...жив?Роман.

Глава девятая В сети связок в горле комом теснится крик, но настала пора, и тут уж кричи, не кричи. Лишь потом кто-то долго не сможет забыть, как, шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи. И как хлопало крыльями чёрное племя ворон, как смеялось небо, а потом прикусило язык. И дрожала рука у того, кто остался жив, и внезапно в вечность вдруг превратился миг. И горел погребальным костром закат, и волками смотрели звезды из облаков. Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь, и как спали вповалку живые, не видя снов... Цой, «Легенда» 29 августа 2005 года, Москва Наталья Разлогова вернулась из Парижа, где практически жила последнее время по роду своей деятельности киноведа. Она помогала брату, знаменитому кинокритику Кириллу Разлогову, писать обзоры для парижских и московских изданий о прошедшем незадолго до того международном фестивале авторского и арт-хаусного кино, а заодно проводила свободное время в созерцании красот Ривьеры, услаждении изысканного вкуса изысканным же вином и размышлениях о месте годаровской «Новой волны» в искусстве вообще и в кинематографе в частности. В Москве она оказалась практически случайно, на пару дней, по какому-то пустяковому поводу типа «собак покормить», и у Ашмане было буквально несколько минут, чтобы встретиться с ней и задать ей свои вопросы. А вопросы были – да и как могло быть по-другому, если именно Разлогова была последней любовью Цоя и практически провожала его на злосчастную рыбалку, с которой он не вернулся, 14 августа 1990 года. К тому моменту они жили уже три года, хотя официально брак не регистрировали – Цой долго не мог развестись со строптивой Марьяной, а Наталья, как человек, свободный от «совковых» предрассудков, не настаивала на постановке в паспорт ничего не значащего и ни к чему не обязывающего штампа. Главное, что они любили друг друга, проводили вместе все свободное время, Наталья занимала значительное (если не самое главное) место в жизни начавшего внезапно расти по карьерной лестнице Виктора, и сейчас могла дать бесценные показания об их последних днях в Зелтини. В августе 1990 года Эрика уже допрашивала ее об обстоятельствах последних дней жизни Цоя, но делала это формально – во-первых, перед ней стояла задача как можно скорее «схлопнуть» ни к чему не ведущее расследование, а во-вторых, в рамках дела о ДТП нужно было проверить только возможный факт алкогольного опьянения водителя «Москвича». Сейчас же ей предстояло выяснить совершенно другие обстоятельства – те, в возможной связи с которыми на нее позавчера произошло покушение. Они встретились в кафе на Мясницкой. Эрика смотрела на свою собеседницу и поражалась тому, как время практически не изменило красивые черты этой утонченной, похожей на резную статуэтку, женщины… Нет, по сравнению с той, прежней, она, конечно, изменилась, но осталось в ней нечто от прошлой Натальи – тот же блеск в глазах, та же любовь к жизни и, в то же время, презрительное спокойствие по отношению к бытовой суете: черты, присущие, пожалуй, только деятелям искусства, причем высокого. -Господи, столько лет прошло! – всплеснула руками Разлогова, услышав от Эрики цель ее приезда и встречи с ней. – Да и потом, что значит, возобновить следствие, когда никакого следствия и не проводилось? Тогда же установили, что Виктор сам был виновен в ДТП, и поэтому никакого состава преступления нет. Сам устроил аварию, сам в ней пострадал – никому никакого ущерба… Ведь так? -Так, - замялась Ашмане, - но… в последнее время в наше распоряжение поступил большой объем противоречивой информации, связанной как с обстоятельствами гибели Виктора Робертовича, так и с обстоятельствами нашего расследования. И они… очень серьезны. Настолько серьезны, что мы вместе с нашими русскими коллегами решили вернуться к этому вопросу. -Неужели и впрямь так серьезны? – вскинула брови Наталья. Эрика сухо кивнула в ответ: -Настолько, что мы готовы даже эксгумировать тело… -А что это за информация? Уж не имеете ли вы ввиду слухи о том, что в могиле не Виктор? Не про эти «сведения» идет речь? -И про них тоже. Как бы парадоксально или даже абсурдно это ни звучало, проверять надо все. -И все-таки почему? Почему именно сейчас? И почему столь масштабно? -Знаете, - улыбнулась следователь, - у меня появились те же самые вопросы к моему руководству, когда я услышала о своем задании. И тот же самый скепсис появился. А когда на меня не так давно было совершено покушение… почти в центре вашей культурной столицы… они отпали. Глаза ее собеседницы округлились: -Вы серьезно? Покушение? Вы в этом уверены? -Не желаю вам этого, но если бы вы были на моем месте… -Понимаю, - быстро закивала головой Наталья. - То есть, нет. Опять не понимаю, кому и зачем это понадобилось. Однако, «если звезды зажигают…» Значит, ваше начальство и вы и впрямь правы, и необходимость в расследовании есть. Только вот, чем я могу помочь? Меня ведь не было с ним в машине в момент ДТП, вам-то виднее, как именно все происходило… -Но вы были с ним тем летом в Пленьциемсе. -Да, мы туда приезжали каждое лето, начиная с 1987 года. Там у своих родственников отдыхали мои друзья, филологи. Мы учились вместе, вот один из них как-то и позвал меня туда. Обычно ездили с Виктором вдвоем, а тут он настоял, чтоб мы взяли с собой его сына от Марьяны. Ну да, вы же все это уже слышали от меня, все это можно найти в материалах дела. Что я нового-то скажу? Столько лет спустя… -Понимаете.., - потупила взор Ашмане, - я должна признать, что тогда вела расследование поверхностно. Не было задачи раскрыть преступление, была задача отчитаться, поставить галочку, отрапортовать и продолжать заниматься своими делами. Сами понимаете, что такое было советское следствие, и какое отношение было тогда у отделяющейся Латвии к России и ее гражданам… Хотя оправдываться глупо, я понимаю, но я… сейчас действительно хочу разобраться в сути. И потому спрашиваю вас о том, о чем не спрашивала 15 лет назад – не заметили ли вы ничего странного незадолго до гибели Виктора Робертовича? Ничего из окружающей обстановки не бросилось вам в глаза? -Странного? Все-таки, думаете, что это было убийство? -Нельзя ничего исключать… -Да вроде все было, как всегда, - пожала плечами Наталья. - Хотя… действительно, если припомнить, некоторые странные события все же происходили. Незадолго до нашего приезда утонул внук семьи хозяев дома, в котором мы жили. Нас насторожили тогда два обстоятельства: во-первых, мальчик этот, мы его знали, хорошо плавал. У них там вообще морской и озерный край, они там и плавать, и рыбу ловить едва ли не с рождения умеют. Да и лето было, вода теплая, с чего бы вдруг, спрашивается, ему ноги судорогой свело? -А вы расспрашивали об этом самих Луге? -Да. И тут как раз всплывает второе обстоятельство, бросившееся мне в глаза, - Разлогова напряглась, вспоминая события 15-летней давности. - Они очень неохотно об этом говорили. Видно было, что смерть внука их тяготит, но они упрямо делали вид, что вообще ничего не произошло. Как будто ничего не случилось, а, если и случилось, то не стоит выеденного яйца. 38 -Может, просто не хотели тревожить постояльцев своими проблемами? – предположила Эрика. - Так сказать, чтобы репутация не пострадала, источник дохода не потерять? Кто в следующий раз захочет поехать в место, омраченное гибелью ребенка? -Я так не думаю. Не знаю, что на самом деле ими двигало, но со стороны выглядело их поведение так, будто их запугали. Словно им запретили говорить о случившемся или даже чем-то пригрозили, чего-то потребовали такого, понимаете? Мы, конечно, на беседе не настаивали, но они были явно напуганы. Мы списали это на стресс. И еще. Еще одно событие произошло в те дни в Плиенке. Юра Каспарян ведь приезжал к Вите… -Это… тот гитарист из «Кино», верно? – не очень разбиравшаяся в творчестве рокеров Эрика стала на время вынужденным музыкальным критиком. - Он приезжал в рамках их совместной работы? -Знаете, я в их разговоры не влезала, но мне показалось, что что-то в его приезде было странное. А, точнее, в отъезде. -В отъезде? Что это значит? -Приехал-то он вроде обыкновенно, как вы правильно сказали, по работе, - покачала головой Наталья. - Ну выпили немного в первый день, на море съездили, поболтали ни о чем. Потом немного поработали над песнями – что-то поиграли, что-то подправили в нотах, обсудили черновики «Черного альбома», возможную запись в Японии в начале осени. И вдруг, в одно утро – это было как раз накануне Витиной гибели – Каспарян как ошпаренный подорвался и уехал, никому ничего не сказав. Вернее, сказал что-то напоследок только Виктору и буквально опрометью убежал. Мне показалось, что он тоже был напуган – уж слишком быстро и сумбурно он собрался, хотя в планах у него было еще неделю провести с нами в Плиенке. 39 -А Виктор? Он вам ничего не говорил о причинах скорого отъезда друга? О чем они беседовали в канун его отбытия? -Ничего не сказал, но тоже, казалось, спал с лица. А я и не настаивала – все-таки, мы на отдыхе тогда были, и портить его расспросами и переживаниями пусть даже близких друзей мне не хотелось. А потом все эти события и вовсе вылетели из памяти, так как оттенились более страшным для меня. Оттенились настолько, что, если бы вы сейчас не спросили, я бы и не вспомнила. Как не вспомнила 15 лет назад… -Все мы 15 лет назад забыли о чем-то, - тяжело вздохнула следователь. - Вы – о событиях в канун смерти Виктора, я – о профессиональном долге. И кто-то этим воспользовался… -Все-таки убийство… - задумчиво протянула Наташа. Потом вдруг резко встрепенулась, как будто вспомнила что-то, и уточнила: - Вы сказали что-то об эксгумации, я не ослышалась? -Да, есть в планах такое мероприятие, но я не знаю, чем все закончится. Дело в том, что на эксгумацию нужно согласие родственников, а они молчат… -К сожалению, и мне нечем вам помочь, - с сожалением произнесла Разлогова. - Мы же официально с Виктором в браке не состояли, так что мое согласие, думаю, никакого значения иметь не будет. -К сожалению, да… -А что вообще родственники Виктора говорят о вашем почине возобновить следствие по делу? – неожиданно вдруг спросила Наталья, которую обычно никогда не интересовало мнение окружающих, в том числе негативно относившейся к ней родни Цоя. -Да ничего определенного, - ответила Ашмане. - Плечами пожимают, крутят пальцем у виска. А мать вот.., - она открыла сумочку и извлекла оттуда несколько листов, ранее переданных ей Валентиной Викторовной Цой. - Дала мне текст его «Романса» в авторской редакции. Признаюсь, ничего не поняла. -И не поймете, - улыбнулась Наташа. - Эта редакция – кастрированная, если можно так выразиться. Витя тогда был очарован Оруэллом и Тарковским и хотел создать нечто на стыке «Сталкера» и «1984». Много писал, экспериментировал, даже повесть накропал – она изначально и называлась «Романс». А потом, когда встал вопрос о публикации, все толстые журналы в один голос ему отказали. Это ведь был 87-й год, он только начинал свое восхождение к вершинам славы, такой всеобщей любовью еще не пользовался… Про издательство и речи не шло – это ведь не полноценная книга была, не роман, да и он не был членом Союза писателей. Тогда пришлось искать альтернативные пути. Согласился «Огонек». Его главным редактором был Коротич, эдакий «рупор перестройки», по тем временам очень смелый и прогрессивный человек. Но журнал у него был «тонкий», повесть не умещалась в его формат. Вите предложили урезать ее. Он долго не соглашался, так как урезать произведение – означало лишить читателя права на понимание сути. Но потом все-таки что-то накромсал. И вот то, что накромсал, и стало той редакцией «Романса», к которой мы привыкли. Правда, при жизни публикации так и не состоялось – повторяю, это был 87-й год, Витя много работал, начинался зенит его славы, так что вопрос печати как-то сам собой отпал. А редакция эта, обрезанная, осталась. Но понять ее, разобраться в ней, как вы верно выразились, почти невозможно. Я дам вам другую, полную версию. Правда, копию, но в ней – и про отношения Его и Брата, и про Охоты, и про Темную Сторону, и про Некто, и про Капитана… В общем, там смысл глубокий. А тут, в этих пяти страничках… Внезапно погрузившаяся в воспоминания о самых, пожалуй, светлых днях своей жизни, Наталья расчувствовалась и тоже извлекла из ридикюля папку с копиями рукописных страниц, штук пятидесяти. Как видно, ко встрече она все же подготовилась… -А мать говорила, что эта рукопись более полная… -Да. Но моя – полнее. -Спасибо, конечно, но вот только не понимаю, зачем мне эта рукопись? – спросила Эрика, принимая от Натальи бесценный дар. - Что она прояснит в следствии? -Странно, - улыбнулась ее визави. - Вы же ищете разгадку смерти Цоя, верно? А ее можно искать только в жизни. О жизни же его вам ничто не расскажет лучше и ярче, чем «Романс». Самая, можно сказать, полная биография поэта.Эрика окинула взглядом папку и вгляделась в нее. Казалось, она понимала, кто сможет расшифровать глубокий эпико-философский посыл Цоя, содержащийся в бессмысленных, на первый взгляд, строчках. Вот только не знала она, что в это самое время на другом конце Москвы, в таком же небольшом кафе, знаменитый продюсер Юрий Айзеншпис обсуждал со своим старым приятелем, некогда работавшим у него простым водителем, а ныне поднявшимся до высот самого Юрия Шмильевича, Иосифом Пригожиным, примерно те же самые события. -Ну как, припугнул ее? – спросил Шпис. Пригожин в ответ улыбнулся: -Обижаешь, Юра, все сделано в лучшем виде. Убежит твоя Ашмане из Питера как ужаленная и обратную дорогу забудет. Если уже не забыла… Шпис знал, что Пригожин еще с 80-х был связан с разномастным криминалом. В общем-то, именно представители бандитского сообщества посоветовали в ту пору недавно освободившемуся из тюрьмы Юрию взять на работу водителем этого «быка». Хотя, кроме «баранки», он выполнял и другие, небольшие, не вполне законные поручения Юрия – а кто тогда жил по букве закона? Это было время диких и легких денег и наплевательского отношения к заповедям Оси Бендера, призывавшего чтить уголовный кодекс. Выжить согласно канонам последнего было просто невозможно – это признавала и коррумпированная милиция того времени, и особых претензий ни к Шпису, ни к его окружению не имела. Благо, помогали деньги, которые он зарабатывал на звездах эстрады, включая Цоя. Пригожин знал Виктора – вместе они ездили покупать ему машину, тот самый «Москвич», на котором он разбился; Иосиф же был водителем, разбирался в моторах, а Виктор в этом вопросе был ни в зуб ногой. Потом Пригожин часто помогал Цою на концертах – то аппаратуру перевозил, то о гостиницах договаривался, в общем, был на подхвате. И заодно присматривал за певцом, докладывая Юрию о малейших изменениях в его настроении. Как говорится, лишний глаз. 40 С Айзеншписом они давно расстались – каждый пошел своей дорогой, и хоть обе они были связаны с шоу-бизнесом, а между собой не пересекались: уж очень неприятные воспоминания ассоциировались у обоих с лихими 90-ми и образами друг друга в колоритном интерьере тех лет. Сегодняшняя встреча была отчасти незапланированной – если бы в распоряжении Шписа не было компромата на его бывшего водителя и он не пригрозил бы его обнародовать, никаких его поручений относительно запугивания «чухонской следачки» Иосиф выполнять не стал бы. Однако, компромат был, и деваться было некуда – правда, с тем условием, что на этом взаимные услуги оканчиваются. Шпис согласился – уж очень нужно было ему наступить на хвост пронырливой Эрике Ашмане. Своими руками делать этого не хотелось (чего лишний раз «светиться»?), а получить старый должок сам Бог велел. На то ведь он и долг, что платежом красен. -Слушай, я только не понимаю, зачем она тебе? – почесал бритый затылок Пригожин. - Тебе, что, есть, чего бояться в деле о смерти Цоя? -«Есть многое на свете, друг Горацио…» - насмешливо протянул Шпис. - Йоська, ты же продюсером стал, а банальных законов рынка не выучил. Если бы мне было чего бояться, я бы ее заказал. А так – просто попугал, и все. Ты правильно сказал, что теперь она убежит и спрячется. Любой нормальный человек так поступил бы. А человек из XXI века – еще и интервью бы дал. И даст. И расскажет в нем, что покушение было связано с «загадкой смерти Цоя». А это что значит? -Что? -Шофер и есть шофер, - не унимаясь, «поливал» своего коллегу Шпис. - Что снова внимание общественности будет приковано к Виктору. Как раз в годовщину смерти-то! И грядущий фильм, и новый тираж его дисков такой успех будут иметь, что мама не горюй. А значит, и я вместе с ними. Такой информационный повод мог бы упустить только идиот… или ты… Пригожин психанул: -Ну вот что. Ты прекращай. Я последний раз твои просьбы выполняю, понял? Дальше сам. Если будешь настаивать, сам знаешь, что сделаю. Будь. Иосиф ушел, а Шпис заказал официанту бутылку вина, чтобы отпраздновать маленькую победу, обещавшую на днях вылиться в громкий газетный бум. 30 августа 2005 года, Тукумс, Латвия Покушение недвусмысленно дало Эрике Ашмане понять – в Санкт-Петербурге не рады ни ей, ни проводимому ей расследованию. Родственники усопшего музыканта упорно молчали относительно предстоящей эксгумации; свидетелей, каких могла и считала информативными, она допросила; кое-какие доказательства собрала (правда, анализ их оставлял больше вопросов, чем ответов); а потому оставаться дальше в городе на Неве не было смысла. Цирулис, после случившегося, просто не мог требовать от нее большего, но сама она понимала – следствие только начинается. Вопреки мнению своего начальника, она вернулась на родину не из страха за свою жизнь, а чтобы свести полученные в России новые сведения о жизни и смерти Цоя с показаниями местных свидетелей. Просто руководству пока не спешила об этом докладывать… Одним из следственных действий, проведенных ею в Тукумсе, была передача двух рукописей – полученных от Натальи Разлоговой и Валентины Цой – местному экстрасенсу и, по совместительству, ее приятелю, Витовту Паукште. Только он, решила Эрика, сможет разобраться в путаных, малопонятных и полумистических намеках Цоя на обстоятельства его жизни и, возможно, смерти; ее прагматичный ум на это был неспособен. Затем следователь принялась изучать криминальную хронику августа 1990 года – и обнаружила, что ни единого упоминания об утонувшем внуке семьи Луге местные метрики, как ни странно, не содержат. Нет, есть заявление родителей о пропаже; есть рапорт участкового о том, что выловлен утопленник; есть даже акт вскрытия с подтверждением факта смерти от попадания в легкие воды. Но нет никакой реакции милиции! Обычно в таких случаях проводится проверка на предмет утопления, насильственной смерти, опрашиваются свидетели, проводится судебно-медицинская экспертиза, а уж, если факт не найдет подтверждения, выносится постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Тут же – ничего. Ни одной бумажки! Так не бывает - человек погиб, и, если органы не предпримут ничего, родственники их с костями съедят. А тут и родственники молчат как рыбы об лед. Все это, вкупе с рассказами Разлоговой, показалось Эрике странным, и она решила вызвать для допроса главного свидетеля по делу… Сегодня он, как ни в чем не бывало, сидел перед ней в ее рабочем кабинете и даже не подозревал, чем обернется встреча с его давней безотказной любовницей. -Слушай, Янис, я решила с тобой серьезно поговорить, - начала Эрика. Протокол она не вела, но тон ее исключал неформальный характер беседы. - Как-то последние 15 лет нам это не удавалось. А тут ты сам повод дал. -Но… - Фибикс попытался было что-то вставить, но она его оборвала менторским тоном, свойственным сотруднику не интеллигентной европейской полиции, а грубой и жестокой советской милиции, из которой, собственно, она и вышла: -Погоди, не перебивай. Дослушай. После твоего интервью мы решили возобновить следствие по Цою. И тут всплыл целый ряд обстоятельств, которые косвенно подтверждают твой бред относительно заказного убийства, случившегося 15 августа 1990 года на трассе Слока - Талси. Во-первых, на меня было совершено покушение в ходе расследования в Санкт-Петербурге. Во-вторых, показания свидетелей, воспрепятствовать моей встрече с которыми, по всей видимости, было призвано это покушение, указывают на странное поведение семьи Луге и Юрия Каспаряна в канун смерти Цоя. У Луге в ту пору утонул внук, смерть его была более, чем странной, и со стороны казалось, что ею кто-то сознательно пугает их, шантажирует, требует чего-то. При этом именно в их доме в Зелтини в это же время отдыхал Цой. Перед самой гибелью Цоя из Зелтини удрал как ошпаренный Каспарян – опять же, со стороны создавалась видимость сильного испуга, пережитого гитаристом «Кино». Тебе не кажется все это странным? -А что тут странного? – пожал плечами Фибикс. - Ты и сама не знаешь, что именно стало причиной отъезда Каспаряна. А внук Луге, ну что внук? Утонул и утонул – с кем не бывает? Эрика видела, что ее собеседник волнуется. Этого было достаточно, чтобы понять – двигается она в верном направлении. -Просто утонул, говоришь? В Тукумсе-то? У нас тут плавают с рождения… -Может, пьяный был? -Ребенок? По себе людей не судят, Янис… Нет, он плавать умел и пьяный не был. И молчали они о его смерти уж очень как-то подозрительно. Явно, боялись. Как боялся и Каспарян. Но чего? О чем их предупреждали? Чего просили? Последние три предложения она произнесла с явным нажимом. Фибикс опешил. -Ерунда какая-то… -Янис, ты не упрощай, пожалуйста. Дело возобновлено, идут активные мероприятия, и жизнь подсказывает, что идут они в верном направлении – судя, хотя бы, по тому, что на меня уже покушались. И ты очень похож на главного подозреваемого. А потому можешь не уйти отсюда. Понимаешь, о чем я говорю? -Перестань. Только на этом основании? – нервно улыбнулся допрашиваемый. -А как иначе с подозреваемыми работать? Ты думаешь, насмотревшись кино, что в тюрьме сплошь виноватые сидят? Забыл уже, верно, что я – выпускница вполне себе советской школы милиции, где по-другому работать учили… Я, конечно, такими методами редко пользуюсь, но, если речь идет об угрозе моей жизни, поверь, ничем не побрезгую. Да и ты, я думаю, не побрезговал бы. А? Человек он был слабый, мнительный, и потому почти сразу «раскололся»: -Хорошо. Я действительно знал, что в этот день произойдет ДТП. И все, что у нас с тобой потом произошло… в «Икарусе» и вообще, мне тоже велели подстроить. Сознательно я, конечно, никого не убивал, но о том, что машина Цоя в этот день и в этот час поедет по участку трассы возле Тейтупе, я знал. И также мне было велено ни за что не сворачивать с полосы, по которой едет Цой… -То есть как?! – опешила Эрика. Она догадывалась о том, что в те августовские дни что-то нечистое творилось на трассе Слока - Талси и на вилле Зелтини, но чтобы настолько… -Очень просто. Сказали – увидишь машину, будет ехать абы как, скорее всего, по встречке. Никуда не сворачивай. Столкнетесь – столкнетесь, вины твоей не будет, он сам нарушит правила. Уж не знаю, чем они его там накачали, и знали ли о готовящейся провокации Луге и Каспарян, а ехал он и впрямь против правил. Я всего лишь не свернул… Я не мог предположить… Хотя мог, конечно, чего там… Повисла пауза. Таких откровений Эрика не ожидала даже при благоприятном раскладе событий. До поры даже покушение на нее во дворе дома на Выборгской стороне казалось ей роковым совпадением – трудно было поверить в то, что попала в детективный роман в качестве героини спустя 15 лет после расследуемых событий, да еще и приехав в Питер из затхлого провинциального Тукумса. А вот сейчас ей стало по-настоящему страшно. Но страх этот был необычный – он словно соседствовал в ее душе с любопытством, которое, как подсказывал разум, могло привести к еще большим открытиям и трагедиям, ведь «от многих знаний – много печалей». Однако, меньше оно от этого не становилось. -Кто тебе приказал? -Мне кажется, тебе лучше этого не знать. -Сказал «а», говори и «б»… -Кублинскас. В советское время Андрис Кублинскас был руководителем отдела административных органов Тукумского райкома КПСС. В переводе на русский это значит, что в его ведении находились все силовые ведомства – от постовых милиционеров до судей и прокуроров. Негласно же он был известен всему Тукумсу как местный куратор от органов КГБ. Понятно, что в глухой латвийской провинции отродясь не происходило ничего необычного или странного, что могло бы заинтересовать Комитет, привлечь его внимание. Но, несмотря на это, власть у этого маленького и невзрачного человечка была – как официально, так и неофициально – просто величайшая. Какой там шофер Фибикс, первый секретарь райкома не смог бы ему отказать, опасаясь последствий! В его силах было и организовать ДТП, и утопить внука Луге, и «замолчать» этот факт на всех уровнях, запугав родителей мальчика, и Каспаряна запугать, заставив ненужного свидетеля (или участника?) возможного отравления Цоя психотропными веществами (как сказал только что Фибикс, да ей и без него понятно было, что уснуть просто так за рулем он не мог) убраться восвояси со скоростью света. Эрика знала, что Кублинскас умер месяца два тому назад – но только теперь поняла, что именно этим обусловлена внезапная смелость бросившегося давать интервью Фибикса в его горячем стремлении сплясать на костях Цоя и обогатиться. Был бы тот жив, Янис и рта бы не посмел раскрыть, а тут вдруг такая резвость!.. Стоп! Если он умер, то кто организовал покушение на нее? Неужели совпадение? Да нет, быть не может… Мысли быстро роились в голове следователя. Она вскочила и заходила по кабинету взад-вперед, привлекая внимание обескураженного Фибикса. Чтобы не отвлекаться, Эрика поспешила выпроводить его, предупредив напоследок об ответственности за разглашение данных предварительного расследования, и упала за стол, обхватив голову руками. «Так, след КГБ подтверждается, - мысленно рассуждала она. - Только, по всей видимости, заказ исходил не от Кублинскаса – чем ленинградский певец мог насолить провинциальному стукачу, который его и в глаза-то не видел? Нет, заказ шел сверху. Кублинскас, как и Фибикс, был простым исполнителем, только с другим функционалом. А ликвидировала Цоя Контора, это уж вне всяких сомнений… И ее же люди организовали на меня покушение! Причем, неважно, что название сменилось – суть осталась прежней: свои тайны хранить как зеницу ока. Но кому в КГБ Цой, такой подконтрольный, если верить словам Гребенщикова, лично ему, а значит, и Комитету, организовавшему рок-клуб, мог перейти дорогу? Погоди, погоди. Тот же Гребенщиков говорил, что в конце 80-х Цой стал отдаляться от Ленинграда, рок-клуба, перестал быть ручной марионеткой БГ. Уж не это ли стало его роковой ошибкой? Не решил ли Борис Борисович руками своих покровителей из КГБ остановить разогнавшуюся машину под названием «Кино», которая все больше набирала скорость и грозила раздавить его?!» Если насчет покушения она уверена не была, то все остальное казалось ей вполне закономерным. Как и то, что она срочно должна возвращаться в Россию – дела надо доводить до конца, как практика показывает… Собрав мысли в кучу, Эрика придвинула к себе письменный прибор и принялась писать рапорт на имя Цирулиса, представляя себе его удивление после прочтения. Эти мысли и предвкушение сенсационных результатов следствия заставляли ее улыбаться.