...жив?Роман.

Глава пятая Чтение книг - полезная вещь, но опасная, как динамит, Я не помню, сколько мне было лет, когда я принял это на вид, Мне скучно смотреть сегодня кино, кино уже было вчера. И как каждый день ждет свою ночь - я жду свое слово - "Пора"! Цой, «Пора» 27 августа 2005 года, Химки, Подмосковье Август заканчивался. Рыбалка – любимое развлечение Алижана – закрывала свой торжественный сезон до зимы, когда на пару с Женей Ясинским он, как и каждый год, будет вышагивать по толстому льду километры в поисках рыбного места, а после сидеть до полного окоченения над лункой в жалком ожидании милости от природы. Надо было хватать время за хвост. Была суббота, и у соседа-таксиста были свои планы, связанные с возлияниями, так что брать его в напарники Кабанбаев не решился. Можно было пойти одному, подышать теплым лесным воздухом, побродить в исхоженных вдоль и поперек лабиринтах собственных мыслей. Однако, на сей раз компанию ему решил составить Юра Айзеншпис, бывший хоть и не большим поклонником рыбалки, а все же более интересным собеседником, чем малограмотный и узко мыслящий «водитель кобылы». Этот фактор сыграл определяющее значение – в семь вечера приятели уже плыли на надувной лодке к середине здешнего озера, чтобы, закинув удочки, просидеть следующие пять часов в окружении многоголосья комаров и лягушек, глядя друг на друга и обсуждая ту же набившую оскомину тему: будущий фильм про вечно живого кумира. С одной стороны, Алижану, как поклоннику Цоя, многое в проекте и мыслях продюсера не нравилось. С другой, сама мысль снять полноценный, нормальный, качественный фильм о Викторе была благой, и отказываться от нее не хотелось. А потому истине суждено было рождаться в спорах… -Читал исправленный сценарий? – осторожно спросил Шпис, памятуя прошлую бурную реакцию Кабанбаева на его предложение. -Опять ты за свое… - все еще нехотя, но уже более лояльно отвечал художник. -Погоди, ты же сам сказал, что, если родственники согласятся, то и ты не будешь против. Так было? – припомнил Юрий последний разговор на эту тему. -Ну и что? Они согласились? -Вот попросили кое-что поправить… - продюсер кивнул на лежавшую на дне лодки папку со сценарием, в двух словах объяснив внесенные изменения: - Все-таки, если фильм называется «Цой», то немного Цоя там все же должно присутствовать. А то так получается, что он практически не появляется на экране. -И Учитель решил его образ обгадить окончательно? -Почему обгадить? – пожал плечами Шпис. - Если ты внимательно читал, то фигура Цоя как раз прописана нормально – что в отношениях с БГ и остальными членами Ленинградского рок-клуба, что в аспектах личной жизни. Нигде не сказано ни про… Алижан не дал собеседнику договорить. -Ну ты даешь! – нервно хохотнул он в ответ, мотая головой. - Ты думаешь, слащавые панегирики в адрес Вити сделают память о нем лучше? Говоришь, исправленный сценарий, а на деле получается опять то же самое. В прошлой редакции ведро поноса вылили на семью и родственников, которые его-де были не достойны. Теперь то же самое ведро летит в адрес его коллег по цеху. А суть та же самая: «Каков поп, таков приход». -Тебе не угодишь, - отчаивался продюсер. - Бросают на него тень – тебе не нравится, сознательно приукрашивают – тоже. Чего тебе надо-то? -Правды, - резанул его собеседник. - Сам же говоришь, ни черного, ни белого в жизни не бывает. Все серое, но в одном этого серого – больше, в другом - меньше. К числу последних принадлежал и Витя. -Ответь на вопрос. Что сделать-то? Алижан посмотрел в глаза своего приятеля. Наконец-то разговор обещал принять конструктивное направление. -Во-первых, - начал он мыслить вслух, - надо показать его таким, каким он был, максимально приближенно к правде. Во-вторых, понося одних, никак не идеализируешь других. Наоборот, тот же самый эффект, что и с его «плохими» родственниками – если ближний круг такой, то какой же тогда сам Цой, что стоит в центре этого круга? Такой же или еще хуже? -Ты верно припомнил мои слова насчет того, что строго черных и строго белых не существует. Но, - он поднял палец вверх, как бы разъясняя товарищу основы законов шоу-бизнеса и киноиндустрии, - если снимать бытовуху. А если снимать байопик, героическое жизнеописание, говоря твоими словами, панегирик, то важно иметь четко очерченную фигуру, чьи даже самые маленькие достоинства видимо резонируют с огромными недостатками других. И для этой цели образ БГ очень даже годится. Как говорится, ради красного словца не пожалеешь и БГ, ставшего для «Кино» проводником в мир большой музыки… Да и потом- ты-то ведь отлично знаешь, что отношения у Вити с ним складывались очень непростые… -Знаю, но на чужом несчастье… на очернении коллег Виктора нельзя построить его светлый образ. У тебя выходит, что, если правда, то обязательно грязь. (Хотя тот же Гребень всегда очень возвышенно и почтительно говорит про Цоя и свои с ним отношения, сравнивает их с молчаливыми кивками пилотов соседних истребителей, сражающихся плечом к плечу с общим врагом на благо народа!)19 А, если говорить нечто хорошее про человека, то непременно надо опуститься до явной лжи – хоть в его отношении, хоть в отношении его окружения. -Гребень и соврет – недорого возьмет… - отмахнулся Юрий. Потом вдруг осекся и задумался: - Погоди, а что это… «В его отношении», я не ослышался? Хочешь сказать, что по Вите в новом сценарии тоже прошлись? Где? Может, я просмотрел? -Явно просмотрел, - кивнул Алижан. - В том месте, где речь идет про дурдом. -А там что не так? По-моему, ни слова не солгали, включая даже правильную формулировку диагноза?.. -А зачем вообще там эта сцена? Ты не думал, что она сама по себе наносит ущерб Витиной репутации? -Как?! – вскинул брови Шпис. - Наоборот, вроде – жертва карательной психиатрии, изгой власть предержащих и все такое… -Это тогда, - подчеркнул художник. - Нынешняя молодежь не поймет. Вернее, неправильно поймет… -Как это – неправильно? -А как раньше, когда про карательную психиатрию никто не знал, понимали? – объяснял Алижан. - Раз мимо психушки один раз прошел – значит, дурак. Как к такому серьезно относиться? Сейчас та же история – про пытки в дурках забыли. Они стерлись из памяти. Значит, отношение молодого поколения к демонстрации этого эпизода жизни кумира будет именно таким. Начнут параллели проводить, искать, что в его жизни и творчестве еще говорит о наличии расстройства, не является ли диагноз причиной и объяснением всего, что происходило в его жизни и… смерти… -По нынешним временам не так-то это и плохо. Модно быть сумасшедшим – зато ты «не как все», индивидуальность. Понимаешь? Шпис был упрям и во многом прав. Алижан понял это и согласился, но с небольшой оговоркой. -Да это все, Бог с ним. Прощается. Но вот… сальности. Ну кругом сальности. Про родственников, перевозящих тело, я молчу. Противостояние Цоя и БГ говоришь? Ладно, согласен. Но почему все опять пестрит взаимными уколами и оскорблениями? Неужели нельзя показать творческое противостояние в красках эдакого высокоинтеллектуального спора? Если уж так важен именно панегирик… Или дурдом – зачем показывать надзорную палату, обмочившихся больных, вслух озвучивать диагноз и его клиническую картину? Неужели просто нельзя ограничиться демонстрацией Вити в дурке, и тех мучений, что власть в лице ангажированных врачей ему доставляла? -А вот это как раз нет! – щелкнул пальцами Юра. - Сальности – залог коммерческого успеха. И это началось далеко не вчера. И Нугманов, и Соловьев – те самые, у которых Цой снимался, - и Джоанна Стингрей, что устраивала с участием членов рок-клуба, включая БГ, Цоя и Каспаряна, эротические фотосессии.2021 Никто из них не стеснялся сальностей. Наоборот, все придерживались той точки зрения, что неприкрытый секс – залог успеха. -А причем тут секс? -А при том! Сальности, сам же говоришь. Последние лет 30 в этой стране продажа любого продукта масс-медиа только на них и зиждется. Для Цоя это был секс, потому что тогда он для всех был откровением, мы жили в единственной стране на земном шаре, в которой «секса не было». А сейчас этим никого не удивишь и не заманишь. А вот демонстрацией конфликта двух рок-тяжеловесов, каждый из которых есть притча во языцех – да. Да не просто конфликта, а такого, в русском стиле, с матюгами, подсиживанием и мордобоем, к примеру. У рядового зрителя сразу параллель – погоди, сам Цой, небожитель, а матом кроет и так же на врага наезжает, как и я, простой русский Вася. От этого он еще ближе к народу становится! Или дурдом. Тот же эффект. В тюрьме не довелось посидеть Виктору, а дурка – та же тюрьма. Тоже лишения терпел, как и 80% трудоспособного мужского населения. Вот и получается, что за счет этих… кхм… «сальностей» образ-то только выигрывает… Кабанбаев понимающе покачал головой. -Надеюсь. Надеюсь, что в этом ты прав… А я, наверное, и в самом деле не догоняю. Да и откуда мне догонять, когда сижу тут, у черта на куличках, с утра до ночи пялясь в пустой холст? Ты-то вон, где вращаешься, во всем разбираешься. И, конечно, в молодежных вкусах. Ведь, как мне кажется, фильм, если он состоится, должен, прежде всего, на подрастающее поколение ориентироваться… -Ну почему? А как же старые поклонники Цоя? -А, что в них толку? – ухмыльнулся Алижан. - Они уже не являются двигателями прогресса. А вот молодежь… Смотри, сколько самоубийств в очередную годовщину? Это же знак! Говоря это, он так загорелся, окрылился, что Шписа это несколько обескуражило. Он с удивлением посмотрел на художника и спросил: -Ты, что, радуешься этому? -Ну что ты?! – поспешил отмахнуться тот. - Я говорю твоим же языком – ты продюсер, должен деньги зарабатывать, играя на чувствах аудитории, и сейчас тебе для этого представляется удивительная, уникальная возможность, пока посыл имеет четко очерченную группу адресатов. Действовать надо именно в заданном направлении! На самом деле Алижан не разделял взглядов Юрия и, «признав» его правоту, просто решил свернуть надоевший разговор. Знавший Алижана Шпис понял это и пошел ва-банк. -Слушай, Алижан. Ты ведь вроде казах, да? А откуда так хорошо по-русски научился говорить, четко? -А тебе-то что? – настороженно уточнил он. -Ничего. Роль тебе хочу предложить в новом фильме про Цоя… -Роль?! Мне?! – глаза Алижана округлились. Он понимал, что Шпис, вероятнее всего, пытается его умаслить, но сей факт его очень радовал. -Тебе. Ты про мой карман думаешь, а я про твой, - улыбался в ответ Шпис. - Почему бы нам вместе не заработать как следует? -И кого бы я там мог сыграть? -Как кого? Цоя, конечно… - огорошил товарища продюсер. -Да ты с ума сошел! Я же не актер, не профессионал… -Зато сходства есть, - парировал Юрий. - Он- кореец, ты – казах. Кто на экране различит? Да и потом – фактор ассимиляции, погружения. Ты в материале, тебе для построения образа не надо много читать и глубоко во что-то вникать, понимаешь? Ты просто переоденешься – и на экране, читай, готовый образ… -А ты умеешь затыкать глотку и делать заманчивые предложения, «от которых сложно отказаться»…- проницательно констатировал Кабанбаев. -Да ну, опять ты за свое, - Шпис раскраснелся и опустил глаза, притворившись обиженным. - Оскорбить пожилого человека, да еще деятеля культуры, каждый может… Кстати, к слову про эти самоубийства, про которые ты сказал в самом начале разговора. Знаешь, что из Латвии следователь приехала – кстати, та самая, что вела дело о ДТП? -И чего она хочет 15 лет спустя? – насторожился Алижан. -Из-за этих самых самоубийств кто-то со Старой площади написал коллегам в Ригу нечто вроде свойской ноты протеста, - ответил Юрий. - Дело-то до конца тогда толком не довели. До сих пор разговоры ходят то об убийстве Вити, то о том, что в могиле другой человек совершенно лежит. Эти разговоры дают почву молодым думать невесть что и совершать акты массового суицида. Кто недоделал? Латыши. Вот, мол, и занимайтесь. С этой целью она и приехала – допросить кого-то из оставшихся в живых коллег и друзей Цоя, установить возможные причины самоубийства или убийства, если таковые имели место в действительности. Тело эксгумировать, в конце концов… Последняя фраза просто прибила художника. -Вот те раз. А это еще зачем? -Для порядку. Говорю же, ходят слухи о том, что в могиле другой человек. Надо проверить. Конечно, это сложно, согласие родственников надо получить, а они на это пойдут неохотно. А все же вероятность есть… Вернулись в 6 утра. Шпис выпил кофе и поехал домой, а Алижан опрометью кинулся дописывать статью, которую уже через три часа должен был забрать его заказчик – журналист откуда-то из Ленобласти по имени Марат. Встреча с Юрием не прошла даром – теперь Кабанбаев срочно должен был вписать в проект статьи нечто, что доселе было тайной за семью печатями, а сейчас, с его легкой руки, должно стать достоянием гласности и, возможно, произвести неслыханный фурор в мире музыки. Насилу успел он это сделать до девяти, когда измотанная дорогой и летней жарой фигура Марата показалась на пороге его дома. Он сразу прошагал в творческую мастерскую хозяина и, торопясь восвояси, быстро спросил: -Готово? -Обижаешь. Сверх нормы, - лукаво улыбнулся Алижан, протягивая заказчику несколько плотно и убористо исписанных листков. -То есть? -Маленький комплимент от шеф-повара. Добавил кое-что от себя. -Что?! – выпучил глаза Марат. -Слышал что-нибудь про могилу Цоя? – интригующе, издалека начал художник. -Ну… Могила как могила. Богословское кладбище… -Работники этого кладбища сразу после похорон сказали его матери, что в могиле не Цой, - заговорщицки продолжал Кабанбаев. - Гроб по размеру не совпадает, Цой выше был. Это раз. Захоронение по документам кладбища произошло раньше, чем автобус с телом пересек пост ГАИ на въезде в Ленинград – это тоже легко проверить можно. Это два. И потом… есть еще свидетельства очевидцев, что в гроб во время отправки из Тукумса клали не Цоя. Это три. -Вот те раз! – всплеснул руками папарацци. - И ты про это написал? -Так точно. -А не зарежут мне теперь публикацию-то? -Много ты понимаешь, - ухмыльнулся Кабанбаев. - Наоборот, чем больше сальностей подобного рода, в том числе вокруг смерти Цоя, тем лучше для фактуры его образа и тем, соответственно, лучше для твоей журналистской репутации. Разве не чернухой и желтизной выложена дорога в журналистский рай? Тем более, что я знаю, о чем говорю. Алижан повторял услышанные вчера слова Шписа – но не потому, что сам не мог «дотумкать» до таких прописных истин, а потому, что, переспав с мыслью видавшего виды продюсера, художник согласился с ней. Конечно, образ Цоя ему хотелось бы создать почти библейский, но вот только Библия-то писалась тогда, когда в ней (именно такой, какой мы ее знаем) была общественная потребность. И таким языком, который был понятен тогда живущему обществу. А это значит, что говорить о Цое надо на языке ныне доминирующей общественной прослойки, проявляющей к нему интерес – молодежи. Хотят они слышать интимные подробности? На здоровье. Хотят культивировать слух о том, что он жив, а в могиле лежит кто-то другой? Тем паче. Надо всячески потворствовать этому (тем более даже из Латвии на подмогу следователь явилась!), и тогда образ любимого исполнителя будет жить если не в веках, то, по крайней мере, в десятках лет после своей кончины. -Это правда, что ли? – наскоро, наискосок пробежав текст, спросил оторопевший Марат. -Считай, что так. Очень скоро ты услышишь подтверждение из уст независимого источника… -Слушай, Алик, не томи. Что за подтверждение? -Любопытно? – подмигнул Алижан. -Во-первых, да. А во-вторых, надо же редактора в этом убедить. Ему подтверждения как раз и нужны. У нас же не «МК», чтобы жареные факты без проверки публиковать безнаказанно 24 на 7… - объяснил свой интерес борзописец. -Ладно. Короче, в Ленинград прибыла следователь из Тукумса, Ашмане. Та самая, что вела дело о ДТП. Прибыла, чтобы сделать эксгумацию – слишком уж сильны те веяния, о которых я пишу в статье… Очарованный случайной находкой, Алижан весь следующий день порхал как на крыльях и не догадывался о том, что первым, к кому ринулся Марат, забрав статью и вручив художнику скромный гонорар за ее написание, был Айзеншпис. Он давно уже поручил журналисту заказывать (за его, Юрия, счет) статьи у Алижана и забирать их якобы для публикации в провинциальных газетах под собственным именем, а после выбрасывать в мусорную корзину. Статейки были ерундовые, но таким образом Шпис помогал Кабанбаеву выжить. Денег от него «ни за что» гордый резчик по дереву не взял бы, а за такую вот ерунду – всегда пожалуйста. Пишет и ничего, кроме крошек со стола продюсера, не требует (даже не просит номера провинциальных газет с гранками своих опусов привозить – то ли лишен тщеславия, то ли понимает, что его ждет горькое разочарование, и не хочет этого). И, как показала жизнь, Шпис поступил правильно. И не только из свойственного некоторым иудеям сугубо христианского человеколюбия, но и из практических соображений. Теперь он знал, что в действительности задело и заинтересовало Алижана, а значит, знал на чем сыграть, чтобы фильм, наконец, вышел в прокат, причем при его активном содействии. Крохотные вложения в кормежку художника оказались инвестициями в колоссальное финансовое будущее, которое сулил успех фильма.