Сатанесса, белая дьяволица, декадентская мадонна. Та самая человеческая душа, где, по Достоевскому, вечно бьются Бог и дьявол. Женщина, пишущая стихи от лица мужчины. Злой критик в нежном белом платье. Зинаида Гиппиус.
Текст: Анна Гамалова, фото предоставлено М. Золотаревым
«Никакого страха у меня перед своей смертью. Только предсмертной муки еще боюсь немного. Или много? Но ведь через нее никогда не перескочишь, теперь или после. А именно теперь хочется покоя. Иногда почти галлюцинация: точно уже оттуда смотрю, оттуда говорю. Все чужие грехи делаются легки-легки, и странно выясняются, тяжелеют, свои. Вот это главное, вот эта перемена. Ужасно яркая, но не выразимая». Это запись в «Коричневой тетради» – дневнике, который Зинаида Гиппиус вела в 1921–1925 годах. Даже не верится, что строки эти могла написать женщина, ставшая в Петербурге притчей во языцех. Та самая, которая на Религиозно-философских собраниях пугала петербургских священников то провокационными нарядами, то желанием отведать жаркое из младенцев...
«Я РАНЕНА СМЕРТЬЮ И ЛЮБОВЬЮ»
Кажется, странной она была с детства. Серьезная, вдумчивая, очень домашняя девочка очень рано стала задумываться о жизни, о любви и смерти – главных вопросах человеческого бытия. «Я ранена смертью и любовью», – писала она позже.
Маленькая Зина была почти болезненно привязана к родителям. Ее отец, Николай Романович Гиппиус, потомок обрусевших немцев, служил юристом в Туле. Там он познакомился с дочерью екатеринбургского обер-полицмейстера Анастасией Васильевной Степановой. Сам обер-полицмейстер был выходцем из низов, образования не получил, заботился об образовании детей. Его жена «до смерти ходила в платочке, не умела читать и никогда даже с нами не обедала», – вспоминала Зинаида Николаевна.
Зина, родившаяся 8 (20) ноября 1869 года в Белёве, была старшей из четырех сестер. Про отца вспоминала: «Я его так любила, что иногда, глядя на его высокую фигуру, на него в короткой лисьей шубке, прислонившегося спиной к печке, думала: «А вдруг он умрет? Тогда я тоже умру». Отец много писал и переводил, но не публиковался. Семья все время была в разъездах: отец работал то в Туле, то в Саратове, по дороге заезжали в Петербург и Москву; в Петербурге Николай Романович дважды пытался осесть, там были хорошие карьерные перспективы. Но в петербургском климате он начинал болеть, развивался туберкулез.
В 7 лет Зина написала первые стихи:
Давно печали я не знаю,
И слез давно уже не лью.
Я никому не помогаю,
Да никого и не люблю.
Людей любить – сам будешь в горе.
Всех не утешишь все равно.
Мир – не бездонное ли море?
О мире я забыл давно.
Здесь уже почти взрослый поэт с беспощадным отношением к себе, со взрослым цинизмом скрывающий боль от того, что в мире слишком много боли. Здесь уже есть даже присущая Гиппиус манера писать от первого лица в мужском роде – она однажды обмолвилась, что, когда пишет стихи, чувствует себя мужчиной.
Литературный секретарь и душеприказчик Гиппиус Владимир Злобин в своих воспоминаниях о ней находит множество сходств, вплоть до одинаковых строчек, в детских стихах Гиппиус и стихах Лермонтова, который был ей особенно близок. Даже отношение к миру, констатирует он, то же: «обиженно-презрительное, как у лермонтовского Демона». Сама Гиппиус писала, что окружающим ее стихи казались «испорченностью», но она не была «испорченной», а была очень религиозной. Эта религиозность сохранилась в ней до последних дней; самые заветные строчки писем Гиппиус друзьям посвящены размышлениям о Боге.
Из-за частых переездов семьи Зина училась урывками. Когда из-за болезни отца Гиппиусам пришлось переехать в Нежин, девочку отправили в Киевский институт благородных девиц. Там она провела полгода, но из-за постоянных болезней семья забрала ее домой. Дальше с девочкой занимались приходящие учителя из Гоголевского лицея. Нежин – гоголевский город, классик когда-то учился в здешней гимназии. Николай Гиппиус добивался установки в Нежине памятника Гоголю.
Когда Зине было 11 лет, отец, которому не исполнилось еще и 35, умер от туберкулеза. Анастасия Васильевна осталась одна с четырьмя девочками на руках и решила перебраться со всем семейством в Москву. Здесь Зину отдали в дорогую гимназию Фишер. Она училась хорошо, любила литературу, зачитывалась Достоевским. Через три года у Зины обнаружили туберкулез, так что мать решила перевезти семью в Крым. Здесь они снимали дачу у генерала Драшусова недалеко от Ялты. Именно генерал одним из первых заметил незаурядное литературное дарование старшей дочери квартирантов.
За год, проведенный в Крыму, Зина поправила здоровье, но основательно запустила учебу: занималась только тем, что интересно, «а к другому до странности была тупа».
Когда Зине было 16, брат матери, Александр Степанов, позвал семью Гиппиусов к себе в Грузию. Он снял для родных большую дачу в Боржоми, и там после скучной крымской жизни для девушки наступило время радостей: танцев, верховой езды, поэтических состязаний, первых влюбленностей. Она легко собирает вокруг себя компанию сверстников, но при этом остается серьезной, углубленной в себя, много читает и пишет.
Летом 1887 года дядя внезапно умер, оставив без средств к существованию и свою семью, и семью сестры. И снова горе, снова безденежье. Некоторое время Гиппиусы оставались в Тифлисе. Затем мать и вдова дяди с детьми отправились в Боржоми, где сняли две недорогие дачи.
Именно в Боржоми Зина встретила молодого, но уже известного поэта Дмитрия Мережковского, который путешествовал по югу России. Сначала они не понравились друг другу. Но встречались каждый день и спорили, почти ссорились. Ей 19, ему 23. Эти встречи и притягивали Зину, и пугали. Однажды они ушли с танцевального вечера и всю июльскую ночь гуляли в парке у реки Боржомки. «Я не могу припомнить, как начался наш странный разговор, – вспоминала Гиппиус. – Самое странное – это, что он мне тогда не показался странным. Мне уже не раз делали, как говорится, «предложение», еще того чаще я слышала «объяснения в любви». Но тут не было ни «предложения», ни «объяснения». Мы, и, главное, оба, – вдруг стали разговаривать так, как будто давно уже было решено, что мы женимся и что это будет хорошо».
Мережковский уехал в Петербург и вернулся в ноябре; привез согласие родителей на брак и «Северный вестник» с ее первой публикацией. Она, кажется, и не рада была: стихи казались ей несовершенными.
ТЯЖЕЛАЯ ДУША
Мережковский и Гиппиус обвенчались 8 января 1889 года. Венчание было скромным: невеста в темно-сером костюме и маленькой темно-серой шляпке, жених – в сюртуке и шинели с бобровым воротником. Гиппиус вспоминала, что «была не то в спокойствии, не то в отупении. Мне казалось, что это не очень серьезно». Потом она отправилась домой, он – в гостиницу. Она легла спать; утром мама стала ее будить: «Ты еще спишь, а уж муж пришел! Вставай!» Новобрачная очень удивилась, что у нее теперь есть муж.
Они переехали в Петербург. На жизнь зарабатывали литературным трудом. Договорились, что будут писать: она – прозу, а он – стихи. Но он скоро нарушил соглашение и взялся за большую прозу – «Юлиана Отступника». Она рассердилась. Но вскоре супруги помирились, договорившись о творческой свободе для каждого. Гиппиус вспоминала, что в этом союзе именно ей принадлежала роль создателя идей, которые Мережковский развивал в своем творчестве.
Основным кормильцем семьи на время стала Гиппиус, которая писала много журнальной прозы – такой, что и сама потом вспомнить ее не могла: «Романов этих я не помню, – даже заглавий, <…> Но мы оба радовались необходимому пополненью нашего «бюджета», и необходимая Д.С. свобода для «Юлиана» этим достигалась». Мережковский познакомил жену с редакциями журналов, ввел в литературные салоны. Сам он делал первые шаги в литературе рядом с народниками и под их влиянием: авторитетами для него были Глеб Успенский и Николай Михайловский. Но не только народники составляли ту литературную среду, где вращалась молодая чета. Они дружили с Яковом Полонским, бывали на литературных собраниях у Константина Случевского, общались с Аполлоном Майковым и Дмитрием Григоровичем. Однако их, скорее, тянуло к кругу поэта Николая Минского и редакции журнала «Северный вестник», который в эти годы стал первым органом русского декадентства.
Авторы журнала, которых мы сейчас знаем как «старших символистов», уже точно знали: искусство не может быть только материалистичным. Они устали от острой социальности русской литературы, будто забывшей, что важнейшие запросы человеческой души – запросы метафизические. Метафизика – это и было то, о чем супругам Мережковским было интереснее всего думать, писать, говорить друг с другом. Литературная эпоха надсоновского бессильного надрыва сменяется метафизической тоской. Человек при любом социальном устройстве тоскует, ощущает себя пустым и ищет наполненности не в устройстве земских школ и больниц, а в поиске Бога и своего предназначения. Мир, где он обитает – уже не государство Россия, а вечность – а иногда и та самая «банька с пауками», о которой размышлял Свидригайлов. Внутренний мир лирического героя Гиппиус сродни внутреннему миру героев Достоевского: он остро чувствует свою нецельность, эгоистичность, порочность. Но в этом черпает и свою гордость. Ему и цинизм свойствен, и тоска по светлому и высокому. Этот герой сродни и лермонтовскому лирическому герою с его двойной, демонической и ангельской, природой. «Тяжелая душа» – этой цитатой из Гиппиус Владимир Злобин назвал свои мемуары о ней.
Критики относились к творчеству молодой писательницы по-разному: одни увидели «второго сорта безобидные рассказы», другие – декадентское кривляние, демонизм и даже безумие.
«А ВЫ В ЧЕМ ДЕКАДЕНТСТВУЕТЕ?»
В молодости Гиппиус много болела. Постоянные простуды да еще и перенесенный возвратный тиф заставили беспокоиться о том, как бы туберкулез не вернулся. Поэтому в 1891 году Мережковские уехали в путешествие по Франции и Италии. В Венеции они встретились с Чеховым и Сувориным. Затем направились в Неаполь и на Капри, оттуда – в Париж. Весной 1892 года после очередного бронхита Мережковский увозит жену в Ниццу, где они познакомились с Дмитрием Философовым. Позднее он стал их постоянным спутником, собеседником, фактически членом семьи.
Вернувшись в Петербург, чета сняла квартиру в знаменитом доме Мурузи на Литейном проспекте. Здесь вскоре стал собираться литературный салон, сюда приходили художники-мирискусники Бакст, Бенуа, Сомов, поэты и писатели, в том числе Белый и Блок, бывали Дягилев, Розанов и многие другие.
На этих вечерах царила Гиппиус – то одетая во все белое, то во все черное, с крестом на груди, с роскошной гривой рыжих волос, с ожерельем на лбу. Андрей Белый вспоминал, что она могла быть очень разной: то густо напудренной «сатанессой», «комом вспученных красных волос», маленьким кривым личиком и лорнеткой, «в которую вставился зеленоватый глаз», то выглядела как «конфузливая гимназистка из дальней провинции, но много читавшая, думавшая где-то в дальнем углу». Александр Бенуа вспоминал «улыбку Джоконды» на устах «неустанно позировавшей и кривлявшейся» Гиппиус. Когда Бенуа с композитором-любителем Вальтером Нувелем появился в гостях у Мережковских, Гиппиус в белом платье возлегла у камина, пригласила их сделать то же самое и спросила: «А вы, господа студенты, в чем декадентствуете?»
Говорят, Мережковский смотрел на сердечные увлечения жены сквозь пальцы: их брак был заключен на небесах и в нем не было места земной чувственности. Гиппиус, как пишут современники, считала высшим воплощением любви поцелуй: в поцелуе любящие равны, записывала она в дневнике; в соитии уже берет верх кто-то один, как определено самой физиологией. Ее многочисленные романы объясняли то ее демонической природой, то декадентством, то бисексуальностью. Возможно, дело в том, что она чувствовала себя, как она сама писала, более сильной и умной, чем общество позволяло быть женщине: «В душе моей я больше чем мужчина, а в теле – больше чем женщина». Она и свои критические статьи подписывала мужскими псевдонимами, из которых самым известным был «Антон Крайний». Это был критик умный, жесткий и беспощадный.
Еще одна запись Гиппиус в дневнике: «О, если б совсем победить эту возможность сладострастной грязи, ибо я ведь и при всей чувственности – не хочу определенной формы любви, той, смешной, про которую знаю. Я принадлежу себе. Я ничья и Божья».
НОВАЯ ЦЕРКОВЬ
Напряженные размышления о том, как жить, как сочетать любовь к Богу и любовь к человеку, привели молодых супругов и их друга Философова к осознанию, что нужна новая церковь, что нужно выработать «новое религиозное сознание». «Союз троих и их деятельность в создании «нового религиозного сознания» она называла Главным, – пишет исследовательница творчества Гиппиус Темира Пахмусс. – А цель Главного – «создание единой человеческой семьи в соборной Церкви как основание будущего Царства Божьего на земле». Тройственный союз Мережковских и Философова, который скоро переехал в дом Мурузи, стал прообразом этой будущей человеческой семьи.
Однако жизнь с Мережковскими Философову давалась нелегко, он не раз пытался разорвать отношения и уйти, но снова возвращался. В 1901 году Гиппиус, по-видимому, была в него влюблена, но не встретила взаимности: Философов в своих письмах открыто писал о своей гомосексуальности, а ей признавался в том, что физическая близость с ней для него отвратительна. Дальнейшие письма Гиппиус к Философову говорили уже о высокой, духовной любви. Этот странный союз троих в самом деле был скреплен духовным началом: они обменялись нательными крестами, они вместе вкушали хлеб и вино. В их домашней церкви существовали свои обряды, свои молитвы, тексты которых писал Мережковский. Гиппиус покупала ткани для облачений и вино для трапез. Такие домашние служения проводились около десяти лет; совместная жизнь с Философовым – более пятнадцати. Его она называла Димой, мужа – Дмитрием.
Со временем супруги поняли, что необходима общественная дискуссия о религии, диалог между церковью и интеллигенцией. С идеей о таком диалоге Мережковский вместе с Дмитрием Философовым и Василием Розановым отправился к обер-прокурору Святейшего Синода Константину Победоносцеву. Тот разрешил проводить Религиозно-философские собрания в зале Русского географического общества. Их вдохновителями стала чета Мережковских, посетителями – самые разные люди, от студентов до профессоров, от приходских батюшек до архиереев, от художников до государственных чиновников. Собрания проходили в 1901–1903 годах, пока не были закрыты по распоряжению того же Победоносцева. Причиной стало то, что со стороны интеллигенции все чаще звучала критика христианства, а представители церкви считали, что она во многом обусловлена невежеством. Вместе с тем эти собрания стали, по выражению их участника Николая Бердяева, «оазисом свободы совести в уголке Петербурга», едва ли не единственным местом, где были возможны серьезные философские разговоры о вере и религии.
Гиппиус и здесь не могла не эпатировать собравшихся: то заказала себе черное платье на розовой подкладке, которая создавала впечатление голого тела, то за обедом сказала какому-то иерарху: мол, скучно, все время жареная телятина, подали бы хоть раз жареного младенца. Даже в старости она с удовольствием вспоминала об этих выходках.
ГДЕ ПРАВДА?
В поисках особой духовности Мережковские летом 1902 года поехали на озеро Светлояр, где, по легенде, затонул град Китеж и где он раз в году показывается ищущим его. У озера они разговаривали со староверами и с православными – и с изумлением обнаружили, что диалог возможен. Гиппиус записала: «Как будто иной мир какой-то, иная земля. Пришли тысячи народа, из дальних мест, пешком, только для того, чтобы говорить «о вере». Это для них серьезное, важное, – может быть, самое важное. Как надо верить? Где правда? Как молиться?» На обратном пути в Ярославле они встретили Иоанна Кронштадтского, который произвел на них впечатление человека, верующего «слепо, по-древнему, по-детскому, с детской подлинной святостью». Гиппиус писала, что людям, так верующим, их с Мережковским искания «непонятны, не нужны и кажутся проклятыми». В самом деле, Иоанн Кронштадтский называл Религиозно-философские собрания сектой, а издание «Новый путь», которое стали выпускать Мережковские, – «сатанинским журналом».
Еще одна важная встреча произошла в 1904 году, когда Гиппиус и Мережковский посетили в Ясной Поляне Льва Толстого, которого тремя годами ранее отлучили от церкви. Они много говорили о вере. Напоследок Толстой сказал: «Когда умирать буду, скажу Ему: в руки Твои предаю дух мой. Хочет Он – пусть воскресит меня, хочет – не воскресит, в волю Его отдамся, пусть Он сделает со мной, что хочет...» «После этих слов мы все замолчали и больше уже не спорили ни о чем», – вспоминала Гиппиус...
В их жизнь врывается политика: Русско-японская война, расстрел рабочей демонстрации 9 января – все это вызывает у Гиппиус возмущение. Они активно печатались, обсуждая новую политическую реальность, а когда революцию сменила реакция, уехали в Париж. Там опубликовали сборник статей «Царь и революция», осуждающий самодержавие. Они предвидят, к чему может привести существующее положение вещей: и статья Мережковского «Грядущий хам» звучит пророчеством, и Гиппиус в письме Философову пророчит «народный террор и кровь».
Они вернулись в 1908 году, когда у Мережковского умер отец. В Петербурге задержались ненадолго, уехали в Швейцарию, потом во Францию. А снова вернувшись в Россию, уже не выдержали ни климата, ни общественной атмосферы реакции – разболелись оба и уехали на Ривьеру. Именно в этот приезд они решили, что им нужна собственная квартира во Франции – пусть небольшая, пусть дешевая, но своя.
Их круг общения во Франции – философ Николай Бердяев, эсеры Борис Савинков и Илья Фондаминский. Савинков ищет в Мережковском союзника, тот пытается отвратить его от идеи террора.
В 1910 году вышел в свет самый, наверное, популярный роман Гиппиус – «Чертова кукла» – о юноше, лишенном души, настоящей игрушке, которой играет черт. Пустая, не умеющая любить душа едва ли не центральный герой прозы этого времени. И во всем этом – даже не запах серы, не роскошная мефистофельская чертовщина, а невыносимая тошная скука, холодный ад. Она и в себе видела эту пустоту, эти провалы в тоску, в боль небытия. Отсюда ее «ласковая кобра» – стихотворение, написанное от имени боли, отсюда «лед» и «холод» в ее письмах Философову.
В общении с людьми Гиппиус надменна и холодна. Их обижает, когда она внимательно разглядывает их в лорнет. Есенина она спросила, увидав его в валенках: «Что это у вас за гетры?» Есенин не простил и посвятил ей уже после революции короткую, но свирепую статью. Она будто защищает себя, свою больную, тяжелую и уязвимую душу экстравагантными платьями, эксцентричным поведением, толстым слоем пудры, кулонами на лбу. К ней, «декадентской мадонне», едут знакомиться поэты и писатели: она резка в суждениях, она может обидеть, но именно здесь, у Мережковских дома, живет и дышит литература. Гиппиус и Мережковский в 1910-х годах уже не выскочки-декаденты, а мэтры, не отчаянно-храбрые безумцы, изумляющие читателей своими непривычными стихами, а часть литературного истеблишмента.
Первую мировую войну Гиппиус восприняла как всемирную трагедию. Раздражение и ненависть иногда превращают стихи едва ли не в публицистику. А публицистика перемежается молитвами и страстными размышлениями о Боге, в которых надежду сменяет отчаяние. Она делает доклад в Религиозно-философском обществе, где говорит, что война – это «сниженье общечеловеческого уровня». Она видит, что все кончится плохо, и ни до кого не может докричаться: «А в России зовут «пораженцем» того, кто во время войны смеет говорить о чем-либо, кроме «полной победы». И такой «пораженец» равен – «изменнику» родины. Да каким голосом, какой рупор нужен, чтобы кричать: война ВСЕ РАВНО так в России не кончится! Все равно – будет крах! Будет!»
Февральскую революцию Мережковские искренне приветствовали. С глубоким уважением относились к Керенскому. В Религиозно-философском обществе обсуждали записку для подачи во Временное правительство – об отделении церкви от государства.
В ночь на 25 октября 1917 года Гиппиус и Мережковский стояли на балконе и смотрели в небо, залитое заревом от залпов по Зимнему. Днем вышли в город: «Как скользко, студено, черно… Подушка навалилась – на город? На Россию? Хуже…» Она фиксирует в дневниках, как город захватывает волна грабежей, как идут аресты среди знакомых, закрываются издания. Знакомые разделились: за большевиков и против. Особенно больно ей читать поэму Блока «Двенадцать», она искренне желает ему уплотнения квартиры – чтобы всех двенадцать к нему вселили! Но когда встречается с ним в трамвае и он спрашивает: «Неужели вы мне не подадите руки? – отвечает: «Как человеку – да. Как Блоку – нет».
Она видит, что страны больше нет. Ее дневник первых лет советской власти – яростные, полные ненависти «Черные тетради»: «Рабство вернулось к нам – только в страшном, извращенном виде и в маске террора. Не оставить ли белую страницу в книге? Но ведь я забуду. Ведь я не знаю, скоро ли вернется свобода... хотя бы для домашнего употребления. Ну что ж. Проглотим этот позор! Оставим белую страницу».
Они какое-то время пытались выживать. Брали у Горького романы на перевод. Размышляли о том, как сбежать: разрешения на выезд за границу для лечения им не дали. Уж не перейти ли по льду Финский залив? Поняли, что сил не хватит. В конце концов Мережковскому предложили читать красноармейцам лекции о декабристах, выезд на юг для этой цели разрешили всем троим, включая Философова. Вместе с ними поехал и Владимир Злобин, тогда еще студент. Они доехали до белорусского Жлобина, вышли там, договорились с контрабандистами – и два дня ехали в санях среди снегов, пока впереди не появились польские солдаты. В октябре 1920 года Мережковские простились с Дмитрием Философовым навсегда и покинули Варшаву. Решение Философова расстаться они восприняли как предательство. Супруги уехали в Париж, где их ждала своя квартира.
В Париже они начали восстанавливать прежние дружеские связи с эмигрантами, среди которых было немало литераторов: Бунин, Куприн, Тэффи, Алданов, Шмелев, Зайцев… Мережковский читал лекции, Гиппиус публиковалась в эмигрантских изданиях.
Время для нее, кажется, остановилось на Серебряном веке: она так и осталась экстравагантно одетой во все оттенки розового, сильно напудренной дамой с копной красно-рыжих, крашенных хной волос, с лорнетом и тонкой папироской, с зелеными «русалочьими» глазами.
ПОД ЗЕЛЕНОЙ ЛАМПОЙ
В 1927 году у Мережковских стали собираться литераторы: Алданов, Бунин, Бердяев, Тэффи, Шестов, Ходасевич, Берберова... «Но постоянный кадр «воскресений» составляло «младшее поколение», – писал поэт и прозаик Юрий Терапиано. Младшее поколение – это Георгий Адамович и Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Николай Оцуп и многие другие. Гиппиус всегда расспрашивала новых людей об их взглядах на литературу и жизнь. Иногда сама что-то рассказывала о Розанове, Сологубе, Блоке, Андрее Белом. Молодежь очень любила слушать такие рассказы, пишет Терапиано. Потом появилось литературное общество «Зеленая лампа», названное в память об обществе, членом которого был Пушкин. В «Зеленой лампе» читали доклады, обсуждали их; шли бурные споры, отчеты о заседаниях печатались в эмигрантской газете «Новый корабль».
Нина Берберова в книге «Курсив мой» вспоминает о Гиппиус так: «Она несомненно искусственно выработала в себе две внешние черты: спокойствие и женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной». И еще одно безжалостное наблюдение: «В Гиппиус сейчас мне видна все та же невозможность эволюции, какая видна была в ее современниках, то же окаменение, глухота к динамике своего времени, непрерывный культ собственной молодости, которая становилась зенитом жизни, что и неестественно, и печально и говорит об омертвении человека».
В 1928 году Мережковские приняли участие в Первом съезде русских писателей-эмигрантов, который созвал в Белграде король Югославии Александр I Карагеоргиевич. Король наградил обоих Мережковских орденом Святого Саввы: его – первой степени, ее – второй. Вторая степень несколько обидела Гиппиус, однако она очень ценила эту награду. Потом они несколько лет провели в Италии по приглашению Муссолини. Знакомство с сильными мира сего было для них важно, но не потому, что они любили славу и награды. Они пытались доказать европейским странам, что коммунизм – мировая опасность, что борьба с ним – священная миссия европейских стран.
В 1938 году Мережковский и Гиппиус однозначно осудили «Мюнхенский сговор», в 1939-м Гиппиус назвала пакт Молотова – Риббентропа «пожаром в сумасшедшем доме». «Положа руку на сердце, утверждаю, что Мережковский до своего последнего дня оставался лютым врагом Гитлера, ненавидя и презирая его по-прежнему, – вспоминала Ирина Одоевцева. – В спорах с Георгием Ивановым, считавшим, как и Черчилль, что «хоть с чертом, но против большевиков», Мережковский называл Гитлера «маляр, воняющий ножным потом». Но когда Германия напала на СССР, Мережковский произнес по немецкому радио речь «Большевизм и человечество», где сказал, что Германия взяла на себя подвиг «в святом Крестовом походе против большевизма». Когда Гиппиус узнала об этом выступлении, она сказала только: «Это конец». От них все отвернулись.
Дмитрий Сергеевич Мережковский скончался 7 декабря 1941 года. Зинаида Николаевна после его смерти сказала: «Я умерла, осталось умереть только телу». Владимир Злобин записывал: «Ей 72 года, но она еще очень моложава и элегантна в своем черном платье. Она по-прежнему посвящает много времени своему туалету, выходит, принимает и мало-помалу начинает работать. Ей надо написать книгу о Д.С., ибо только она одна знает и помнит о нем все. И она спешит, так как чувствует, что проживет недолго. Пишет она и стихи – длиннейшую поэму «Последний круг», которую без конца переделывает». Поэма – о том, как Данте спускается в ад и ведет там долгие разговоры с Тенью – кажется, душой самой Гиппиус.
В последние годы жизни она слепла, глохла и часто повторяла беспомощно: «Я ничего не понимаю». Она дожила до победы во Второй мировой и умерла 9 сентября 1945 года. Тэффи писала: «Ей покорно сложили тихие руки, причесали обычной ее прической, чуть-чуть подкрасили щеки. Все как прежде. Но лоб ее, где когда-то красовалась декадентская повязка с брошкой, смиренно и мудро обвивал белый венчик с последней земной молитвой».
Неугомонная, страстная, обремененная тяжелой тоской, плененная вечной надеждой душа – обрела ли она там покой, встретила ли тех, кто любит, нашла ли свою землю обетованную?