бы помогли бы им в небогатом содержании и постройке простых изб, которые обыкновенно составляют всё их монастырское устройство. У монашествующих есть общая трапеза, за которой бывает чтение. Вообще у них старательно учат читать друг друга, и все старообрядцы прилагают старания, чтобы детей своих обучить грамоте. Если бы и церковные следовали такому примеру, то менее из них переходили бы в старую веру.
Я был ещё в другом монастыре, где кельи состоят из простых изб, на одном дворе построенных с одними воротами. Тут встретили меня несколько монахинь и повели в свою часовню, где между образов главное место занимала икона Тихвинской Божьей Матери. Везде большая чистота. Так как время было постное, к тому же понедельник, который уважается у монахинь не меньше середы или пятницы, то нечем было меня попотчевать кроме кваса. В последнем монастыре подали мне подслащенный мёдом. Игуменья в нём была больна огнём, т.е. горячкой, потому ко мне и не выходила. Впрочем, меня приняли так ласково, что я решился сделать небольшие вклады в обе обители, и немало удивился, услышав от настоятельницы первого желания знать моё имя и обещание за меня молиться. Подарки мои были приняты с земными поклонами; такие же униженные были проводы и приглашения опять их навестить. Этим я, конечно, обязан Резанову, без которого они бы меня к себе и не пустили, ибо из внешних один исправник имеет к ним вход.
И при сём случаи удостоверился я, как этот старшина всё относящееся к их исповеданию старается выказать в лучшем виде, даже с пожертвованием истины.
Разговор был, как ожидать было надобно, о посещении в Бозе почивающего Государя. Игумения, описывая его беспримерное снисхождение, взглянув на меня и на Резанова с видом некоторого сомнения, прибавила: каков то нынешний батюшка будет! Вообще, у старообрядцев здешних сохраняется мнение, что покойный государь был подлинно их старой веры, и будто государыня Мария Фёдоровна до того к ней преклонна, что та изволит даже носить сарафан с пуговками. О нынешнем императоре полагают, что он не так милостиво к ним расположен, и эта мысль взялась у некоторых по возвращении в сем году Резанова из Петербурга, где не удалось ему исходатайствовать утверждение на все его предположения и домогательства.
Обращаясь к поведению монахинь, мне кажется, что от обителей их может происходить та польза, чтобы простые девки, в них живущие, беспрестанною службой и сожителем со старыми, более набожными монахинями, удерживаются от совершенного разврата, которому могли бы легко предаться без сей узды: ибо здешний край вообще известен слабостью нравов во взаимных отношениях обоих полов. Женские монастыри обыкновенно бывают в селениях, а мужские, которых и гораздо меньше, чаще устраиваются в самых необитаемых местах.
Снисхождение староверов к поведению их иночества ничем не может быть изъяснено как их предубеждением в пользу наружного благочестия. Они видят, как эти люди стоят за молитвою, которая в присутствии посетителей особенно продолжается, как изнуряют себя пищею, примешивая нередко для вида пихтовую кору хлебную муку (отчего хлеб бывает весьма неприятного запаха), - и этого с них довольно». – Даёт оценку исследователь в окончании повествования: «К сожалению, суждение их о наших духовных далеко не походит на такое милосердие» [3].
Вот такое описание шарташских скитов дошло до наших дней спустя более чем 190 лет! Оно даже является намного большим описанием тех святынь, к которым приложился Александр I по пути в Берёзовский завод в 1824 году, чем то, которое оставил неизвестный инженер:
«Проезжая по пути Шарташское селение непременных работников, встречен был жителями оного с изъявлением радости. Все старообрядцы, как мущины, так и женщины одеты были в лучших национальных платьях, что в особенности показалось приятным для государя императора. Он удостоил своим посещением молитвенный дом и старообрядческие скиты монашествующих» [4].
Ссылки:
1) Шкерин В. А. «Драгоценные заблуждения»: декабрист С. Д. Нечаев о старообрядчестве и сектантстве // Вестник РУДН. Серия «История России». 2006. Вып. 1 (5). С. 24-36.
2) Шишкина Е. В. Государственно-правовое регулирование образовательной деятельности старообрядцев Пермской губернии в XIX — начале XX века // Вестник Оренбургского ГПУ. 2021. Вып. 1 (37). С. 149-161.
3) Из архива С. Д. Нечаева // Братское слово. 1893. Т. 2.
4) Злоказов Л.Д., Семенов В.Б. Старый Екатеринбург. Город глазами очевидцев. Под общ. ред. Г. П. Лобановой. Екатеринбург: ИГЕММО ``Lithica``, Музей истории Екатеринбурга. 2000. С. 131.
#религия
#краеведение
#старая вера
#старообрядчество
#уральские скиты