Мой товарищ + коллега ЮРИЙ ШУМИЛО, с коим мы неоднократно полемизировали по поводу неоднозначных прихватов СЕРГЕЯ СОЛОВЬЁВА душевно написал сегодня о своём бывшем работодателе:
Девять дней сегодня. В сакральной традиции православия именно столько времени душа ушедшего завершает земное и отправляется куда-то дальше. Сомневаюсь, что всё так, но традиция. И покойный ею не пренебрегал.
Мы познакомились, страшно сказать, почти тридцать пять лет тому. Приехал встречать его и Лебешева в Симферополь седьмого января 87-го. До этого несколько раз видел на студии и административно провёл т. н. «пробу плёнки» в зале Массовки Мосфильма по «Мальчику Бананану», но не был уверен, что запомнился, а тогдашний директор Гризик не удосужился меня представить. В аэропорту переживал, что они меня не опознают. Опознали. И я прислонился к нему, с его согласия, на все эти годы.
Я был администратором, он «творцом». Он придумывал, я исполнял. В кино. Но у него были ещё всяческие ипостаси. На знаменитом Пятом съезде сделался секретарём Союза кинематографистом, а стало быть номенклатурой. Но не заважничал, а даже как-то наоборот. А ещё он преподавал. Учил тому, чему в принципе научить невозможно – искусству. Но у него получалось. Мало кто из его коллег может похвастаться, что создал какой-нить национальный кинематограф, а он создал. Казахский. Т.н. «Новую казахскую волну».
И ещё наворотил всякого разного – от скульптурной группы на ступенях ВГИКа до фестиваля у Полярного круга. И вообще фестивалил… Если искать бойкие личностные аналогии, то он, пожалуй, был Лениным в отечественном кино. Такой же провокативный, до откровенного аферизма, такой же упёртый в одному ему ведомое, но только жутко весёлый. Ну или кинематографическим Остапом Бендером. Жил и творил шутя. Собственно, прислонившись к нему тогда, я сам стал объектом его шутки. Забавляясь, он назначил меня редактором объединения, приговаривая – «ты не редактор, ты эр-ректор!» А я, как дурак, отнёсся к этому всерьёз и почти полжизни доказываю себе, что он тогда не пошутил.
Скорбь по нему не случилась всеобщей, что в общем-то тоже хорошо его характеризует. Приходилось читать, мол, «а был ли покойный нравственным человеком?» Ладно бы когда эти слова произносит Бендер над Паниковским, но в его случае всё ровно наоборот – вопрошают бывшие слепые, самозванцы и гусекрады.
Нет, он не был воплощением нравственности, и к другому человеку с таким набором недостатков я бы не подошёл на выстрел. Но он был осенён каким-то удивительным талантом жить и ему всё и почти всеми прощалось. И когда на кладбище в скорбной шеренге из бывших жён и его творческих наследников все плакали, то плакали искренне. И я плакал.
Прощайте, Мастер.