Здесь он и упал, прямо посреди площади. Лежал, раскинувшись, и снег сыпался на чёрные кудри. Красивый. Голод и страдания не смогли стереть с его лица той особенной интеллигентной красоты, которой природа наделяет самых талантливых. Аспирант, наверное. Шёл в университет на занятия, упал – и больше не встал.
У меня пар шёл изо рта. Много пара. Целые облака собирались. Удивительно, я ведь еле дышала. Не на всю глубину, а едва-едва, чтобы не тратить тепла и сил – фух-фух – но пара всё равно выходило много. Иногда казалось, что вместе с ним меня покидает жизнь – не удержишь.
– Олег, иди к Генриетте Юрьевне, она, кажется, опять заговаривается. Жизнь, говорит, её покидает.
– Я схожу к бабушке. – Не дожидаясь разрешения, ныряю в комнату.
Бабушка вообще-то не совсем бабушка, но бессмысленное «пра» отвалилось почти сразу, как мы переехали к ней жить. Она любит рассказывать. Когда я заглядываю к ней, садится на постели и протягивает белую руку к чёрному кругу радиоточки. («Ба, давай мы тебе нормальное радио купим?») Динамик всхрюкивает и замолкает, бабушка накидывает на угловатые плечи, обтянутые невнятно-цветочным, пуховую шаль.
Заползаю в угол и откидываю дверцу тумбочки. Там, в пахнущей одеколоном глубине, притаились удивительные вещички: фарфоровые фигурки животных, желтоватые флаконы из-под духов, бархатные коробочки с нехитрыми драгоценностями. Часть этих сокровищ уже перекочевала ко мне в комнату. Бабушка не скупится на подарки и на истории – и того, и другого у неё в достатке.
Бабушке можно курить в комнате, а папа ходит на лестничную клетку. Бабушке можно читать допоздна, а меня гонят спать, хоть я так и не узнала, поймал ли Шерлок Холмс на болотах Баскервильское чудовище. Я нарочно не называю его собакой: на обложке моей книги, полустертой от множества прикосновений, выцветшие краски и ободранный картон складываются в нечто ужасное.
«Бабушка у нас на особом положении, – говорит мама, со вздохом глядя на рыжее пятно над бабушкиной кроватью, и – мне назидательно: – Видишь, такая же дрянь оседает у курильщика в лёгких!»
Я закурила незадолго до войны. Играла в самодеятельности, но мнила себя великой актрисой. Гляделась в зеркало, выкуривая сигарету за сигаретой, пока голова не заболит. Однажды Володя Шкурин, – фотограф из «девятки», в меня, кажется, влюблённый, он потом пропал без вести подо Мгой, – сделал удивительный портретик. Я, держа папироску двумя пальцами – вот так – прикуривала от спички, а на другой половинке фотографии держала в вытянутой руке коробок. Выходило, как будто я сама себе давала прикурить. Монтаж… тогда это было настоящее чудо.
Маме я эту карточку, разумеется, не показывала.
Если бы она увидела, что я курю, мне бы досталось на орехи. Мамино словечко. Орехи… Однажды в стенном шкафу нашли холщовый мешочек с лещиной. Ели по одному орешку в день, перед сном. Колотили по ним обувной колодкой из последних сил. Я всё думала – как же я до войны грецкие орехи колола, у них ведь скорлупа куда прочнее... Мерзкие были орехи. Прогорклые. Эта горечь ещё долго потом была на языке, щипалась, как чеснок, напоминая, что сегодня была еда...
Мама так и не узнала, что я курю. Никогда. Я ей другое рассказывала, пока везла на санках. Обещала, что буду помнить всегда, – и не помню. Какие у неё были руки? А волосы?
А табак здорово помогал: от него спокойнее и есть меньше хочется. Потом, правда, уже и без табака не хотелось. Только спать…
Прошу:
– Расскажи про погибшего аспиранта,
Жестокое детское любопытство.
Выходит так, что лицо Погибшего Аспиранта я могу представить, а бабушкино – нет. Я слышу её голос – глубокий и молодой, чище, чем у мамы, несмотря на все выкуренные папиросы; слышу лёгкий перезвон флаконов в тумбочке; вижу дрожащие красивые пальцы – они тянутся к регулятору радиоточки или к папиросе в пепельнице-туфле; вижу лунно-белые волосы – мы плакали вместе, когда их остригли после инсульта. Лицо вспомнить не могу. Его заслоняют тонкие черты неведомого молодого человека на площади перед университетом зимой 1942 года.
Когда прохожу этой площадью, всегда вспоминаю его. Для себя я нарекла её в его честь – Площадью Погибшего Аспиранта. Так и называю.
Я тоже, бабушка.
Я тоже.