Инструмент вождя На протяжении всей своей политической карьеры Иосиф Сталин цепко держал в руках управление ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ. Даже в последние годы жизни, когда подводило здоровье и он вынужден был переложить значительную часть властных обязанностей на приближенных, чекистское ведомство управлялось исключительно им одним. Единолично! До последнего каждый день чекисты отсылали ему на дачу развернутые доклады, которые он лично правил. Более того, без его ведома никто не мог вмешиваться в работу МГБ (или просто чем-либо интересоваться). Даже высокопоставленные члены Политбюро. Самое интересное (и ниже вы сами увидите), Сталин скрывал от них всю самую важную информацию, даже ту, которая изначально предназначалась "членам Политбюро". После того, как 1 марта 1953 г. вождь как обычно не выйдет из своих покоев, на его столе в гостиной долго пролежит нераспечатанный пухлый конверт из МГБ — очередные рабочие материалы "дела врачей", которым Сталин до последнего вдоха дирижировал лично... Со
Инструмент вождя
На протяжении всей своей политической карьеры Иосиф Сталин цепко держал в руках управление ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ. Даже в последние годы жизни, когда подводило здоровье и он вынужден был переложить значительную часть властных обязанностей на приближенных, чекистское ведомство управлялось исключительно им одним. Единолично!
До последнего каждый день чекисты отсылали ему на дачу развернутые доклады, которые он лично правил. Более того, без его ведома никто не мог вмешиваться в работу МГБ (или просто чем-либо интересоваться). Даже высокопоставленные члены Политбюро. Самое интересное (и ниже вы сами увидите), Сталин скрывал от них всю самую важную информацию, даже ту, которая изначально предназначалась "членам Политбюро".
После того, как 1 марта 1953 г. вождь как обычно не выйдет из своих покоев, на его столе в гостиной долго пролежит нераспечатанный пухлый конверт из МГБ — очередные рабочие материалы "дела врачей", которым Сталин до последнего вдоха дирижировал лично...
Собственно, ничего удивительного в этом нет, так как именно он первым (из большевистских вождей) разглядел потенциал этого зловещего ведомства еще на заре Гражданской войны. И уже тогда, что называется, начал его "прикармливать". Во многом именно с помощью чекистов Сталин одолеет всех врагов в острой внутрипартийной борьбе, укрепит свою власть, разгромит все фракции и "уклоны", а потом и вовсе перебьет всю "ленинскую гвардию", окончательно превратившись в единоличного диктатора.
При этом он не страдал сентиментальностью и никогда не питал иллюзий по отношению к своим чекистам, периодически проводя масштабные чистки карательного ведомства. Манипулируя властным положением, Сталин время от времени начинал раскачивать политические "качели", то натравливая НКВД на Партию, то, наоборот, Партию на НКВД. Обычно эти акции уносили тысячи и даже сотни тысяч жизней и лишь сильнее укрепляли властное положение вождя.
Но особого драматизма отношения Сталина и чекистов достигли в самые последние годы его жизни. По крайней мере, так свидетельствуют документы, которые вы сейчас сами увидите...
Ну прямо не вождь, а заплечных дел мастер
В марте 1953 года Берия, заступивший на пост министра объединенного МВД, неожиданно остановил многие одиозные политические дела, начатые еще при Сталине ("Дело врачей", "Мингрельское дело" и т. д). Обвиняемые по ним были незамедлительно отпущены. Это выглядело крайне необычно, ибо с момента похорон вождя прошло всего три недели.
Но и это не все...
Взяв курс на "либерализацию режима", Берия заставил некоторых высокопоставленных чекистов написать объяснительные записки, с подробнейшим изложением сталинских преступлений последних лет. Так стало известно о подноготной убийства Михоэлса, подготовки "дела врачей" и т. д.
Видимо Берия, который с 1945 г. был отодвинут от чекистских дел, решил разыграть в разворачивавшейся борьбе за власть карту разоблачителя "культа личности", но не подрассчитал и не учел прыти своих соратников. Позже ее как по нотам разыграет уже Хрущев.
Как бы то ни было, но именно благодаря Берия мы имеем на руках убойные архивные документы, в которых вождь предстает настоящим "мастером заплечных дел". Это забавно еще и потому, что современные поклонники вождя умудряются любить одновременно и Сталина и Берия, не задумываясь над тем, что именно благодаря "большому менгрелу" Сталин не сможет отмыться уже никогда.
Так что, товарищи сталинисты, либо крестик наденьте, либо...
Так что же писали в объяснительных записках Берии Игнатьев, Влодзимирский и Гоглидзе? О, тут двумя словами не объяснишь, а поэтому я вам настоятельно рекомендую прочитать выдержки из них в конце статьи.
Сквозь скупые чекистские строки вождь предстает каким-то совсем уж лютым тираном, который на излете жизни просто сходит с ума. Он приказывает избивать арестованных и держать их круглосуточно "в кандалах". Он призывает отказаться от "буржуазного либерализма и пацифизма" и не бояться совершать диверсий и террактов на загнивающем Западе. Он сетует, что чекисты стали "белоручками" и бегемотами и приводит в пример Ленина, который, по его словам, не побоялся приказать Дзержинскому выбросить в окно Савинкова (хотя Ленин умер раньше). Он ругает чекистов "по-матушке" и обещает разогнать их всех "как баранов". Он готовит покушение на Тито и скрывает информацию об этом даже от близких соратников по Партии (как и многое другое). А главное, произносит коронную фразу всей своей эпохи: "У чекиста только два пути — на выдвижение или в тюрьму".
И во всем этом явственно ощущается тоска вождя по эпохе 1937 г., когда, видимо, энкаведешники были попонятливее и половчее. Но времена давно изменились, а Сталин не хотел этого понимать.
С тем и ушел в лучший мир...
***
Объяснительная записка бывшего министра госбезопасности СССР С.Д. Игнатьева министру внутренних дел СССР Л.П. Берии о «деле врачей».
27 марта 1953 г.
Совершенно секретно
27 марта 1953 г.
Лично
Тов. Берия Л.П.
В связи с арестом врачей, обвиняемых в террористической деятельности против руководителей партии и правительства, докладываю Вам следующее.
После выхода в свет постановления ЦК от 11 июля 1951 г., в котором давалась директива МГБ — вскрыть существующую среди врачей вражескую группу, проводящую вредительскую работу против руководителей партии и правительства, — в оперативных управлениях, имевших отношение к работе среди врачей, были просмотрены все дела на агентурно разрабатывавшихся врачей. Как показало изучение этих дел, МГБ не располагало сведениями о существовании среди врачей организованной вражеской группы.
(...)
В октябре 1951 г. об этом и было мною доложено товарищу Сталину на его вопрос: «Как идет работа по вскрытию вражеской группы среди врачей?», который он задал мне по телефону с юга (Ахали-Афони).
Мое сообщение вызвало резкое раздражение товарища Сталина, и он, упрекая в том, что «чекисты ни черта не видят дальше своего носа, перерождаются в простофиль-обывателей, не хотят честно выполнять директив ЦК», потребовал принятия решительных мер по вскрытию группы врачей-террористов, в существовании которой, как он сказал, давно и твердо убежден.
Тотчас после этого разговора с товарищем Сталиным я пригласил к себе товарищей Гоглидзе, Огольцова, Питовранова, и мы решили создать во 2-м главном управлении группу оперативных и следственных работников, которая бы занялась внимательным изучением всех материалов, имеющихся на медицинских работников, и готовила бы в контакте с соответствующими отделами необходимые оперативные мероприятия по их дальнейшей разработке.
За все время существования этой группы ею никаких результатов достигнуто не было, и я до конца января 1952 г. почти при каждом разговоре с товарищем Сталиным выслушивал в связи с этим не только его резкую брань, но и угрозы примерно такого характера: «Если не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, то будете там же, где и Абакумов», «Я не проситель у МГБ. Я могу и потребовать, и в морду дать, если вами не будут выполняться мои требования», «Мы вас разгоним, как баранов» и тому подобные (между прочим, эта ругань и угрозы, как известно, продолжались и до последнего времени).
При этом товарищ Сталин неотступно требовал выяснить, кто умертвил товарища Жданова, товарища Димитрова? Кто вывел из строя товарища Андреева. А впоследствии такие же вопросы ставились в связи с болезнью товарищей Тореза и Токуда.
До середины лета 1952 г. никаких сведений о врачах, которые бы хоть сколько-нибудь удовлетворяли товарища Сталина, мы представить не могли…
(...)
В один из воскресных дней (вечером) в конце августа 1952 г. товарищ Сталин вызвал меня на Ближнюю дачу и после очень резкого разговора о том, что чекисты разучились работать, ожирели, растеряли и забыли традиции ЧК времен Дзержинского, оторвались от партии, хотят встать над партией, — взял в руки записку о результатах экспертизы по препарату сердца товарища Жданова, спросил, кто проявил эту инициативу, и на мой ответ, что проделал это Рюмин со своими работниками, товарищ Сталин сказал: «Я все время говорю, что Рюмин честный человек и коммунист, он помог ЦК вскрыть серьезные преступления в МГБ, но он, бедняга, не находит среди вас поддержки, и это происходит потому, что я назначил его вопреки вашему возражению. Рюмин молодец, я требую, чтобы вы прислушивались к нему и приблизили его к себе. Имейте в виду — старым работникам МГБ я не очень доверяю». В этот раз я уже не пытался возражать.
После этого товарищ Сталин сказал, что экспертизу как важное мероприятие надо бы провести сразу же после принятия решения ЦК, дал указание заменить Егорова, отправить в провинцию, а в пути или по прибытии на место арестовать и содержать в наручниках. Тут же было предложено создать комиссию ЦК по проверке работы Лечсанупра Кремля, заменить профессора Василенко, находившегося в Китае при товарище Токуда, а по прибытии его на территорию СССР арестовать, надеть ему наручники и доставить на самолете в Москву. В этот же вечер я получил указание об аресте врача Майорова и жены Егорова.
После этого товарищ Сталин не реже чем через день-два с пристрастием допрашивал меня, как выполняется его указание в отношении Егорова и Василенко. Вначале я докладывал, что Егоров сдает дела в присутствии комиссии ЦК, а вместо Василенко подбирается другой работник. В ответ на это меня и чекистов называли бегемотами, людьми, не способными быстро и добросовестно выполнять указания ЦК.
После сдачи дел в середине сентября Егоров заболел и был помещен в больницу, где пробыл до второй половины октября. В связи с этим товарищ Сталин много раз обвинял нас, меня, в частности, в том, что мы уводим Егорова от ответственности, что болезнь Егорова — выдумка МГБ. Мне не раз было сказано, что я поплачусь головой за выгораживание Егорова. В конце октября Егоров поправился и был арестован, о чем было доложено товарищу Сталину, который тут же спросил: «Надели ему кандалы?» Когда я доложил, что в МГБ наручники не применяются, товарищ Сталин в еще неслыханной мной резкой форме выругал меня площадной бранью, назвал идиотом, добавив, что «вы политические слепцы, бонзы, а не чекисты, с врагами так нигде не поступали и не поступают, как поступаете вы», и потребовал беспрекословно делать все в точности, как он приказывает, и докладывать ему о выполнении.
После ареста Егорова, Василенко, Майорова начались их допросы, руководство которыми товарищ Сталин приказал возложить на Рюмина, сказав при этом: «Вы (т.е. я) ни черта не понимаете в чекистском деле, и в следствии в особенности». Это указание мною было выполнено.
Протоколы допросов арестованных врачей не содержали сведений, заслуживающих серьезного внимания, и, будучи прочитанными товарищем Сталиным, вызвали его сильный гнев, ругань и угрозы по моему адресу, а также поручение передавать его указания работникам следственной части, что я и делал.
Начиная с конца октября 1952 г. товарищ Сталин все чаще и чаще в категорической форме требовал от меня, товарища Гоглидзе и следователей применять меры физического воздействия в отношении арестованных врачей, не признающихся во вражеской деятельности: «Бейте!» — требовал он от нас, заявляя при этом: «Вы что, хотите быть более гуманными, чем был Ленин, приказавший Дзержинскому выбросить в окно Савинкова? У Дзержинского были для этой цели специальные люди — латыши, которые выполняли такие поручения. Дзержинский не чета вам, но он не избегал черновой работы, а вы как официанты в белых перчатках работаете. Если хотите быть чекистами, снимите перчатки. Чекистская работа — это мужицкая, а не барская работа».
Я не считал возможным не выполнять требования товарища Сталина и поручил выделить для осуществления мер физического воздействия двух работников тюремного отдела, чтобы исключить (не допустить) участия в этом следователей. Никто ни разу не сообщал мне, что кто-либо из следователей участвует лично в применении к арестованным мер физического воздействия или нарушает установленный режим для арестованных. Никаких жалоб от арестованных врачей я не получал. По своей инициативе я не позволил применить эти меры ни к одному арестованному. Это делалось только после очень строгих требований товарища Сталина.
После снятия с работы Рюмина в первой половине ноября 1952 г. руководство следствием товарищ Сталин на одном из заседаний ЦК возложил на товарища Гоглидзе, 15 ноября я серьезно заболел и вышел на работу только в последних числах января 1953 г.
Как передавали мне товарищи Гоглидзе и Огольцов во время моей болезни, следствие по делу врачей по требованию товарища Сталина было особенно активизировано и направлялось лично им. Этот вопрос несколько раз обсуждался в ЦК, создавалась комиссия по выработке постановления.
По рассказам товарища Гоглидзе, в этот период претензии товарища Сталина к следствию, равно как и к нему лично, резко усилились и возросли. Товарищ Сталин ежедневно и очень настойчиво требовал активизации допросов, арестов врачей и применения к ним мер физического воздействия.
(...)
По вопросам следствия товарищ Сталин приказал нам посылать материалы ему, сказав при этом, что он будет рассылать их членам Политбюро сам. Вносить какие-либо поправки и коррективы в записи следователей было категорически запрещено и добавлено: «Мы сами сумеем определить, что верно и что неверно, что важно и что не важно».
До февраля 1953 г. мне и в голову не могло прийти, что информация, представляемая товарищу Сталину от МГБ, не всегда становилась известна руководителям Партии и Правительства. В феврале эта уверенность поколебалась в связи со следующим фактом.
Товарищи Огольцов и Питовранов сообщили мне о том, что они имеют возможность попытаться произвести специальное мероприятие в отношении Тито. Я предложил им не предпринимать никаких мер в этом духе и доложил товарищу Сталину, который вызвал Огольцова и меня к себе и дал указание о том, что не надо торопиться, поручил вызвать к нему ответственного за это дело работника 1-го главного управления товарища Короткова, который находился в Австрии. Спустя 3–4 дня товарищи Огольцов, Коротков и я вновь были вызваны к товарищу Сталину. Выслушав товарища Короткова, товарищ Сталин предложил ему хорошо продумать этот вопрос и всем нам приказал «не посвящать в это дело никого больше, даже членов Политбюро». Товарищ Сталин добавил: «Если удастся это дело, то я им сам потом скажу».
Сказанное выше дает мне основание думать, что ряд сообщений МГБ, посылавшихся товарищу Сталину, так же как и некоторые его важные указания нам, могли быть неизвестны другим руководителям Партии и Правительства.
Вы видели, в каких условиях мне, не имеющему никакого опыта в чекистской работе, пришлось трудиться. Вам также известно, что наши даже слабые возражения по любому вопросу вызывали сильное негодование и поток бранных слов с угрозами со стороны товарища Сталина. Трудно было работать и еще тяжелее было выполнять указания, правильность и целесообразность которых часто вызывала сомнения. Но у меня, как Вы видели, не было никакого выхода из положения, существовавшего в тот период.
Я выполнял указания.
С. Игнатьев
(ЦА ФСБ. Ф. 5-ос. Оп. 2 Д. 31 Л. 447–454. Копия. Машинопись. Там же. Л. 459–464. Подлинник)
Объяснительная записка начальника 3 управления МВД СССР С.А. Гоглидзе министру внутренних дел СССР Л.П. Берии о расследовании в МГБ СССР «дела врачей».
26 марта 1953 г.
Совершенно секретно
26 марта 1953 года.
Товарищу Берия Л.П
В связи с перегибами и извращениями, вскрытыми МГБ СССР по делу врачей Лечсанупра Кремля, арестованных чекистов и другим следственным делам, считаю своим долгом доложить Вам об обстоятельствах, приведших к столь серьезному провалу в работе.
(...)
В первых числах ноября месяца товарищи Игнатьев, Рясной, я и Рюмин были вызваны в кабинет к товарищу Сталину в связи с заявлением работников разведуправления МГБ товарищей Кащеева и Галицина и получили указания подготовить предложения о реорганизации разведывательной и контрразведывательной службы МГБ СССР. Наряду с этим вопросом товарищ Сталин предъявил всем нам очень серьезные претензии по ходу следствия врачей Лечсанупра Кремля.
Товарищ Сталин указал, что следователи работают без души, что они неумело используют противоречия и оговорки арестованных для их изобличения, неумело ставят вопросы, не цепляются как крючки за каждую даже мелкую возможность, чтобы поймать, взять в свои руки арестованного и т.д. и т.п.
(...)
Во второй декаде ноября месяца заболел товарищ Игнатьев и слег в постель. 20 ноября товарищ Сталин вызвал к себе в кабинет товарищей Огольцова, Питовранова и меня для рассмотрения представленного нами проекта организации Главного разведывательного управления. Обсуждение представленного проекта проходило в крайне острой и накаленной обстановке. На нас обрушился целый ряд обвинений, носящих политический характер.
Если кратко их сформулировать, то они сводились к тому, что МГБ СССР допустило грубейшее нарушение в постановке разведывательной работы за границей, отказавшись от применения в борьбе с противником диверсий и террора, что мы, прикрываясь «гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсии и террора против классовых врагов, скатились с позиции революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма», что контрразведывательная работа внутри страны по борьбе с агентурой иностранных разведок также организована плохо и ведется неумело. Чекисты, будучи упоенными победами в Великой Отечественной войне и успехами коммунистического строительства, оказались пораженными идиотской болезнью благодушия и беспечностью, проявили политическую близорукость перед лицом вредительской и шпионско-диверсионной работы врагов.
В ходе этих обвинений товарищ Сталин иллюстрировал свои выводы делом врачей Лечсанупра Кремля и делом Абакумова — Шварцмана и под конец приема обещал устроить чекистам «всенародную чистку» от вельмож, бездельников, перерожденцев и т.д.
(...)
13 ноября был снят с должности заместителя министра и начальника Следственной части по особо важным делам Рюмин как не справившийся с работой, и Следственную часть временно возглавлял товарищ Соколов.
Товарищ Соколов познакомил меня с ходом следствия по врачам Лечсанупра. От него я узнал, что ко всем арестованным врачам по прямому указанию товарища Сталина применены меры физического воздействия и им на руки надеты наручники и что в результате этого почти все арестованные дают показания о своем преступном отношении к лечению руководителей Партии и Правительства. Такие показания дали в октябре Егоров, Бусалов, Майоров и Федоров, а в ноябре Виноградов и Василенко.
Указания о применении наручников и мер физического воздействия я сам лично слышал из уст товарища Сталина еще до доклада мне об этом товарищем Соколовым. При этом для избиения арестованных по прямому указанию была выделена специальная группа не из числа следователей.
(...)
1 декабря при обсуждении докладов на Президиуме и 5 декабря при принятии решения по докладам товарищ Сталин вновь и вновь с еще большей силой повторил свои прежние обвинения об извращениях в работе, указывая на то, что мы забыли старые традиции чекистов, забыли, что с озверевшим классовым врагом нельзя бороться в белых перчатках, что мы хотим оставаться «чистенькими», не применяя активных средств борьбы в интересах социалистического государства, забыли указания Ленина и т.д. Не были обойдены следователи.
Товарищ Сталин говорил, что мы располагаем не революционными следователями, что они «бонзы», паразиты, меньшевики, в работе не проявляют никакого старания, довольствуются только признаниями арестованных и т.д.
Товарищ Сталин почти ежедневно интересовался ходом следствия по делу врачей и делу Абакумова — Шварцмана, разговаривая со мной по телефону, иногда вызывая к себе в кабинет. Разговаривал товарищ Сталин, как правило, с большим раздражением, постоянно высказывая неудовлетворение ходом следствия, бранил, угрожал и, как правило, требовал арестованных бить: «Бить, бить, смертным боем бить». Мои замечания, что это может привести к смерти арестованного, что некоторые арестованные, как, например, Вовси, Коган, дают показания без применения репрессий — вызвали еще большее раздражение и упреки, что его указания не выполняются.
В такой ненормальной обстановке шло следствие. От меня требовали признательных показаний о злонамеренных действиях арестованных врачей во всех случаях смерти ответственных работников (товарищей Жданова, Щербакова, Димитрова, Толбухина, Ефремова и др.) или во всех случаях серьезного заболевания (товарищей Андреева, Тореза, Токуда, Василевского, Говорова, Левченко и др.).
Естественно, что эти требования товарища Сталина я доводил до следователей.
Новые аресты производились без достаточных оснований, а порой без наличия какого-либо материала. Так были арестованы невропатолог Попова, отоларинголог Преображенский, терапевт Зеленин и др., на которых в МГБ не было никакого компрометирующего материала. Достаточно было какому-либо арестованному назвать нового врача, даже как участника консилиума, как правило, следовало указание товарища Сталина его арестовать.
(...)
Быв[ший] заместитель
министра госбезопасности СССР
Гоглидзе
г. Москва
(ЦА ФСБ. Ф. 4-ос. Оп. 11. Д. 1. Л. 315–322. Копия)
Рапорт начальника Следственной части по особо важным делам МВД СССР Л.Е. Влодзимирского министру внутренних дел СССР Л.П. Берии о дополнениях С.Д. Игнатьева к его объяснительной записке о «деле врачей».
Товарищу Берия Л.П.
Рапорт
Докладываю, что по Вашему поручению сегодня 27 марта в 15 часов дня я явился в Кремлевскую больницу к товарищу Игнатьеву С.Д. для получения от него адресованного Вам документа.
(...)
Дело на врачей возникло по инициативе Рюмина, который подал летом 1951 г. заявление в ЦК КПСС о якобы полученных им показаниях арестованного Этингера. Надо сказать, продолжал т. Игнатьев, что это заявление Рюмин подал после того, как однажды, возвращаясь из Лефортовской тюрьмы, забыл в автобусе свой портфель с совершенно секретными документами, и этот вопрос был предметом обсуждения руководством министерства и партийной организацией.
Товарищ Сталин придал большое значение заявлению Рюмина, и на основании этого заявления начались аресты врачей. К тому же Рюминым были проведены врачебные экспертизы, подтвердившие правильность его заявлений.
Товарищ Сталин говорил мне, что арестованные врачи действовали по заданиям американцев, перед которыми они преклонялись, и требовал, чтобы мы добились от них признаний в террористической деятельности.
Положение усугублялось тем, что Рюмин поддерживал непосредственную связь с товарищем Сталиным и информировал его по ряду вопросов через мою голову. Причем иногда эта информация была совершенно противоположной тому, что сообщал по этим же вопросам я. Однако товарищ Сталин верил Рюмину.
Далее товарищ Игнатьев рассказал о роли Рюмина в произведенных осенью 1951 г. арестах ряда ответственных работников МГБ: Питовранова, Райхмана, Эйтингона и др. Осенью 1951 г. я и товарищ Стаханов были вызваны к товарищу Сталину, находившемуся на юге. В разговоре со мной товарищ Сталин спросил, как работают Питовранов, Шубняков и, кажется, назвал еще кого-то, сейчас не помню. Я ответил, что после ареста группы Абакумова наблюдалась некоторая растерянность, но теперь чекисты подтянулись, работают лучше, а что касается Питовранова и Шубнякова, то я считаю их честными людьми, работающими не за страх, а за совесть. На это товарищ Сталин мне ответил: «Слепой Вы человек, ничего не видите, что вокруг Вас делается. Нате читайте».
С этими словами товарищ Сталин вынул из кармана письмо и бросил его на стол. Это было письмо Рюмина, в котором он писал товарищу Сталину о том, что ряд ответственных работников МГБ являются близкими людьми и подхалимами Абакумова и работают нечестно. Я сейчас не помню всех, о ком писал в этом письме Рюмин, но в нем речь шла о Питовранове, Райхмане, Эйтингоне, Шубнякове, Селивановском и др. Рюмин шельмовал каждого из них в самых резких выражениях без каких-либо конкретных фактов.
Я возразил товарищу Сталину, сказав, что, очевидно, Рюмин по меньшей мере сильно преувеличивает, так как он работал старшим следователем следчасти, близко с названными им ответственными работниками МГБ ни по работе, ни в личной жизни не соприкасался и вряд ли имеет основания к тому, что он на них написал. Но товарищ Сталин заявил мне, что Рюмин честный человек, принес большую пользу разоблачением врачей-террористов и группы Абакумова и, пожалуй, как коммунист стоит более высоко, нежели я. Затем товарищ Сталин спросил, почему я не назначаю Рюмина начальником следчасти. Я ответил, что начальником следчасти уже утвержден решением Политбюро секретарь обкома товарищ Кидин. На это я получил следующий ответ: «Я такого человека не знаю. Назначьте начальником следчасти Рюмина».
Затем товарищ Игнатьев сказал, что, зная об ограниченном кругозоре и личных качествах Рюмина, на основе ряда фактов он убедился также в его карьеристских устремлениях.
Так, например, в одном из разговоров с Игнатьевым Рюмин сказал, что, как он считает, начальником следчасти по особо важным делам должен быть заместитель министра, как это было, по его словам, ранее, когда товарищ Кобулов руководил следствием, являясь одновременно заместителем министра.
Об этом разговоре, сказал товарищ Игнатьев, он сообщил товарищу Сталину, чтоб объективно показать настоящее лицо Рюмина. Однако товарищ Сталин сказал: «Это чепуха, и Рюмина нужно назначить заместителем министра», что и было сделано.
По возвращении с юга товарищ Игнатьев получил указание от товарища Сталина арестовать Питовранова, Шубнякова и ряд других чекистов. Причем до этого он имел разговор с Рюминым, который ему сообщил, что с ним недавно лично разговаривал товарищ Сталин и что он, Рюмин, подтвердил все то, что он писал товарищу Сталину в письме, с которым я был ознакомлен на юге.
Примерно в это же время товарищ Сталин дал указание товарищу Игнатьеву убрать из МГБ СССР всех евреев. На замечание товарища Игнатьева, что многие из них занимают ответственное положение и, как, например, Эйтингон, лично известны товарищу Сталину в связи с выполнявшимися ими ответственными заданиями, товарищ Сталин сказал: «Я и не говорю Вам, чтобы Вы их выгоняли на улицу. Посадите и пусть сидят. У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму».
В заключение товарищ Игнатьев сказал, что известную ясность в дело о ходе следствия по врачам и сотрудникам МГБ могут внести товарищи Гоглидзе и Рясной, так как сам он почти три месяца болел и может оказаться не в курсе всех дел.
Я выслушал приведенное сообщение, не прерывая товарища Игнатьева, и в конце спросил, не написал ли товарищ Игнатьев обо всем этом в документе, который он мне передал. Товарищ Игнатьев ответил, что он об этом мне рассказывает только для ориентировки, но все это, дескать, известно товарищу Л.П. Берия.
Начальник Следчасти по особо важным делам МВД СССР,
генерал-лейтенант Влодзимирский
(ЦА ФСБ. Ф. 5-ос. Оп. 2 Д. 31 Л. 455–458. Подлинник.)