Печаль пронзает сердце фильма Джилленхол, который она и адаптировала, и срежиссировала, но он богат и роскошен по своей текстуре.
Оливия Колман заставляет даже самые обыденные эмоции казаться поэтическими. В фильме «Незнакомая дочь», режиссерском дебюте Мэгги Джилленхол, легкому раздражению придается вес горя – изрезанные морщины, образующиеся вокруг оскаленного рта. Ее героиня Леда, британский ученый, приехавшая на греческий остров Спецес с чемоданом, полным книг, выбралась из своего окопа в съемной квартире и тихой компании ее смотрителя Лайла (Эд Харрис). Наконец, устроившись на своем шезлонге, с мороженым в руках, покой Леды нарушается прибытием большой семьи американцев, все из Куинса, и все они находятся в состоянии вечного хаоса.
Несколько забавно, что Джилленхол, адаптируя этот малоизвестный роман Элены Ферранте 2006 года, решила поменять неополитанские корни главной героини на британские. Ее фильм естественным образом – возможно, бессознательно – склоняется к кросс-атлантическому столкновению американской вульгарности и британского упрямства. Когда одна из американок, беременная Кэлли (Дагмара Доминчик), приходит спросить, не подвинет ли она свой стул, чтобы ее семья могла сидеть вместе, Леда выплевывает «нет», резкое и внезапное, как нападение гадюки. Вот что замечательно в «Незнакомой дочери» – она принимает тернистость. Она относится к ней не как к недостатку личности, а как к знаку выживания. Грусть пронзает сердце фильма Джилленхол, который она и адаптировала, и срежиссировала, но она богата и роскошна по своей текстуре.
Позже Кэлли и Лида мирятся. Они немного говорят о материнстве. Недолго думая, с языка Леды срывается фраза: «Дети – это огромная ответственность». Эти слова преследуют ее несколько дней, как будто они образовали миниатюрное дождевое облако над ее головой. Когда любая капля амбивалентности по отношению к материнству рассматривается как некий извращенный секрет, навязанный самому себе стыд может начать разъедать человека. Джилленхол наслаждается полуфабулистической образностью произведений Ферранте: миска с фруктами, которые оказываются кишащими личинками, или цикада, которую Леда находит полумертвой и кричащей на своей подушке. Это почти, как если бы мир природы восстал против нее – против нее, которая видит в себе нарушение.
Леду привлекает невестка Кэлли, Нина (Дакота Джонсон), и ее непоседливая дочь Елена. Кажется, что она всегда что-то ищет в глазах молодой матери, подведенных черным карандашом (в исполнении Джонсон это идеальный баланс между гламуром и надменностью). Леда хочет знать, как ее воспринимает Нина. Или как ее воспринимает Уилл (Пол Мескал), симпатичный студент, работающий в баре на пляже. Или как Нина воспринимается Уиллом. Даже небольшой жест понимания может прорваться сквозь ощутимое напряжение между всеми сторонами. Когда Леда находит потерянную Еленой куклу, почему она не может заставить себя отдать ее?
Истина проясняется в серии методичных флэшбэков, снятых кинематографистом Элен Лувар с туманностью, которая никогда не намекает на теплоту. Молодую Леду в этих сценах играет Джесси Бакли. Мы наблюдаем, как две ее дочери, обе кричащие от ужаса, заставляют ее отступить в угол комнаты. Крошечные ручки хватают ее за плоть и ткань. Она трусит, ее дрожащий голос все еще пытается вести разговор с коллегой по телефону. «Я задыхаюсь!» – кричит она, в то время как естественная прямота Бакли становится все более неистовой. Вернувшись в настоящее, Нина спрашивает Леду о годах, проведенных ею в разлуке с дочерьми. «Это было потрясающее чувство», – отвечает она. Это нелегкая эмоция, нет – но «Незнакомая дочь» дает ей возможность дышать.