Когда-то служил я в аварийно-спасательной службе Тихоокеанского флота. Тип нашего корабля назывался ВМ – водолаз морской, и водолазы составляли около половину команды. Мы выполняли все поставленные нашими отцами-командирами задачи по поиску затонувших подводных лодок, помогали стаскивать с рифов наскочившие на них десантные корабли и катера пограничной стражи.
Так случилось, что зима застала нас в Советской Гавани у Татарского пролива. Корабль стоял у пирса, скованный льдом со всех сторон. Лед простирался до самого горизонта, и с мостика иногда казалось, что мы находимся не у океанских ворот, а в заснеженных степях Внутренней Монголии. Только две небольшие майны* с поблескивающей водой у бортов корабля напоминали о том, что вокруг раскинулось широкое море, а не бескрайная степь.
Приближались новогодние праздники, и мы все дружно к ним готовились. Одни готовили брагу на сухофруктах и разливали ее в огнетушители, висящие на боевых постах. Напиток, таким образом, доходил до кондиции в тепле и под постоянным наблюдением. Другие готовили брагу на хлебных корках, используя в качестве бурдюка шлюпочный анкерок*. Хотя эта емкость и должна была бы использоваться для хранения аварийного запаса пресной воды в шлюпке, брага сохранялась там не хуже. Она не выплескивалась, благодаря завинчивающейся крышке, и бочонок можно было легко спрятать в теплом уютном месте под дизелем в машинном отделении.
Команда водолазов готовилась к празднику по-своему. В отличие от остальных матросов корабля, увлеченных процессом виноделия, водолазы собирались отметить Новый год продукцией государственного производства. А её было припасено довольно много – водка за 3,62 и за 4,12, портвейны знаменитых торговых марок «Агдам» и «Три Семерки», яблочный аперитив и плодово-ягодные вина. Такое количество запасенного спиртного вовсе не означало, что водолазы были законченными алкоголиками. Дело было совсем в другом.
Место нашей стоянки было в самом дальнем конце военпорта, а наш корабль ,был самым последним надводным кораблем, пришвартованным у пирса. Далее располагалась бригада подводных лодок. Ближайшая стояла около нас, и к ней с причала был переброшен деревянный мостик без поручней. В свою очередь, с этой лодки на другую был переброшен такой же мостик и т.д. Таким образом, если кому-то нужно было попасть на шестнадцатую лодку, он должен был добраться до нее, перепрыгивая с одного шатающегося мостика на другой. Только после покорения шестнадцатого мостика можно было вздохнуть спокойно.
По субботам и воскресеньям такие пробежки для офицеров подводного флота были особенно трудными. Чаще всего они возвращались с берега сильно подшафе, и преодоление подобной полосы препятствий заставляло их выкладываться на полную катушку – но в конце концов их же учили чему-то в военных училищах.
С нашего корабля подобный бег с препятствиями был очень хорошо виден. Правда времени на просмотр этих соревнований не было - матросы на корабле с утра до вечера заняты работой. Только вахтенный у трапа имеет возможность спокойно стоять, созерцать окружающий мир и в то же время быть на службе и при деле. Для него главное – не спать на посту. Именно вахтенные у трапа и наблюдали за вечерними военно-спортивными упражнениями подводников.
Вахтенный обычно задумчиво стоял, прислонившись к борту корабля и мечтал о том, как, вернувшись домой, медленно пройдет по родной улице, подметая ее своими клешами.... Но стоило показаться на горизонте бравому офицеру-подводнику, спешащему на свою лодку, как мечтательность вахтенного словно ветром сдувало.
Вот теперь боевое дежурство только начиналось! Каждый офицер, возвращаясь из дома, всегда что-нибудь нёс к себе на корабль. Это что-нибудь в виде портвейна, водки или плодово-ягодного могло лежать в кармане, портфеле, авоське, а могло быть просто в руке, завернуто в газету. Что бы ни происходило в мире, но с пустыми руками подводники из увольнений не возвращаются.
Как я уже сказал – мостики были без поручней, и не каждый трезвый человек мог без опаски пройти по ним. Переходя только один мостик, человек рисковал оказаться в воде или, как минимум, выронить свою ношу. Опасность, помноженная на шестнадцать раз и усиленная лёгким, средним или тяжёлым алкогольным опьянением, приводила к однозначному результату – падению «спортсмена» в воду со всеми вытекающими последствиями.
Плодово-ягодное, портвейн, коньяки армянского и дагестанского разливов, водка и аперитивы уходили на дно с одинаковой скоростью, оставляя хозяина барахтаться на поверхности в одиночестве. Дружные команды подводных лодок быстро организовывали подъём невольного купальщика на борт. Бутылки же были потеряны для этих них навсегда.
Наш вахтенный у трапа, а как я говорил, он не дремал и нёс службу честно, внимательно наблюдал за происходящим и аккуратно делал отметку в своём блокноте – «между 251 и 907» или «между 115 и 218». Цифры обозначали бортовые номера подводных лодок.
Сдавая вахту дежурному по кораблю, он бодро докладывал, что за время его дежурства ничего не случилось, и в Багдаде (т.е. на корабле) всё спокойно. Придя в водолазный пост, он докладывал, на этот раз уже своим товарищам, более правдивую информацию о прошедшей ночи и ложился спать, отдав блокнот с секретной информацией старшине водолазной службы. Тот шёл на мостик к командиру и заявлял ему о необходимости держать порох сухим, а водолазов в боевой готовности, для чего просил разрешить внеплановые водолазные тренировки.
Эти тренировки, как правило, были очень успешными, и водолазы проявляли себя обычно как отличники боевой и политической подготовки. Спуски и не могли быть неудачными, ведь каждый имел предельно точную информацию, что искать и где.
Так что к наступлению зимы ассортимент винного бара водолазов, находившегося в барокамере, становился намного разнообразнее любого советского гастронома. Собственно в «баро-камере» хранился минимальный запас для небольшого праздника. Остальные ёмкости складировались на морском дне под кораблём. Там они были недоступны никаким проверяющим офицерам и могли спокойно дожидаться своей очереди.
Для того, чтобы никто случайно не обнаружил бутылки в барокамере, туда подавалось давление в две-три атмосферы, и, кроме водолазов, открыть двери уже никто не мог.
Перед каждым праздником начальство военпорта устраивало «шмоны» – проверки личного имущества экипажей кораблей на предмет обнаружения запретного алкоголя. Они приходили и проверяли все тайные уголки на корабле, где можно было что-нибудь спрятать. Подёргав ручку люка барокамеры, они спрашивали нас, что там находится, и получали честный водолазный ответ – «давление в три атмосферы». Это объяснение обычно удовлетворяло проверяющих, а производить поиск под кораблём, на глубине нескольких метров, они не планировали, да и не умели. По окончании проверки праздник можно было считать открытым.
Наступающий Новый год ничем не отличался от всех остальных. Наши запасы к празднику уже были готовы и частично перенесены в барокамеру водолазного поста. От партии и правительства нам были положены только праздничные двести грамм конфет к ужину и дополнительных два варёных яйца к завтраку. На камбузе и в кают-компании половина команды лепила пельмени и чистила картошку.
Меня всегда удивляло, что в наших фильмах про военную службу чистка картошки всегда изображалась каким-то наказанием. У нас картошка была едой почти праздничной (в основном, кормили пшённой или перловой кашей), а чистка картошки за неторопливой беседой с друзьями считалась просто отдыхом. Да она отдыхом и была по сравнению с колкой льда на верхней палубе или очисткой трюмов от мазута.
За этой мирной предпраздничной подготовкой нас и застала штабная проверка. Старший водолазный специалист военпорта капитан-лейтенант Чуканин с двумя мичманами появился на корабле неожиданно. Я в тот момент был дежурным по кораблю и должен был сопровождать прибывших гостей всюду, куда бы они ни захотели пойти.
Проверив компрессорное и румпельное отделение, мы перешли в водолазный пост. Деловито подойдя к барокамере, Чуканин ткнул в неё пальцем и спросил:
– Что там?
– Давление в три атмосферы, – последовал традиционный ответ.
– Открывай, – плотоядно усмехнувшись, приказал капитан-лейтенант.
Он всё-таки был водолазным специалистом, и рассказывать ему страшную историю о вредном воздействии азотного наркоза, который просочится в водолазный пост при снижении давления в барокамере, было невозможно. Тяжело вздыхая, водолазный старшина выполнил приказание.
Чуканин быстро толкнул люк барокамеры. Без поддержки давления изнутри люк легко распахнулся. Пять бутылок столичной водки весело стояли на полу в ожидании Нового Года.
– Ну вот, допрыгались, – торжествовал капитан-лейтенант.
Проверяющие изъяли водку и двинулись дальше. По лицу капитана и мичманов я понимал, что больше всего на свете им хочется взять нашу водку и быстренько уйти с корабля, но практически они этого сделать не могли. Вся наша команда обвинила бы их тут же в присвоении чужого имущества или в пьянстве во время дежурства.
Изъятые бутылки жгли нашим проверяющим руки, с ними надо было что-то сделать. И главный водолазный специалист, капитан-лейтенант Чуканин принял решение от них избавиться. Разбить бутылки ему вероятно не позволяла офицерская и человеческая совесть. В поисках решения проблемы он вышел на верхнюю палубу. Пройдясь по ней он заглянул за борт и, найдя майну остановился. Судя по всему он понял что нужно сделать. Процедура должена была быть наглядной и иметь воспитательное значение. Капитан-лейтенант вдруг стал похож на средневекового палача приготовившегося к публичной казни. Он приосанился, взял у одного из сопровождающих его мичманов бутылку водки, протянул руку за борт и медленно разжал пальцы. Послышался всплеск воды – бутылка упала точно в майну. Чуканин торжествующе взглянул на меня и взял в руки следующую. Он бросал бутылки в воду одну за другой. Бросал не торопясь, словно смакуя удовольствие от невыпитого. Отправив за борт последнюю, капитан-лейтенант повернулся к нам и сказал:
– Всё. По случаю праздника я наказывать никого не буду. Но только по случаю праздника. Дежурный, продолжим проверку.
Мы пошли проверять остальные помещения.
Охотничий азарт у наших проверяющих уже пропал, и они довольно лениво открывали какие-то ящики и рундуки. Осматривая ходовую рубку, Чуканин вдруг резко повернулся и взял со стены огнетушитель. У меня замерло сердце – там хранилась брага на сухофруктах.
– А это что такое? – недовольно спросил меня капитан-лейтенант, покачивая в руках огнетушитель.
– ОПМ, Огнетушитель Пенный Морской, – отвечал я.
– Сам вижу, что ОПМ. Почему не полностью заправлен?
Что правда, то правда. Во избежание неприятностей браги мы залили в огнетушитель не под завязку, а приблизительно на две трети.
– Чтобы завтра съездили на базу и заправили огнетушитель по всем правилам! Распустились, понимаешь ли. А если завтра боевой выход в море? – спросил он, игнорируя тот факт, что корабль уже месяц стоит, накрепко впаянный в лёд.
– Так точно, товарищ капитан-лейтенант, всё исправим, – с искренней готовностью отрапортовал я.
Проводив высоких гостей с корабля на пирс, я тут же направился в водолазный пост.
– Ушли, наконец? – спросил водолазный старшина.
Я кивнул.
– Ну, вот и славно, – произнёс старшина, – Можно и праздник начинать.
Он выдвинул из-под койки ящик и достал из него пять до боли знакомых бутылок.
– Как только он первую бутылку за борт бросил, я дал приказ молодому о погружении в майну по левому борту. Так что пятую Чуканин уже бросал ему прямо в руки.
– Останешься с нами? – старшина открыл бутылку и начал разливать ее содержимое по стаканам
Я задержался в водолазном посту ровно настолько, чтобы поднять тост за главных водолазных специалистов и настоящих профессионалов.
С Новым Годом, дорогие товарищи!
Майна* –
Анкерок*– бочонок для аварийного запаса пресной воды на шлюпке или спасательном плоту.