Шашлык
Ну, что за утро? Тоска! День начался обыкновенно, как сотни и сотни дней до этого.
Мать разбудила привычной побудкой - «Вставай, сынок, иди сынок, за молоком, сынок» - и сунула Степке в руку бидончик трехлитровый и деньги - 1 рубль. Точно под расчет – копейка в копейку; -72 копейки за молоко, 12 копеек – батон, 16 копеек «кирпич» черного хлеба - «Дуй до горы, лучок-чесночок» - такое нежное прозвище звучало только для наимладшенького.
«Дую, дую» - сонно, без злобы огрызнулся Степан. «А чего бы Сашке хоть раз в жизни за молоком не сходить?», буркнул он, уже надевая штаны, впрочем, вспомнив, что Сашка сегодня старший по шашлыкам, в предстоящем походе, осекся и бодренько так направился на выход. Ко всему прочему, как ни странно, еще и есть хотелось. В пятнадцать лет, почему-то, есть хочется с утра самого, днем, вечером и особенно ночью.
Парнишка рос без отца, а мать, работая уборщицей, зарабатывала гроши. Мясо – только по праздникам. А сегодня будет мясо и горы, вот это самый, что ни наесть праздник. На этот праздник его пригласил Саня. Так, что пусть Шурик пока дрыхнет.
У Степана было два брата, но один брат - Юрка, старше его на двенадцать лет, ушел из семьи, жил у тещи и не помогал, ни матери, ни тем более братьям. Другой – Саня, Сашка – Шурик, восемнадцати годов. «Дядила», как его называла мать, уже не учился – еще не работал, «готовился» в армию. Ходил - бродил, то там, то сям подрабатывая «при случае». Теперь он подрабатывал в шашлычной у одного дунганина, оттуда было и мясо.
Позавчера, когда все местные пацаны, зная это, вырешили идти в воскресенье с утра в горы и скинулись на мясо, замариновать его Шурику сам бог велел. Полное ведро этого, с уксусом, луком, перцем и какой – то дунганской приправой, мяса стояло в коридорчике. Душистое ведерко наводило тоску на пустой желудок Степки. Поэтому, не затягивая удовольствие в «долгий ящик» он выскочил на улицу и «рысью, рысью» помчался до Ташкентской. Там располагался ближайший продуктовый магазин, и там же по утрам дислоцировалась бочка с молоком.
Перепрыгнув крылечко в три ступеньки Степка оказался на улице. А на улице весна... У весны есть запах, у весны есть вкус, у весны есть цвет и все это каждую весну разное. В этот год весна ударяла в голову Степана гормональным колоколом – дурманила и распирала, гнала подальше от дома, сулила неизведанное внутри его самого и снаружи. Ему все время хотелось бежать, прыгать, меряться с кем-нибудь прибывающей ежедневно силой. Сейчас он не бежал, он отталкивался от земли для полета. Почти летел.
Уже занося в дом молоко и «авоську» с хлебом, Степан застал брата в коридорчике, согнувшимся над заветным ароматным ведерком. Для дегустации тот взял один кусочек мяса и стал его жевать, пробуя на вкус.
Степан замер в дверях, и не громко, робко, с любопытством спросил – Ну, как? Готово?
- Не распробовал, не раскуштовал. - и Шурик, неопределенно помотав головой, выцепил еще один кусок мяса из ведерка и смачно проглотив первый, принялся жевать следующий.
– Э, э приятель, не части! Тормозни! Шашлык из чего жарить будем? - проглотив, набежавшую слюну, спросил Степан «дегустатора». И у него не было ни каких сомнений на счет того, что если брата оставить один на один с этим чудесным ведерком, то мясо точно, без всяких фокусов, исчезнет.
– Будь спок, братишка. Без паники, только без паники! Сам знаешь; - лучше переесть, чем недоспать. Маэстро делом занят. Дегустация в процессе готовки вещь необходимая – без нее никак. Ну, а мяса всем хватит и может быть даже тебе останется, - продолжая жевать и по зверинному, вращая глазами, заверил шашлычник.
- Э, чуть, что – не дай Бог! Я сам за себя не отвечаю! Попомни, братуха, это ты сейчас можешь остаться без молока. Ведь вы уже позавтракали, сэр? - с деланым возмущением возразил шашлычнику молочник.
Братья иногда изъяснялись высокопарно - книжно, оба беспробудно были погружены в чтение книг и глотали их наперегонки, днем и ночью. Они последовательно перечитали все книги в районной библиотеке, и там им уже читать было просто нечего, и бедная библиотекарша, когда кто-либо из них находил нечитанную, рифмовала – «Ну, ты Степа (Шурик) молодец, выбрал книгу, наконец». Соседи также подверглись их набегам на семейные библиотеки. Особенно Степану нравилось ходить в гости к Маймаковым. Маймаков – старший, работал большим баскармой (начальником) в КазСовПрофе и по сему у них в доме были стеллажи литературы за стеклянными перегородками. Ряды целомудренно нетронутых книжных томов штук двести, если не больше. Эти золоченые корешки фолиантов говорили о статусе владельца, делая его более солидным в глазах гостей.
Аккуратный в обращении с книгами, Степан не вызывал у них чувства отторжения и с успехом перечитал всего Джека Лондона, Майн Рида и прочих американцев, печатавшихся в СССР. Были перечитаны все французы от Дюма Старшего, заканчивая Дрюоном, «съедались» без остатка Цвейг, Хэмингуэй, Фенимор Купер, наши - Беляев и Стругацкие, и прочая, и прочая библиотека мировой литературы. Братья были «начитанными», но не только они одни на этой улице. В "оны славны времена" «запойно» читало большинство молодежи. Заядлые книгочии, братья с удовольствием в повседневную речь, нет-нет, да и вставляли цитаты из прочитанного. А в настоящее время Степан читал Конана Дойля, вот и втесался в разговор этот «Сэр».
- Не пронесет-ли вас жиденьким, сэр? Не знаю, смею-ли предостеречь. Но я бы, на вашем месте, поостерегся после маринованного мяса пить молоко – крайне заботливо продолжил младший братик, намекая на возможное несварение взаимоисключающих продуктов у старшего.
- Ты за свой желудок опасайся, а за меня не переживай, мой желудок все сдюжит - заявил старший.
- Очень, очень смелое решение! Браво! Это оррригинально! Тогда пройдемте сэр в лабораторию для проведения эксперимента - и с этими словами Степан открыл дверь подопытному брату на кухню, где уже ждала мать.
- А вот и наш кормилец, Степушка. - мать ласково погладила сыночка, отстранившегося от нее (он уже взрослый)
Экспериментатор поставил бидончик на стол кухни-лаборатории.
- Ну, с, господа – приступим к опыту. На наших изумленных глазах демонстрируются феноменальные способности чудо-организма! Разливайте маменька! - бодрым голосом, подтвержденным кивком головы и хлопком в ладони призвал юный естествоиспытатель Наталью Терентьевну. Улыбнувшись галантным манерам сына, мать стала разливать молоко в граненые стаканы.
- Много фарса, братан. Поменьше патетики, будь проще! Смотри и запоминай, как надо пить. - Сашка в секунду осушил первый стакан. Свежее, холодное да с тепленьким, хрустящим батончиком, молочко исчезало в животе Шурика стакан за стаканом, пока усилиями обоих бидон не осушился до дна. Братья всегда ели соревнуясь в скорости поглощения продуктов, и не редко случались серьезные разногласия в дележе пищи, доходившие до рукосуйства, но не в этот раз. Младший наливал с поклоном и угодливо подвигал старшему, элегантно рукой приглашая откушать стаканчик. Старший, оттопырив в сторону мизинчик, опрокидывал в себя очередной. Мать только дивилась, такой услужливости младшего перед старшим, умилялась культурной сценой, в которой все было подчеркнуто уважительно, по-братски. Идилию нарушил громкий свист с улицы, где у ворот стояли дружки – приятели Шурика и Степана.
- О, это за нами. Нам пора! - резко встрепенулся старший. - Мам, можно мы возьмем с собой «кирпичик» черного?
- Сыночки, деточки, а вы куда это собрались? – Наталья Терентьевна не ждала такого резкого поворота событий. «Деточки» умолчали о предстоящем походе, зная, что мать точно озадачит какой-нибудь работой на огороде и в воскресенье, поэтому предпочли смыться по – английски, - не прощаясь.
- Мы с пацанами договорились на Веригушку сходить, шашлыки пожарить. (Веригиной горой называлась гряда предгорных холмов с плоской вершиной, близ Алма-Аты). Я там немного мяса оставлю в сенцах, в кастрюльке, ты тут сама пожарь. – Саня извинительно нежно глянул на матушку.
- Чего раньше - то молчали? Почему я об этом узнаю только сейчас? – недоумевала родительница.
- Ну, в чем проблема? Теперь-то ты в курсе, – подытожил старший, и не мешкая, схватив хлеб, выскочил в коридорчик за ведром с мясом.
- Когда домой вернетесь-то? – крикнула мать в пустоту.
- Мам, наверно к вечеру – успокоил младший, закрывая дверь.
Ведро с мясом несли по очереди, но младшему из всей группы Степке, как и положено, доставалось нести дольше других. Жаловаться было некому, поскольку его взяли «из милости» уже взрослые парни, а их было шестеро, Степан седьмой и все были старше его на три, четыре года. Шли мимо старой крепости, вдоль Малой Алмаатинки, речушки, где казалось, еще совсем недавно Степка с друзьями, стоя по колено в воде ловил майкой мелкую рыбешку. И где она, теперь та Алмаатинка, и где та рыбешка? От речки осталось одно название да валуны, принесенные когда-то селевым потоком. Вода бывала в ней только во время дождя.
Дошли до парка «им. Горького», до теннисных кортов и тут до Шурика дошло. Дошло то, о чем так прозорливо предупреждал младший брат. Глаза его вдруг округлились, он резко остановился, а потом резко ускорился и уже на бегу бросил дружкам,
- Пацаны, «пивнарь» там, - он махнул головой в сторону речки. Вы туда, а я сейчас, и быстро-быстро скрылся в ближайших кустах.
Пятилитровый бидончик под пиво с собой взял Марик, кучерявый красавчик, с едва пробивающимися под уже длинным носом усами. Он и еще два брата Кривошеевы, Витек и Волоха, отправились вместе к пивнушке, стоявшей у самого обрыва речки. Степка с недоброй кривой улыбкой глянул вслед брату. Напевая на мотив известной песенки – «Молоко, молоко - до чего ж ты меня довело», сел на крышку ведра с мясом, а рядом с ним охранниками остались Коля Коберников, по прозвищу Кобелюлькин и Толик Лян, студент Мед. Института. Они были чуть старше остальных и всегда держались несколько выше и отдельно от других парней. Все жили в одном районе, и все вместе как могли, коротали свой досуг. Вместе ходили на «скачки», - танцы в парке «28 гвардейцев Панфиловцев». Вместе сидели вечерами на скамейке возле Коли-соседа, толстого хромоногого чеченца, жившего в том же районе. Там же играли в карты и бренчали на гитарах, распевая блатные песни. Пили «Портвейн 12» и передавая по кругу «косяк», «беломорину» забитую анашой, «пыхнув», «ржали» дурным смехом, надрывая кишки.
Молодым людям часто удается по отдельности – выглядеть ангелами, а вот в стаде они стараются быть чертенятами. И эта компания не была исключением.
Степан был младше всех них, может поэтому у него не получалось изображать из себя «приблатненного», как старались это делать дружки Шурика. Не пил вино, не курил, не матерился, одним словом – жутко «не вписывался» в этот пейзаж. Вот за это самое «старшаки» и недолюбливали его, и не хотели брать с собой в горы, но он напросился нести тяжелое ведро и его взяли. Решили - пусть себе носит ведерко, если сильно хочется
А Степану так хотелось в горы. Ну, хоть куда, только бы вверх. В Алма-Ате эта красота, каждый день перед глазами. Манящие высоты. Но как до них добраться? Одному ехать или идти рискованно, можно нарваться на возможные в таком возрасте неприятности. Со школьными дружками – не договориться, мать тоже отговаривалась разными причинами, и получалось, что горы, рядом, а попасть туда – проблема. Все это подтолкнуло на покорность и покладистость по отношению к брату вчера и сегодня. Нести это ведро было тяжело, но не тяжелее всех тех ежедневных ведер с водой, что в бесчисленном количестве он носил от колонки домой.
Юноше, всякое физическое напряжение давало ощущение взрослости, и это ему нравилось. Когда тело напрягалось - душа помалкивала. А в душе была тоска и грусть. Как-то само собой исчезало чувство космического одиночества, с жестокой болью поселившееся внутри его в день похорон отца.
Это был студеный зимний день. Тогда на кладбище он тупым взглядом, сквозь слезы, фиксировал, как снежинки, падали с небес и не таяли на лице его родителя, покрывая белым саваном родное тело. Как чужие дядьки заколачивали гвоздями домовину, как комья мерзлой земли с их лопат вперемежку со снегом посыпались на крышку, обтянутого в красный сатин гроба. Сквозь туман в голове он услышал голос, какой – то женщины. Этот голос настойчиво подсказывал ему на ухо, чтобы и он кинул свою горсть земли в глубокую яму, где лежал ЕГО отец. И тут свершилось откровение - до него дошел весь смысл происходящего. Он все окончательно понял. А до этой секунды ему просто не хотелось верить, что ЭТО ВСЕ!!! ЭТО НЕПОПРАВИМО! ЭТО БЕЗВОЗВРАТНО! ЭТО НАВСЕГДА!!! А вот и доказательство – могильный холмик. Земля поглотила отца.
Он зарыдал. Рыдания сотрясали Степана над папиной свежей могилой. Ему стало совершенно очевидно, что вместе с отцом хоронят и его детство. А тот же женский голос, немного погодя, снова говорил – «Поплачь, поплачь, маленький, - легче станет».
Ну это вряд-ли, уж нет - легче не будет. Будет только трудней. Он чувствовал, он знал, что вся тяжесть жизни ляжет на его плечи, и никто не облегчит этой тяжести. Был отец – и нет отца! Все! Остальные не помощники в трудную минуту. Его рыдающего, тогда силой увели с кладбища. С этими рыданиями из него уходил ребенок, а на смену ему в том - же человечке, в тот - же час рождался мужчина, как будто дух отца переселился в тело мальчика.
Уходя навсегда, отец оставил ему в наследство свой характер – он, также как и отец, от ничегонеделанья в мгновенье ока переходил к бурной деятельности. В любой работе исполнял данные самому себе «уроки» до полного их завершения, не смотря на усталость и время суток. Единственно чем отличался сын от отца, была его нелюбовь к спиртному. Водка забрала у него отца и он ее ненавидел.
«Наркомовские» Сто грамм, перешедшие с войны в мирную жизнь фронтовика исковеркали семейные отношения. «Пускали под откос» радость общения с сыновьями и женой.
Но в год, перед своей смертью, именно отец открыл Степану бесподобную красоту чуда, всегда бывшего рядом - рукой подать. Чудо звалось сказочно – Тянь Шань или Джунгарский Ала Тау, как хочешь называй, но это божественно красиво! Это всегдашний восторг!
За полгода до смерти Федора Александровича (так звали Степкиного отца) его предупредили врачи, что если он не бросит пить, то умрет. И произойдет это очень скоро – и… он, наконец, бросил. Бросил! Да. Взял и бросил! И увидел он, что рядом с ним живут его дети и жена, и стал в последние дни своей жизни настоящим волшебником для них всех.
Семья поехала в горы! Поехали на Иссык – горное изумрудного цвета озеро в обрамлении скал и высоченных тяньшанских елей - незабываемо прекрасную волшебную сказку в нескольких десятках километров от Алма-Аты. Но как же горько и досадно было узнать, что после той их поездки, буквально через неделю, это озеро было напрочь сметено селевым потоком.
Через месяц после того путешествия поехали на Медео – урочище Малой Алмаатинки, где уже тогда был всемирно - известный каток, где до Революции и после, лесником работал брат близнец его деда - Егор. Отец показывал, где жил его родной дядька и долго ходил вокруг этого места, будто, что - то выискивая. После этих поездок, Степка полюбил горы навсегда. А Медео и вовсе считал своей фамильной вотчиной, наследником которой он стал. Но скорая смерть отца надолго поставила крест на походах в горы.
Шурик вылез из кустов, а пацаны вернулись с пивом - все тронулись дальше. Мимо ароматов цветущих яблонь и груш, по осыпавшимся лепесткам урюка и сливы, мимо парка, с музыкой, звучавшей из динамиков на столбах, мимо зоопарка, с истошными криками животных в клетках и жутким, смердящим запахом. Прошли мимо мусульманского кладбища и дальше выше, по тропинке. Шли час, не меньше, пока не выбрались на гребень. Стало легче.
- Давай братишка помогу, - Предложил Шурик. Должно быть, в нем проснулись родственные чувства, и он забрал у Степана ведро, - Не запарился еще?
- Нормально, не трудней чем на войне. – Степан всегда по-взрослому сравнивал свои трудности жизни с трудностями на фронте и как-то легчало.
Солнышко пригревало не на шутку. Чем выше поднималась команда – тем сильнее жарило, и вот, увидев раскидистое дерево, только оно одно добравшееся до гребня горы, решили остановиться. Сели возле этого боярышника, приютившего под своей широкой кроной всю компанию, и разомлели. Но недолго длился отдых, Командирским голосом Шурик подогнал туристов-альпинистов:
-Что бойцы, сушняк для костра я за вас собирать должен? Давай вперед! Сопка ваша – сопка наша, пехота – «Ур!» - руководил главный по шашлыкам. И все «бойцы» нехотя разбрелись в поисках дровишек.
К приходу «пехоты» Шурик уже успел нанизать шампуры мясом и выложить их на клеенку. Развели костер и пустили по кругу бидончик с пивом, - по глоточку, пока, как говорил Шурик, «по технологии» не нагорели угли для шашлыка. Жечь на открытом огне свое выдающееся произведение кулинарного искусства он не позволил никому.
Наконец долгожданный шашлык был готов и все, кто сел, кто прилег у «достархана». Разобрали шампуры шашлыка и налили в кружки пиво.
- Орлы, у меня есть тост – Марик поднял свою кружку с пивом. – Хочу выпить этот бокал за то, чтобы мы вот так собирались вместе на этой горе каждый год весной, как сейчас!
- Я лично не против, если кто-нибудь за нас в армии служить будет? – хохотнув, заметил Волоха.
Все, кроме Степана, подняли кружки. Зная, что он не пьет спиртного, добрый Марик, оказывается, купил лимонад в пивнушке и теперь выдал в качестве премии за старания юному шерпу. С бутылкой лимонада и куском хлеба Степан встал и отошел на гребень. Вид, который открывался вокруг него, конечно же, просился на холст художника. Но нет, не сможет ни один художник нарисовать такой панорамы, где красота внизу, впереди, сзади. А жаль! Знатная получилась бы картина!