Порядочно далеко, за тридевять земель от Москвы, зелёные стодолларовые бумажки растут, как известно, только на самых красивых, вечнозелёных деревьях, только очень, очень высоко, так что ни одной лестницы не хватит. Надо прожить много жизней, чтобы только тогда, в потомках, сорвать хотя бы пару купюр, с крайней ветки. Голливуд - сплошной танцпол, а кто танцует не видно, нет времени посмотреть, нету желания, все шевелятся, как муравьи, алча малейшей возможности заработать. Среди них живут бомжи, вонючие и грязные, ну совсем как в России. Голливуд стоит на самом солнечном месте земли. Свет его лета, ослепляют яркие солнечные лучи, а улицы сплошь белые; они покрыты белой пылью и вызывают тоску, но всегда разную, смотря лето то, или зима, хотя всё равно, без разницы, ведь каждый день одно время года - лето, с его великим солнечным фонарём на лбу.
Так заведено, что Голливуд гордится своими звёздами: они растянулись на пару километров, а так как места хватает не всем, то и завернули по разным, там, закоулкам. Все они преталантливые, но только у самых-самых есть отпечатки ног и рук. Круглый день жители Голливуда пляшут на танцполе, едят в ресторанах, где из крана течет красное вино. Хлопают тяжёлые дверцы спортивных авто, а снутри, ну совсем как у нас синички, вылетает молодёжь, только, вот, голливудчане имеют очень нехорошие манеры, и бросают совсем ещё новые автомобили прямо на дороге. Кто за ними это потом подбирает?
Тем летом стояли жаркие деньки, улицы полыхали серебром, крыши - горячим золотом и гранатом, а деревья непрестанно перебрасывались изумрудами. Жара стояла - сплошной мрак, только голубое, синее как сапфир небо, отдавало в какую-то темноту. В такую пору было бы уместным подумать, стоит ли в машине, в твоей пятой по счёту машине, новый кондиционер, или не стоит. Неорганизованность голливудца очевидна, она обнаруживается вместе с его расхлямленным кошельком, из которого непрерывным ручейком сыплется прямо вниз какая-то блестящая мелочь.
И каждый житель Голливуда имеет своё родовое гнёздышко, там он может выронять всё, что только угодно, и везде. Один построил себе взлётно-посадочную полосу, другой украсил бэк'ярд Вавилонской башней, а ещё один надел солнце на палку, и оно там сидело какое-то время, такое яркое, только чуть алое, чуть покраснело, право, словно тёха. Остальные тоже с некоторыми странностями, есть такие, что на выходные летают на красную планету, солнце там тоже сверху, но еще более красное. Был и один очень красивый миллионер, он из чистого золота построил на горе фазенду, со статуями, и посадил розовую долларовую рощу, она пышно расцвела и трясла своими ветвями над крышами пропархивающих по змеящемуся ниже фривею авто, получилось очень красиво: доллары отпадают от колыхающихся в воздушном потоке ветвей...они отрывались, чертя по верхушкам машин, и сметаясь в кучи жались друг к другу..
Россияне вообще любят слушать разные были о мире. Старая, больная Европа рассказала уже почти всё, да половину забыла из того, чего приврала. Очень унылой и чудаковатой кажется россиянам Европа, чем-то попахивает, что-то там не так, но всё как в России. А доллары? Доллары среди ветвей не растут, на Марс никто не летает! Драгоценные камушки с берега не кидаются, а были бы камушки - то кидались бы, да так и не поняли бы: они ведь сроду не видели тех камушков, хотя на завалах-россыпях и родились.
- Нам не надо с тобой ждать, - сказал, обращаясь к Иванессе Иван, - у нас есть возможность посмотреть на всё. На то, как расплавляется под солнцем золотая руда в голливудских горах, на взмывающие марсианские корабли, и на живых марсиан, наконец! Он настругал четыреста тысяч грина, было настроение, и всё выходило так, что на всю оставшуюся жизнь они смогут сорваться оттуда, где жили, в Америку. Но большее ещё была вера в то, что они найдут там гораздо больше, гораздо больше того, чего они даже хотели.
И её очень тянуло из России, ей, пронизанной художественной жилкой, приходилось там, как считали все, всего сложнее. Часто ночью, часа в четыре, она вставала возле морозного окна и глядела на серую девятиэтажку напротив, и её обдавало холодным воздухом. Годы виделись ей уходящими бесследно, словно они протекали сквозь пальцы, и это было обидно, нестерпимо. А вот если бы под синим небом Калифорнии, где космические Шаттлы плывут как облака, где много счастливых людей, и, уж они-то, конечно, не ломают себе мозги, им это и в голову не приходит, в круглосуточных-то танцполах.
А вот ей пришлось пострадать..
Как много ей пришлось перестрадать! Ну, про школу лучше не рассказывать, она убежала даже с выпускного бала, и этого никто даже не заметил! Тогда, она одиноко бродила по спящему городу: точно её город спал, а не ныли выпускники, бренчали гитары, шум людей возле ночного магазина, одинокие машины, осторожные сигналы. И как раз потому от них тянуло, что тянула ее гораздо большая тоска. Как она сейчас это поняла! И потому, что стояла у холодного окна и смотрела на темно-серую девятиэтажку, и что мечтала о свободном и лёгком Голливуде, таком воздушном, что кажется он сейчас где-то в облаках.
Через час-другой она пошла на кухню, взяла тряпку, чтобы стереть пыль с подоконника. Она поднесла тряпку под струю воды и присела, а когда поднималась, то не затрещала паркетиной, и не загремела крышкою клозета. Ночь залилась сусальным золотом фонарного столба, на котором раскачивалась лампочка, ах зима, нет слов тебя обрисовать, чтоб ты провалилась! Саламандровые и жёлтые снежинки били в балконное окно и ещё быстрее неслись этажом ниже, точно стояла такая задача, быстро разбудить всех соседей внизу. Одна из них прилипла к стеклу, но сразу же превратилась в воду и заледенела, а запотевший круг со стороны рта Иванессы медленно погас..
Еще вспомнила любимую подругу. Та была раскованнее остальных и жила с узбеком, который работал в ресторане. Подруга была в Узбекистане и видела там дикорастущие заросли, из чащи которых выглядывали халабуды охранников. Она слышала пение райских птиц и было так жарко, что ей не раз приходилось нырять с головою, с понтона, в быстрой реке, чтобы остудиться. В кишлаке она повстречала кучу маленьких чертей, они играли в песке и лазали на стене. Она тоже хотела полазить с ними, как вдруг они исчезли, а появилась какая-то морда, которая так страшно ругалась, что она снова нырнула в реку. Этого никогда не забыть и посреди голливудских холмов, разумеется, тоже умеют плавать в песке и ходить по стенам.
Четыре года института прошли не лучшей своей стороной, в открытом мире она была замкнутой, и думала, что так будет лучше всего. Идентично думал, видимо, и весь мир, накрыв её большим стеклянным колпаком.
_________________________________________________________________________________________
Теперь дошла очередь до Голливуда. Они приехали туда зимой. Она увидела то, ради чего стоило уезжать. Было очень зелено, повсюду раскрывались большие розовые и малиновые цветы, каждая стена, куда выше человеческого роста, была покрыта зеленью. Они увидели самые необыкновенные, причудливые апартаменты, в которых сверкали зеркала, словно стразы. Они поселились в самом-самом дорогом три-бедруме на двоих, большая часть которого состояла из длинного и широкого пати, и они пугливой экскурсией обходили и обходили разные невиданные кусты и кактусы, и плотный палец-фонтан. По вечерам небо становилось красным, на закате золотились очень редкие тучки, задувал ветер, а почерневшее пальмы вздевали вверх шершавые и лёгкие языки, озарённые закатом. Он убирал весь свет, открывал все окна и двери, и они подолгу занимались любовью, в проёме огромных стеклянных дверей, в широком плетёном кресле, и она, как ни в чем не бывало глядела вниз, на него, ощущая спиною зигзаг ледяной водяной дорожки.
Так и вышло: лишь появится на свет какой-нибудь новый секретер, как она уже умирает над его красиво изогнутыми ножками, и потом, разумеется, когда парочка латиноамериканцев уже поднимет это наверх, это ей уже неинтересно, и она стремилась в какой-то другой магазин, чтобы заказать ещё из чего-нибудь получше.
По вечерам, частенько, они выбирали какой-нибудь дорогой французский или итальянский ресторан. Там у них были свои певцы, и как ни много народа ждало, когда заходил он, их быстро сажали за столик, он отваливал сумасшедшие чаевые и их запомнили, чего и говорить, что в Америке равенство в общей очереди, кажется, он и Америку сумел убазарить. Только, вот, не говорили они на английском языке, но им казалось, что это сплошные пустяки, да и не давался им английский язык, - чудес на свете не бывает, - когда правят деньги, люди забывают про то, что их как бы то ни было напрягает.
Опасность такого положения лежала уже на поверхности, оставалось однажды задуматься над этим, и впору было бы заплакать, да только не россиянам.
- Ах, как мне жалко четыреста тысяч! – сказала Иванесса. - Я знаю, что скоро, очень скоро они совсем иссякнут! - наконец-то, однажды, пришло ей в голову.
- Ну, не беда, добыть ещё сумеем! - сказал Иван, окинув её участливым взглядом.
- Я не отпущу тебя в Россию, красть!
Она смотрела на него сквозь белые, прозрачные трусики, в которых только резинка стоила полсотни долларов, а потом их надела, в знак ее высокого ему отказа.
- Да, это сильно! - сказал Иван.
- Чтоб быть богатым, нужно их заработать! - возразила она.
И как-то не охотно стянула их обратно, а он уж навалился на неё всем своим тяжёлым телом. Коричневые соски его груди пошли туда-сюда больше и шире, чем обычно, но что с этим поделаешь..
- Пятьдесят! - сказала она и легко, и шутливо, словно намеревалась назначить себе цену..
Они опомнились тогда, когда деньги смыло, словно душем, ушло ещё не всё, но тучи уже сгущались и жизнь просвечивалась розовым мылом и золотым порошком дешёвого иммигрантского ресторана. А в нём всё ещё горели вчерашние потребности; он стал задумчив и сух, внешне оставаясь спокойным. Неподалеку был неплохой ресторан, со всего лишь одним официантом - и им нужно было взять второго. Повсюду в магазинах требовались грузчики. Со стороны пришло предложение от паркетчика, и от плиточника. Иван нравился многим, он подкупающе светился молодостью, в воздухе от него хорошо пахло, словно он разок мелькнул на обложке какого-нибудь журнала. Иванесса подходила к нему осторожно, и всякий раз нехорошее предчувствие подмывало её, словно она могла заглянуть в непрозрачное будущее. А там было уже много гадких предчувствий, нехороших людей, но страшней всего она боялась глядеть в глаза нищеты, в большие чёрные глазницы.
Ему было не больше тридцати. Он оторвался до двадцати шести лет, на этот возраст пришлось его везение. Старые, трусливые люди стояли и трясли большими деньгами. Когда он пришёл туда, к ним, молодой, - в небе ярко горела его звезда, и было всем так ясно, как самым светлым днем, так что и Иванесса просто упала на его руки, а когда у неё просветлело, то получилось так, что она уже за ним замужем. Никогда она не видала второго такого мужчины. Они вертелись колесом от заката, до заката, взмывали в высь, в огненные брызги, и остывали в чистой и ясной воде её счастливой слезы. На самом деле им было так хорошо, что невозможно было различить каждый раз, а всё перешло в бесконечное и плавно. Ах, как им было хорошо! Он благодарно пожимал её груди, она улыбалась в ответ, и вся светилась, а пружина все скрипела, и скрипела не унимаясь, в этой чудной бесконечной ночи.
Стало слишком поздно и Иванесса всё никак не могла оторваться от своего любимого и единственного Ивана. Погасли все взлётные огни, по взмывали все большие самолёты, не гремело грузовое, и не гудело в терминале, сверкало только в голове. Иванесса отпустила Ивана в Москву и всё заглядывала вдаль. А самолёт стал набирать высоту, один за другим распускались пассажиры, все ниже опускались облака, туда-сюда сновали стюардессы, а вдали уже ждала Москва.
Надвигалась Москва, и пассажиры принялись пристёгиваться ремнями безопасности. Иван, конечно, тоже пристегнулся, грудь его вздымалась тяжёлыми вздохами, боль норовила перевалиться в душу, а он всё вздыхал, словно раненый лебедь. Меж высокими спинками вновь носились взволнованные стюардессы, на гребне надвигающейся посадки. Ивану всё это казалось не нужной и бестолковой суетой, но не всем пассажирам. Лайнер упал в яму, затем разок поднялся; вот показалась вдали ровная светящаяся полоса, колёса чуть черканул за бетон, затем ещё один раз, затем вцепились в него зубами и зашипели, как дырявая волынка, корпус воздушного корабля наклонился вперёд, и тишина вдруг захватила салон. Тут же раздался гром аплодисментов. "Какая была мягкая посадка”, — сказала соседка. Ей самой не раз приходилось увертываться от баулов и сумок, летающих по салону... Стало совсем тихо, хоть спи, но вот сверкнула блестящая ручка, и стюардесса стала выпускать пассажиров за борт. Каждый забирал всё своё с полок. Соседка поискала глаза Ивана и увидала, как он прямо шёл на дверь, тогда её надежды развалились окончательно. Сначала она очень огорчилась этому - ведь в Москве он не попадет теперь ей на глаза, но тут же вспомнила, куда прилетела, и где она будет теперь жить. Нет, не стоит унывать! Москва полна мужиками и все они сразу наваливаются, как бревно, совсем не думая о том, что могут раздавить. Она так не долго жила в Америке, но так застыла, что добралась наконец, до жаркого вертела.
Он уже почти совсем вышел из салона, но идти крепкой походкой не смог. Руки его немного тряслись, глаза закрывались, чтобы он не видел, где вновь объявился. Он приподнял голову над толпой и предоставил судьбе нести его куда угодно.. Он ей наврал. У него не было никакого плана. Всё скрылось под водой того времени и как будто вернулось обратно, но это уже было абсолютно враждебное всё.
Судьба жестоко смотрела ему в глаза, лишь однажды красиво поцеловав мальчика меж хитроватых бровей, а он всё уверял себя, что он похож на того счастливчика, которому однажды удалось оседлать её. Она же, обласкав красавчика раз, больше не искала с ним какой-либо связи.
Наконец она подвела его под молочные реки и кисельные берега, зеркальная геометрия которых отражала всю иллюзорность человеческих претензий. У самой судьбы были зелёные глаза, и перед ней стоял, выбор не выбор - она и сама не смогла бы точно сказать, только бог знает, как это тяжело. Каждый год подрастают молодые, красивые юноши, с самыми высокими требованиями. Некоторым давались очень небольшие авансы, но глубоким умом и тихим усердием они добывали немало прибыли. Что было делать-то, с Иваном, она и сама не знала, и бросила его на то, к чему когда-то сильно прижимала - на две чаши.
Тут, в хрустальное здание вокзала всыпалась целая толпа пассажиров. Иван откинул спотелые, давно не мытые волосы за уши, торчавшие из шапки, затянул на горле итальянский узел, и так, чтобы никто не мог различить черты его лица, стал выходить против течения..
Вскоре мимо него прошла молодая девушка и сильно его испугала, но он собрался и выбросил её образ, он не мог позволить, чтобы внутри сильно колотилось, и кто-нибудь видел эту его слабость, он отвернулся, и больше не смотрел на тех, кто проходил мимо.
А ей он улыбался, она даже не знала, как греет его. Ивану стало немножко грустно, когда выходя из большого здания вокзала, она печально глянула ему в глаза, чьим-то лицом.
Он стал ещё более напряжённым, он стал умнее чем прежде, и когда эти люди о чем-то его расспрашивали, он видел их в первый раз, и чувствовал запах зверя, он ничего им не сказал.
Ночами он летал в Голливуд, где жила Иванесса. Он видел, как раскрываются малиновые январские цветы вдоль дорог, на высоких заборах, как сияет золото голливудских гор, но как-то больше ничего не помнил, да и картинка всякий раз становилась туманнее. Однажды он увидел её, смотрящую на воду, похожую на кровь, которая шла из фонтана. Диковинные растения, умирая, переплелись стеблями и листьями, и посохли, а на патио было дико.
Наконец нервы его не выдержали и он нажал на курок, в Питере. За ними уже следили и энергично положили на пол, но тот охранник больше не шевельнулся, разве что еще два-три раза дёрнулись руки и ноги. Одним из своих мёртвых глаз он ровно смотрел на Ивана, словно был знаком с Иванессой, видел марсианские корабли, и даже знал величину всех свечей голливудского солнца.
- Прилипни к полу, сука!
Чьи-то руки, поджав, подняли его и понесли к месту, где стоял раскрытый ментовской бобон.
Тюремное здание было построено из камня, с большими лестницами; они спускались прямо в подвалы. Новые, золочёные купола храма высились над тюрьмою, а на третьем, недавно пристроенном этаже, расположились тюремная больница и медсанчасть. Сквозь невысокие окна виднелись редкие прохожие; сразу из всего истекало новогоднее настроение, и через решётки, а старую тюремную стену обожгла изморозь. Перед самой стеною, из земли бил не большой фонтан; струйки дымящейся воды выходили из-под асфальта и через секунду замерзали в диковинные ледовые отложения, в разросшиеся круговые потоки, озаряемые солнцем.
Так Иван узнал своё происхождение. Не одним поколением, крестом и отбитыми почками, монархи на Руси собирали нужный материал, который результатом проходил как раз на горение, с регулировкой подачи. Тут он и сориентировался и посмотрел на себя, а он ни как не думал, что всё вокруг окажется сбоем.
Он показал себя и в прокуренной камере, в которой кого-то опускали за слабый характер. Иванесса глядела, тогда, из серого тумана, но он это не видел, полагая что так на серебристо-сизому дыму отражается крик нового петуха.
Он показал себя, дав хорошую наколку; он рассказал так много анекдотов, что камера смеялась, это спасло ему жизнь, когда его, по мокрой, носило по судам; он помнил, как цепляли его её руки, как она не пускала тогда. Но, что он мог сказать, что он мог поделать!
Все больше он напоминал этих селекционированных людей, которые сидели рядом с ним; их мир оказался куда более обширным, и куда больше цельным; они могли питаться промытым супом и бороться за свои культурные права, а звенья их влиятельной цепи поднимались в правительство.., невероятно высоко! Ивану очень хотелось что-нибудь узнать за Голливуд, за ту жизнь, но сокамерники ничего не могли ему рассказать, наоборот:всё чаще они к нему обращались, Иван малость видал "тот свет", так образно можно сказать за двухколесные прожекторы, приводимые в движение бензиновым мотором.
- А что, и здесь люди живут, — повторил Иван, после вынесенного судом решения.
- Да что ты! - сказала судьба. - Всего десять лет, даже короче обычного. Вы живёте пятьдесят; тогда как освободишься, тебе стукнет сорок, и мы легко попадаем в десятку.
- Я бы легко отдал все десять, за один день в Голливуде, — попросил Иван.
- Дурак! Нечего и понимаешь! - засмеялась тихая красотка, грубым, резким голосом. - Сиди тут, как ты мне надоел!
- Значит, я больше не ступлю ногой на звёздный бульвар, не услышу фырк межзвёздных кораблей, не увижу ни малиновые цветы, ни серебра тоскливых улиц! Неужели я больше не смогу с тобою договориться?
- Почему, — сказала старушка судьба, - пусть умрёт тот, кто больше всех тебя любит, кому ты дороже всего на земле, пусть он отдаст за тебя свою молодость, а главное все счастливые помыслы своего молодого сердца, и уйдёт, на вечные страданья! Ведь это только в камере ты авторитет - ты, убийца, злодей, — мучитель. Вы ни ухом, ни рылом не разбираете в молодости; по вашему, чтобы быть счастливым, надо иметь кулаки и потенцию, или как это тут зовётся.
Иван потрогал языком дырку в пустом месте передних зубов, где раньше сидел здоровый зуб.
- Почему! - сказал зверь. - Развлекись на всю!
Билет - на балет -
Купил не малою ценою!
Даю, сегодня вечером,
Тебе, - Лебединое!!
Всё когда-нибудь проходит на этой земле! Ничему не избежать этого простого, но железного правила; она шла вдоль улиц, обложенных одеялами из тёмно-зеленых сердец, с желтым светом ламп посередине; огни эти не ярко светили на бульвар, местами лопнувший от времени - проходит всё. Было видно, как подломанные большими и маленькими корнями деревьев бетонные тротуарные плиты встали, и из их чаши пробивается, блестя серебром, трава.
А жизнь посреди Голливуда кроилась своим широким раструбом, на нем танцевали и пели под гитары бомжеватые актёры. Таких прекрасных мест в мире больше не ищи. Голливуд поразительнейший, и другого просто никогда не было. На секунду от того ей стало чуть легче, что сказать, всего чуть, для нее на этой земле больше никого и ничего не существовало, потому что она не уставая думала о потерянном для неё Иване, и ей было больно. Незаметно она перешла со света Голливуда на Юкку, и в темноте, пока там шумели и пели, она сидела под деревом и слушала. Как вдруг её бросило в дрожь, и она подумала: "Мне никогда не приходилось спать на улице в декабре. Вдруг как я замёрзну? Больше, того, сейчас я себе уже не принадлежу, но всю свою жизнь я бы охотно отдала за счастье повидать тебя одну минуту - одну лишь минуту! Пока поют на Голливудском бульваре, пока бьётся моё сердце, я всегда буду тебя ждать, быть может, всё как-нибудь переменится, или кто-нибудь поможет!"
Иванесса вырвалась из серого тумана сна, с бурными видениями, за которыми она увидела Ивана. Ни разу она ещё не знала таких снов; в нём были злые бесы, везде висел серый дым, они стояли полукругом, и среди них её Иван, голый по пояс; вокруг кипела и бурлила лава, как под вулканом, и она заливала с головой и его, и то, что видела Иванесса. Один раз, среди её кипящих рукавов её удалось поймать его взгляд, и она отшатнулась, чтобы не упасть, на неё глядели зенки, а в месте, которое она когда-то незабвенно целовала, был чей-то рот, по краям которого пузырилась пена.
До мотеля было подать рукой, Голливуд просто окружён мотелями: на нём кругом, вместо домов мотели - дорогие-недорогие, все они похожие меж собой, но есть и из ряда вон; они подобны спасительным островам, с одной пальмой, блестящим в океане; свет их окон никогда, ни на секунду не перестаёт светиться, маня мотельною подушкой, кондиционерным шумком, особым букетом мыла в душе, и кофеваркой. Иванесса вся тряслась на ночном холоде, дыхание её останавливалось, и она была готова задохнуться, но вспоминала про Ивана и снова набирала воздух в лёгкие: волосы её разлохматились, и она вцепилась в них руками, скрестив их на груди; она закрыла лицо курткой, чтобы её не видели люди, которые потянулись к утру на улицу, за своими машинами. Она сидела так долго, дрожа всеми своими конечностями, что они разом перестали дрожать, и их, наконец, удалось успокоить: болела без остановки душа, всё жгло внутри души, онемели руки, и даже ноги. Иванесса подумала, что эта ночь не убила её и это было больнее всего.
Она очутилась возле мотеля, где индус, показывая большие белые зубы, черкал её единственную карточку, и тут же выдал ей ключ от номера, который был самым маленьким в этом мотеле. Омерзительно не чувствуя своей кожи, она заползла в обутыx ногах и заснула на твёрдой, изогнутой как дуга, кровати.
- Знаю, что тебе нужна работа. - сказала Иванессе суперматистка от шершавых голливудских стен. - Рисунок ты конечно знаешь, ну да я все-таки, погляжу на тебя первое время. Ты хочешь получать со старта десять, а получишь всего четыре, чтобы зарабатывать надо ещё знать, как тут люди живут и сколько ищут работу. Хочешь, чтобы я взяла тебя на четыре?
И Иванесса поклонилась ей низко в пояс, во всяком случае так это показалось.
- Ну да ладно, ты мне нравишься - сказала её работодательница. - Я заеду за тобой завтра в четыре, как бы не было поздно, я расcчитываю проскочить раньше трафика. Я приготовлю для тебя всё, ты возьми еду, поедем далеко, работать будем до поздна, поспишь, когда успеешь; нам надо будет разделиться, чтобы привести пару контор, так сказать, в живописный вид. Поначалу тебе будет трудно, но так будет всегда. Зато все, что ты у меня узнаешь, поможет тебе в этой жизни! Ты станешь такой профессионалкой, что ни одна художница потом с тобой не сравниться; не спеши: ты не можешь ничего портить, если я буду потом вычитать, а если ты столько не заработаешь?* Тогда что я буду делать?
Хорошо - сказала Иванесса слабым голосом, думая об Иване.
- Вспомни, — сказала как-то хозяйка, — как ты жила, до того, как приехала сюда! Не видела ни звёзд, ни их домов, ничего! А если Иван тебя любит, так заработает ради тебя или украдёт где-нибудь, в России никогда за этим не станется, ты не горюй; или с первой же москвичкой закрутит, и ты станешь для него пенкой молока с груди другой..
- Отстань! - сказала Иванесса и рука её упала как плеть.
- Ты ещё спасибо скажешь, — сказала хозяйка-подруга. - Не пойму! Ты блондинка, ты можешь обворожить любого американца, но ты не должна за него выходить. Бери с него всё, за свою красоту, что есть у него: ты не должна примешивать ни к чему свою совесть, он бы не стал, как ты меня понимаешь.
- Мне уйти, или остаться? - спросила Иванесса.
- Дурочка ты моя, правда дурочка и о том же говорят твои глазищи - довольно, чтобы хоть как-то покорить Голливуд, нужно всю жизнь пробегать как собака, с высунутым языком, и этим же языком ты сможешь заработать себе на волшебную старость!
- Дура - ответила Иванесса, и поставила банку на кусок защитного материала, чтобы замешать краску.
- Иван - лучший из мужчин! - сказала она и вытерла деревянную мешалку о банку.
Потом она приказала себе поднять руки; слабость начала часто посещать её, и рука стала быстро уставать, поднимать её было всё труднее, и не хватало духа. Она поминутно что-то подмешивала в ведёрках, а когда не помогало, то просто сидела, не имея уже сил плакать. Наконец делала так, чтобы всем казалось что она работает, становясь к ним спиной.
- Подруга! - воскликнула как-то партнёрша, отдавая дань их по дружеству.
Потом спрятала слова за язык, и молчала весь день, как немая - словно бы не о чем было говорить.
- Он тебя забыл, он не вернётся назад, -провещевала она снова, — были у него деньги, да он их все спустил, сквозь пальцы.
На Иванессе не было лица - с ужасом она отворачивалась при мысли о связывавших её руках, она угасала и быстро плыла на чёрную речку, минуя завороты и кипящие спуски.
Вот волшебный Голливуд; в танцполах тишь, там все уже давно разошлись, и Иванесса посмела направиться туда, где она собиралась остаться счастливой на всю жизнь. Её драгоценную мебель давно распродали подешевле. Она завернула на патио, к фонтану, и увидела там другую женщину, та подошла к какому-то мужчине и поцеловала долгим поцелуем, и смутившись, она взметнулась в темно-синее голливудское небо.
Солнце блистало, она увидела перед собой марсианскую тарелку и присела на сверкающей лестничке. Корпус отражал её необыкновенным флуоресцентным свечением. Иванесса была удивлена, ей раньше казалось это таким пустяком, как будто все давно должны были знать; и что она однажды уже летала на Марс. Она смотрела как сияет солнце, но совсем не чувствовала боли. Она захотела рассказать про это ему, и то, что она была там, где-то там, вместе с жителями Голливуда, но испугалась за своё маленькое враньё. У неё совсем не было сил обманывать, и она закрыла все свои мысли. Кто-то сказал, что пора, но она коротко помигала на него своими длинными ресницами, как бы говоря, что смогла б ещё. И тогда дверцу прихлопнули. По правде говоря, каждый вздох причинял ей такую боль,словно бы она дышала ежовыми рукавицами; но она снесла эту боль, потому, что летала с ним по воздуху, и солнце больше уже не золотило Голливудских крыш, а лишь дивилось на них.
Иванессу заметили в Голливуде, и она стала известной актрисой.
Оставаясь, как прежде, всё той же Иванессой, она умела хорошо петь и танцевать. Как-то на вручении Оскара, она один раз вышла на сцену, разодетая в прозрачные, марсианские шелка. Она начала говорить, и как-то особенно-особенно легко, хорошо и естественно, по-королевски, и все кто был в зале стоя хлопали. Грустно было одно: она не могла взять его руку и вывести его на сцену.
"Ах, если бы ты только знал, какая я стала!"
Потом она полетела дальше, и тут же поднялась и села в его руки, встала и на цыпочках пробежала его пальчиком, на ноготь, на конце; она так их целовала, когда-то, каждый в отдельности, когда говорила ему о своей любви.
Он был неотразим; а она всё летала, летала, хотя боль стала уже совсем невыносимой, но ей было вовсе не больно. Кажется он сказал ей, что она всегда была в его жизни всем, и она крепко соприкасалась с его бархатной щекой.
Ей велели сделать новую работу, чтобы она сдала её через неделю. Она возила по стенам уже мёртвыми руками, где-то за окнами щебетали беспокойные голливудские птицы, где-то там, на вечнозелёных, чёрно-ягодных деревьях. Силы медленно покидали её, а из души сочилась кровь, хотя все люди не видели этого. Она улыбалась, и продолжала мацать стены; губка была в больших дырках, но это не помогало, точно это был тяжёлый и удавливающий кусок свинца.
А по ночам она, почему-то, не спала, не могла. Иванесса босяком курила сигарету за сигаретой, а серая струйка дымилась всё ниже, ниже, спускалась на плиточный пол туалета, оставляя пылающие огни на лице; и ноги совсем не чувствовали холода, и думалось лишь об одном..
Раз, как-то, у неё отказали сразу обе руки, и она запела, точнее завыла; никто не сказал ей про то, а услышали бы - сказали, как она выла, вернее пела. С тех пор она пела почти каждую ночь, а однажды, она увидела раскрытое окно, и с тех пор стала петь в подушку, косясь на это окно; она была стыдлива, и не смела терять стыд, даже на грани конца.
День за днём Иванесса становилась всё все слабее и слабее, и было бы так мило, если можно было просто положить голову на подушку, а между тем ей нужно было мучительно умереть. Иначе, как бы он получил прощение, и вышел из плена?
- Ты меня знаешь? - спросил у неё какой-то мальчик, который стоял и крепко обнимал мамин бок.
- Я не знаю тебя! - ответила Иванесса.
- Меня зовут Иваном, твой Иван застрелил моего отца прямо в сердце! Папа обещал подарить мне модель, и компьютер. Свинцовый шарик выхлопнул на помойку меня, и мои мечты, как новогодние конфетти. Он работал в охране и думал найти другую работу; он хотел выучить меня на капитана; я видел его мёртвым, скажи - во что теперь я должен в целом мире верить, для того чтобы просто жить! Меня вытеснят из этой жизни. Она принадлежит сильным отцам, и их счастливым детям, а вот таких, как я жизнь выставит ты знаешь куда!
"Увы! Но что мне сделать! - подумала Иванесса. - Я умру на берегу, на Санта-Монике, возле самого пирса, а сама всё буду смотреть, не придет ли он к нам на помощь."
- Я видела очень красивую модель, как раз такую, как ты любишь! - и она болезненно вздохнула; все дети принадлежат богу и когда-нибудь он вернется в этот мир, и он никогда не оставит тебя без защиты! Я чувствую это, потому что уже нахожусь возле, почти рядом, он любит, я чувствую!
Они перестали разговаривать, а мальчик, который всё жался к маме и прилаживал в кармане пальто влажные, холодные пальчики, подобием курка, почему-то собирал свою великолепную модель. Он пойдёт учиться на капитана, чтобы увидеть мир и найти свою любовь; с ним теперь большая сила. Иванесса не только улыбнулась, но даже тихо рассмеялась - она ведь лучше других теперь знала, что всё это чистая правда.
- Тебе пора! - сказал голос Иванессе. - Ты спасла его, и теперь тебе пора!
Она крепко прижала к груди свои непослушные руки.
- А я знала! - сказал она, чуть не плача. - То есть, я не это хотела сказать! Ты будешь очень радоваться за меня, ведь ты меня очень любишь.
И она поцеловала его, смеясь, хотя всё её тело разрывалось от боли: она вот-вот должна была уйти на вечные страдания.
______________________________________
В эту ночь, всю эту волшебную ночь она простояла за занавесками, возле окна; падали снежинки, резвились снежинки, на балконе остывал, закутанный в ватное одеяло, праздничный холодец; в шаге возле её ног, под серебром и удобной, грызьевой пробкой, негромко подсвистывало полусухое советское шампанское.
Фонарь мягко вертел головой от ветра, теплом освещая великолепное пространство, по которому как вчера резвились вольные снежинки.
Будто светалось, на окнах зажигались разноцветные блики, а какие-то дети уже весело топтались на снегу возле подъезда.
Иванесса почему-то вдруг вспомнила, как она впервые поднималась по школьным ступенькам и какие они были тогда высокие - всего не увидать. И вот она уже на выпускном, и кружится в быстром, воздушном танце, и что-то она там спела, и все были от этого в восторге: ведь никогда, никогда она столь замечательно не пела! Ее самые нежные годы пробежали уже, но, не было с того той боли, которую она так чувствовала бы - ещё вчера. Она, почему-то, знала, что ей стоило бы сделаться с родными гораздо более талантливой, чудесной, неожиданной, трепетной, терпимой, догадливой и чуточку волшебной. Она, почему-то, догадывалась, что где-то там, на мраморе морозного неба, проступает такая вечная весна, и без сомнения, не для неё. Она слишком долго стояла у окна, и смотрела как танцевали снежинки; одна присела на другой стороне оконного стекла, поиграла белокурым локоном, ударила рукой об руку и улетела, к своим великолепным подругам.
За окном всё уже стихло, и только фонарь вертел своей зажженной головою. Иванесса оттолкнула себя от подоконника и повернулась лицом в комнату, она ждала того, кто проснулся бы первым, и она уже знала, что она должна будет ему сказать, но вдруг она увидела, как из тени угла выходят марсиане; они светились голубым, и как она подумала, флуоресцентным светом.
- Мы оплатили золотом твою отходную на Аргайле, в русской церкви, чтобы помочь избавиться от самых страшных мук! Дай свою руку - видишь, как не страшно? Но прежде чем умрёшь, ты должна добровольно на это дать своё согласие, иначе амнистии не бывать! И снова ему в камере дадут промытый суп и оргий. Но прежде чем решить - подумай.
И они отвернулись, и застыли в ожидательной позе.
Иванесса чуточку приоткрыла дверь из залы в прихожую, и чтобы группа инопланетян не подумала, что она с испугу вздумала сбежать от них, прикрыла.
Иванесса наклонилась, подняла кота, чтобы посмотреть тому в глаза, в них пыхнула угодливая лукавая искра. Она подумала, что и его она так же недолюбила, как и остальных своих родных - и теперь она так жалеет об этом!
Мгновенье и она протянула свою руку, и та засветилась голубым, флуоресцентным светом. Открылась бездна, откуда летели возгласы, созревшие для невыразимой боли, всколыхнулась вулканическая пемза, посыпались хлопья, и там где они упали, прожглись кровавым следом.
Она бросила последний взгляд с балкона на улицу и упала вниз.
Всё на улице занималось светом; зима подбивала снежную позёмку на льду, дворник не успел разбить его на дорожке, ведущей к подъезду, к утру, и любовно обозревал холодную, из морозную погоду с поднятым ломом. По всему было видать, что утро выдалось ветряным, а день будет холодным, но какая разница, какое нынче утро, и каким самым будет день, если у нас сегодня праздник Рождества. Иванесса заметила, что оторвавшись от пола она никуда не летит.
- Куда я лечу? - спросила она, стоя в большой комнате, где ее голос отдавался таким привычным, панельным гулом.
- Доброе утро! - сказала ей мама.
Мы приходим в мир исключительно лишь для того, чтобы принести другим радость. Люди умирают только потому, что заражены желанием сделать несчастными других.. эту весть Христос принёс в этот мир! Там где мы делаем добро для всех остальных не будет места смерти на земле.
И тщетно любое искусственное стремление пронестись сквозь времена всех эпох.
На земле опять пришло время Рождества, и люди снова ждали его. Печально смотреть на тех, кто говорит, что они, мол, не знают чем всё это закончится, они точно не знают, потому что своей смертью Христос открыл им только новое и чистое пространство для жизни, и им никогда не отвечать за потопленную землю, и за поплавившееся небо.
©INGARAZZi