Участие России в мировой политике есть конфликт темпоральностей, проявление несовместимости русского циклизма с поступательным развитием мира, на котором Россия паразитирует и под который мимикрирует. Русские не исторический народ – они не развиваются, а приспосабливаются к развивающемуся миру. Применительно к России бессмысленно говорить о прошлом или будущем – здесь вечное настоящее эпоса, в котором циклически воспроизводится нечто уже бывшее.
Именно поэтому в России знания и опыт постоянно теряются и не восстанавливаются. Межгенерационная передача нарушена, традиция в строгом смысле слова невозможна. А то, что именуется традицией, есть константа, та самая матрица. Поскольку она не передается, а существует постоянно, она и не меняется. Развитие возможно лишь в традиции, а не в матрице. Именно из-за русского циклизма, в котором невозможна передача традиции, в России вечен и всегда моден нигилизм под разными именами. Повторяемость одних и тех же социокультурных феноменов создает лишь иллюзию преемственности. Так происходит с тем, что принято называть шестидесятничеством. Факт есть факт: прогрессивная общественность, фрондирующая интеллигенция, псевдооппозиция как часть системы воспроизвела все качества шестидесятников:
· невежество;
· нарциссизм;
· стадность;
· неприятие персонализма и индивидуализма;
· агрессивность по отношению к иному;
· приспособленчество и карьеризм в любых условиях.
Но значит ли это, что мы видим межгенерационную передачу, актуализацию традиции? Нет, это вовсе не преемственность, какая бывает у исторических народов, живущих в линейной темпоральности и осмысливающих опыт предыдущих поколений. Это циклическое воспроизводство одного и того же социокультурного феномена без малейшего учета его прежнего проявления, даже без знания о нем.
И все же полного тождества достичь невозможно. Более того, при всем сходстве разновременных явлений они могут быть противоположны друг другу. Таково сходство и различие оттепели и перестройки. Воздействие антисталинского доклада 1956 года объясняется тем, что он резонировал с настроением, уже существовавшим в обществе после войны. А точнее – с осознанием того, что действующим лицом истории является не один только вождь, не одна только власть. Произошло переключение внимания – не только в культуре, но и в массовом сознании – к человеку как к субъекту истории. В этом резонансе объяснение яркой вспышки в культуре, литературе, искусстве, которой отмечена та эпоха.
Перестройка, напротив, сконцентрировала внимание на власти, а не на человеке. И теперь кажется, что перестройка с ее соблазном простого властного решения даже экзистенциальных проблем, с ее лживым и кратоцентричным дискурсом деформировала многие процессы, шедшие в культуре и социуме. Да, многое из культурного наследия страны и мира стало доступным, но кому? Людям, чье внимание было сконцентрировано на судьбоносных движениях во власти, а не на осознании своего места в истории и в действительности. Кажется даже, что перестройка и оттепель антагонистичны, и оттепель следует признать куда более продуктивной для культуры, социальных отношений, русской идентичности.
И во многом это объясняется, как я уже говорил, что оттепель – дело тех, кто был причастен к победе над нацизмом, которая понималась ими как гражданский подвиг. Те, кого называли прорабами перестройки, были пропитаны лицемерием развитого социализма, который обесценил общественное и гражданское. А сама перестройка обесценила скрытый потенциал оттепели, объясняющий ее значение для русской идентичности, окончательно деиндивидуализировала ее.
В России бессмысленно клише «опередить свое время». Так говорят о людях, не осознающих, что они пытаются вырваться из циклической темпоральности в линейную. Они попадают в кроличью нору, откуда нет выхода, потому что сейчас к несовпадению темпоральностей приспособились по обе стороны норы. В циклическом мире не нужны отступники, в линейном - пришельцы. Занятия историей порой кажутся способом ухода от действительности. Но память — атрибут настоящего, условие его реальности. «Утрата памяти честной, неискаженной равносильна потере реальности», - говорила Надежда Мандельштам. Память всегда современна и своевременна, а потому креативна и не дает хаосу овладеть современностью. В известном смысле память вообще не может и не должна быть обращена в прошлое.
Объяснять это историкам-как бы либералам бессмысленно, как и бессмысленно говорить им об оценочности исторической науки, лежащей в основе общественной аксиологии. Люди стараются избежать любых оценок, любой ясности. В России ведущие историки делают все, чтобы избежать разговоров о современности, ради осмысления которой и существует историческая наука.
Оруэлл написал "1984" в 1948 году, когда массовая культура только зарождалась, причем зарождалась как ответ на тоталитарное прошлое, как явление антитоталитарное. В мире Оруэлла огромный аппарат работал над исправлением исторической памяти, как реально это было в Советской России и подвластных ей странах. Классический тоталитаризм был подчинен законам классического историзма. Это, кстати. его и сгубило. Перестройка с гласностью начались с поиска новой исторической легитимности советской власти, да так ее и не нашли. Путинский режим заменяет историю сказаниями, содержание которых может меняться как угодно, главное – закрепить аж в конституции эксклюзивное право власти на его изменение. Но это уже перестраховка. Законы и механизмы массовой культуры подобные усилия обессмысливают. Этого не мог знать Оруэлл: не надо стирать письменные свидетельства. В массовой культуре программа уничтожения памяти работает в автоматическом режиме. Каждое утро читатель просыпается с чистыми мозгами.
воды леты
текут за окном
и как только
покинешь ты
дом
поплывешь
в ежедневном
потоке
ты забудешь
кем был ты
во сне
и хоть в той
еженощной
мороке
крепнет память
о прожитом дне
дню пришедшему
нужно забвенье
обо всем
чем ты жил
кем ты был
каждым утром
уносит теченье
в новый мир
тех
кто прежний
забыл
Русский социум, как и русская власть, живут в дописьменной культуре, способной лишь к воспроизводству кланово-корпоративных клише и идентичностей. Огромные пласты русской истории и культуры поглощаются летейской библиотекой без цензуры, инквизиции, списка запрещенных книг, без костров, спецхрана и изъятий из библиотек. Просто за ненадобностью и невостребованностью.
Не понимая исторической природы своего времени, заниматься делами минувших дней не продуктивно. Как я уже говорил, историк обязан считаться с тем, что есть широкое понятие — историческое знание, включающее в себя все, что так или иначе связано с осмыслением прошлого. Академизм существует в одном социокультурном пространстве с мифологией, массовой культурой, всем тем, что принято называть устной традицией.
Научно и общественно значимые результаты достигаются и учеными, запершимися в башне из слоновой кости, и теми, кто становится депутатами парламентов, лидерами партий, публицистами. Это как в литературе, в которой нет моделей поведения писателя или совокупности приемов, гарантирующих ему успех. То есть в массовой культуре только они и есть, но не о ней сейчас речь. Даже занимаясь историей доколониальной Африки или Америки, не говоря уже о Древнем Востоке, историк все же участвует в рефлексии современного ему общества, своей нации.
Мне представляется, что исследовательски (для исторической науки) и общественно (для исторического знания) наиболее перспективной является ученическая, а не учительская позиция по отношению к тому, что принято называть жизнью. Это в равной мере касается и жизни политической, общественной, экономической, и той самой Alltagsleben, la vie quotidienne, повседневности, которую так любили медиевисты прошлого столетия.
Во-первых, это раз и навсегда снимает вопрос о "конце истории" - пока есть люди, будет и история. Во-вторых, в прошлом веке именно ученическая методика дала самые значимые результаты. В-третьих, в ученичестве заключается один из ответов на вечный вопрос о возможности исторической генерализации, обобщения, понимания исторического процесса как целостности, применительно к одной цивилизации, являющейся ныне доминирующей во всем мире, объединившей мир. В-четвертых, это прямо противоположно мифологической реконструкции прошлого, которое прошлым не становится: каждый день берут Зимний дворец, как это было при советской власти, или рейхстаг, как сейчас. Утверждается приоритет и инаковость настоящего по отношению к прошлому, которое только так становится историей. А утверждение это возможно лишь через самоопределения личности исследователя и любого другого человека здесь и сейчас. Чтобы осознать слова Солженицына «история – это сами мы», нужно, чтобы было понято и принято: настоящее – это сам я.
Я не случайно употребил оборот "то, что принято называть жизнью". Этим словом можно обозначать хаотическое взаимодействие людей, возникающее из-за их страстей, притязаний, мудрости или глупости, благородства или низости. А можно понимать под этим опыт обладания и распоряжения даром жизни и даром свободы воли. Такое понимание подразумевает, что историк признает свою веру (именно веру, а не так называемые религиозные убеждения) основой своего научного метода, который я считаю возможным называть христианским историзмом, прямо противоположным мифопоэтическим построениям, в которых нет места персонализму, человеческой личности. В сущности, он сводится к простой формуле: не человек для истории, а история для человека.
Может показаться, что в ученичестве истории кроется оправдание того, что традиционно именуется политической конъюнктурой, подчинения исторического знания заказу власти или социума. Но речь совсем о другом – о персонализме сознания историка, о поиске своего Я в настоящем, которое осознается как настоящее, как часть линейно текущего времени, а не как вечно воспроизводящееся время мифа, в которое погружена Россия, объявляющая преступлением попытки выхода за рамки мифа, стремление к линейной темпоральности, вне которой невозможо самоопределение личности. Джордж Оруэлл вывел такую формулу: «Кто контролирует прошлое – контролирует будущее, кто контролирует настоящее – контролирует прошлое». Изящно, парадоксально, почти по-уайльдовски. Но прошлое, настоящее и будущее – это все из той темпоральности, что присуща новоевропейской цивилизации. Тоталитарное расцивилизовывание, варваризация и паганизация утверждают единовременность мифа.