Продолжаю небольшой цикл о том, как видели евреев их современники - русские писатели 18-го, 19-го и начала 20-го веков. В предыдущей публикации мы имели дело с ранним периодом, в котором евреи были самыми бедными и незащищенными людьми в Российской империи. Теперь мы перемещаемся в 19-ый век, в котором ситуация меняется. На эту перемену, естественным образом, отреагировала и русская классическая литература, в лице ее ярчайших представителей, и запечатлела портрет русского еврея 19-го века словами русских писателей.
Напомню, что автором этой подборки, а также комментатором к ней является советский еврейский литературовед Давид Иосифович Заславский (1880 – 1964). Опубликовано Еврейская летопись. Сборник 1-2, Петроград-Москва, 1923. Напоминаю, что я разделил это интересное исследование на три логические части, и сегодня представляю вторую. Публикую его таким, какое оно есть, м только в конце позволю себе сделать некоторые выводы и задать некоторые вопросы.
Напоминание-Предупреждение: эта публикация делается не для того, чтобы кого-то оскорбить, унизить или обидеть. Публикация преследует одну цель: дружбу всех народов. Но дадим слово Заславскому, а вслед за ним - нашим классикам:
"Для великорусской литературы первой половины XIX-го века еврей был чужеродным элементом; он стоял поэтому за пределами литературы. Но Гоголь принес в русскую литературу мотивы, быт, настроения Украины. С ним пришли казаки и казачки с хуторов близ Диканьки, мелкие помещики из Миргорода, буйные запорожцы из славной Сечи.
И вместе со всем этим пестрым народом пришли в литературу евреи. Они мелькают то здесь, то там в рассказах, всюду на заднем плане, как необходимая деталь украинского жанра, как второстепенные персонажи без слов. Это живые невымышленные евреи, и отношения к ним нельзя свести к упрощенной формуле благородного русского дворянства: «я дал ему злата и проклял его». На сорочинской ярмарке «пьяный жид давал бабе киселя». Это характерная деталь, как не менее характерна и другая деталь. Если хотите видеть Степана Ивановича Курочку из Гадяча, то идите на базар: он «разговаривает с отцом Антипом или с жидом-откупщиком».
Ивана Федоровича Шпоньку «от Могилева до Гадяча» везет жид за 40 рублей. Иван Иванович Перерепенко говорит: «Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет туда, а такое душистое». Иван Никифорович Довгочхун «никак не пропустит жида с товарами, чтобы не купить у него элексира в разных баночках против насекомых, выбранив наперед его хорошенько за то, что он исповедует еврейскую веру». Евреи-извозчики, евреи-портные, евреи-торговцы попадаются во всех рассказах Гоголя. Ни одного шпиона, ни одного торговца живым товаром, ни одной красавицы-еврейки, соблазняющей доверчивого христианина.
Весь этот дешевый реквизит русской литературы отсутствует в украинских повестях Гоголя. Но есть зато «жид Янкель» исторического романа. К современным ему евреям, мелким ремесленникам и торгашам Гоголь мог относиться с ироническим безразличием или с добродушной насмешкой. Он и говорит о них так, как его старосветские помещики, без ненависти и злобы, с естественным пренебрежением пана к фактору – еврею.
Другое дело – исторические евреи на Украине. Они играли слишком большую роль в судьбах казачества, чтобы можно было отнестись к ним с безразличием. «Тарас Бульба» – это героическая поэма Запорожья. Она воспевает украинское казачество в его борьбе с исконными врагами – поляками и жидами. И отношение к евреям может быть только такое, как к врагу.
Евреи «Тараса Бульбы» карикатурны. Но карикатура – это не ложь. В карикатуре, если она талантлива, есть непременно в основе истина. Меткая карикатура дает иногда больше сходства с действительностью, чем фотографический снимок. Роман Гоголя полон исторических искажений, смешных ошибок, грубых анахронизмов. Он написан на основании ходячих преданий, народных легенд, знаменитых казацких дум. Напрасно искать в нем исторической точности.
И все же подлинный, живой дух исторической казацкой вольности веет в нем, и это дает ему неотразимую убедительность. Что нужды в том, что евреи никогда не брали в аренду православных церквей и не клали значков на куличах и пасках! Но в это твердо верил и до сих пор верит народ, и картина его гнева, обиды и мести жизненна и правдива. И вздор, конечно, это описание еврейских ростовщических подвигов:
«на расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валялось и дряхлело... Как после пожара или чумы выветрился весь край».
Не подымается над шаблоном мировой литературы описание еврейской алчности – «вечной мысли о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида». Но как ни карикатурен жид Янкель, он не выдуман, не сочинен одной лишь фантазией Гоголя. Историческое еврейство на Украине отразилось в нем чертами, хотя и односторонними, но верными.
Карикатурны, но не лживы эти запорожские евреи, уверяющие клятвенно, что ничего общего у них с украинскими евреями нет. «Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что; то такое, что только поплевать на него и бросить!» Карикатурен, но не лжив и сам Янкель, который на другой день после погрома разбил ятку с навесом и торговал.
Не без основания «подивился Тарас Бульба бойкой жидовской натуре». Ярко и метко обрисован в поэме Гоголя талант еврейской приспособляемости. И не льстит это, конечно, самолюбию нашему, но надо признать, что зло и метко схвачены русским писателем некоторые исторические черты наши. И нет разве зерна исторической истины в этом памятном диалоге:
«Так это выходит, он (Андрей), по-твоему, продал отчизну и веру?» – спрашивает Тарас.
«Я же не говорю этого, чтобы он продавал что: я сказал только, что он перешел к ним» – отвечает Янкель...
«И ты не убил тут же на месте его, чертова сына?» – вскрикнул Бульба.
«За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешел».
Можно при желании разукрасить последние слова нарядной космополитической идеологией и даже в заслугу вменить жиду Янкелю это превосходство над ограниченностью патриотической идеологии Тараса Бульбы. Не подлежит, однако, сомнению, что в драматической борьбе украинского народа в XVII-м веке за свою отчизну евреи не обнаружили ни понимания этой борьбы, ни сочувствия ей. В этом не было их вины, в этом было их несчастье.
Гоголя, как и Пушкина, можно назвать антисемитами. Литература их времени не считала нужным скрывать или маскировать свои чувства к евреям. Она выражала их откровенно, просто и свободно, называла евреев жидами и не задавалась вопросом об оскорбительности такого отношения к народу. Обидеть еврея было еще труднее, чем обидеть крепостного, – слишком велико было расстояние между благородным дворянином и презренным евреем.
С течением времени это расстояние уменьшается. И оглянувшись неожиданно, благородный дворянин видит презренного еврея рядом с собою... в балете, в Мариинском театре, среди избранного петербургского общества!.
Стоит только на ложи взглянуть,
Где уселись банкирские жены, –
Сотни тысяч рублей, что ни грудь...
В этих ложах мужчины-евреи...
Н.А. Некрасов. «Балет»
Для Пушкина, Лермонтова, Гоголя, даже для молодого Тургенева еврей – это в лучшем случае фактор, услужливый поставщик какого угодно товара, – вплоть до родной дочери, а еврейская девушка – жрица любви, наложница, проститутка. Но современник Некрасова декламирует с негодованием:
...Доблесть, молодость, сила пленяли
Сердце женское в древние дни.
Наши девы практичней, умней;
Идеал их – телец золотой,
Воплощенный в седом иудее,
Потрясающем грязной рукой
Груды золота...
«Балет»
Первые евреи перешагнули роковую черту, отделявшую их от русского образованного общества, и вступили в это общество как равные. Золото открыло им путь. Они вошли не одни в недоступную еще вчера для них дворянскую среду, а вместе с русской молодой буржуазией, с русскими промышленными и финансовыми воротилами. Под ярким солнышком железнодорожных концессий, банковского грюндерства, биржевой спекуляции произошло уравнение сословий. Первые евреи удивительно быстро акклиматизировались в этой новой обстановке. Изменился внешний облик, изменились манеры. В залах фешенебельного ресторана, к величайшему негодованию поэта,
Неразлучной бродят парой
Суетливый коммерсант
И еврей, процентщик ярый,
В драгоценных камнях франт...
«Современники»
Этот «франт» позволяет себе не только развязный тон в разговоре с благородными дворянами, но подчас и пренебрежительный. Невольная горечь чувствуется в ироническом восклицании некрасовского князя Ивана:
А! Авраам изыскатель!
Мимо прошел: не узнал...
Русская литература с резкой враждой встретила этого нового еврея. Стихи Некрасова дышат желчью и злобой. Можно значительную часть этой вражды отнести на счет общей неприязни к «золотому тельцу», к новой аристократии капитала, залезавшей бесцеремонно и властно в дворянские покои.
Если нестерпим был русский купчина, претендовавший на все исконные привилегии дворянства, – власть, чины, искусство, литературу, то вдвойне нестерпим был еврейский финансовый туз, который еще вчера обретался в совершенном ничтожестве, за человека не почитался и не смел проникнуть далее дворянской передней. Между тем именно в еврее особенно резко выступали черты «выскочки»; сквозь внешний лоск особенно явственно проглядывали черты вчерашнего убожества. Не повиновался язык, и смешно звучит для дворянского уха «царрр» вместо «царь»; выдавали трусливые движения...
Любопытно, что Некрасов в низком происхождении и видит смешную сторону разбогатевшего еврея. Жалкий Берка начал с того, что купил семьдесят семь десятин болота.
Нету ничем ничего то
кроме трясины и мхов!
Только слетели с болота
семьдесят семь куликов.
Над Беркой издевались, а Берка обернулся и подсчитывал:
Четверть с рубля обойдется,
Четверть с рубля... без гроша...
Семьдесят семь остается,
Семьдесят семь барыша!
И вот:
Денег у Берки без счета,
Берка – давно дворянин,
Благословляя болота.
Семьдесят семь десятин.
Русской художественной литературе, воспитанной в дворянских традициях и сменившей эти традиции непосредственно на народнические, всегда противен был дух торговли, коммерциализма и промышленности. Благородный дворянин и благородный крестьянин были героями ее романов и поэм. В купце она видела, прежде всего, торгаша и только торгаша. Черты торгашества в людях она отмечала верно и метко.
Нельзя отрицать и меткость в еврейских портретах Некрасова. Буржуазия еврейская избытком скромности не отличалась. Крикливой роскошью своей, бестактностью, стремлением пролезть во что бы то ни стало в светские салоны, занять первые и видные места она вызывала раздражение в тех именно кругах, признания которых настойчиво добивалась. Некрасов других евреев и не видел; по крайней мере, не замечал. Еврейские финансовые тузы заслоняли собой все еврейство. Некрасов и отождествляет их с еврейством.
В отдельном кабинете модного ресторана разыгрывается драматическая сцена. Банковский воротила Зацепин в пьяном виде публично кается в своих грехах:
Я – вор! Я – рыцарь шайки той,
Из всех племен, наречий, наций,
Что исповедует разбой
под видом честных спекуляций!
Зацепин рыдает. Он грабил людей, не щадил родных и близких, утверждал подчищенные книги. Грабители других наций – остзейские бароны, греки, – встревоженные скандалом, расходятся. Остаются из любопытства «банкиры – жиды». И здесь, на их отношении к русскому хищнику, Некрасов показывает, в чем отличие еврея от русского.
«Шайка», хотя и состоит из рыцарей всех племен и наций, однако неоднородна. Зацепин согрешил, но и покаялся. Он некогда «к религии наклонности питая, мечтал носить железные вериги», в нем есть живая совесть. «Бедный Зацепа – поэт; горе его – непрактичность». Он грабит – и плачет, плачет – и грабит. Евреям эти переходы от грабежа к покаянию непонятны. Они с удивлением смотрят на рыдающего Зацепу, и поют в наставление ему «еврейскую мелодию».
Денежки есть – нет беды,
Денежки есть – нет опасности
(Так говорили жиды, –
Слог я исправил для ясности.)
Вытрите слезы свои,
Преодолейте истерику.
Вы нам продайте паи,
Деньги пошлите в Америку.
Из покаянного Зацепин переходит в бурное настроение. Некрасов подсказывает ему слова, которые идут значительно дальше обличения жидов-банкиров.
Прочь! гнушаюсь ваших уз!..
Проклинаю процветающий
Все берущий, все хватающий,
Все ворующий союз!..
Проклятью этому никак нельзя отказать в силе, в чисто некрасовской силе. Это уже не озлобленная только насмешка над отдельным смешным Беркой, разбогатевшим от спекуляции болотом. Здесь гневный выпад против новой ненавистной силы, воплотившейся в еврейском капитале, претендующей на власть, положение в обществе и признание. За всеми этими Авраамами – изыскателями, франтами в драгоценных камнях, Берками и Лотами поэту чудится «всеобщий союз», крепкая спайка еврейского мира, проникшего в запретную для них страну, чуждого нравам, традициям и вкусам дворянской среды. Но рядом с ненавистью есть и страх. Князь Иван бессилен, он должен терпеть пришельца рядом с собой. Единственное, что остается ему, это отводить душу в злобной иронии и патетических проклятьях. Еврей пришел вместе с «чумазым» и утвердился.
Этот приход и процесс утверждения еврея на развалинах прежнего, цельного дворянского быта, ярко и талантливо обрисован Салтыковым. У него есть галерея бегло, но мастерски зачерченных еврейских портретов. Они карикатурны, нo это художественная карикатура, меткая, злая и убедительная. Еще более злы характеристики юдофобства, которое выросло и появилось вместе с евреями. Салтыков хорошо знал еврейскую финансовую буржуазию, имена Полякова, Варшавского, Горвица, Малкиеля часто встречаются в его очерках.
Он подмечал смешные стороны внешнего их облика и не видел ничего дурного, неприличного в высмеивании еврейского акцента. Слово «жиды» и ломаная русско-еврейская речь – самая обычная в его сочинениях вещь. Но это нигде и никогда – шутовство, балаганное кривлянье, простое издевательство, входившее уже тогда в моду. Смешные манеры и смешной язык у Салтыкова – необходимые черты в художественной характеристике.
Вот, например, сатирическое описание «патриотических» чувств публики во время русско-турецкой войны. Купцы и подрядчики в азарте набрасываются на поставки, но деловые разговоры облекаются в форму торжественных молебнов и патриотических манифестаций. «... Из числа гостей выступает вперед откупщик, перекрест из жидов. Он приходит в такой энтузиазм от одного вида молодцов-ребят, что тут же возглашает:
– По царке! По две царки на каздого ратника зертвую! За веру!» («Тяжелый год»).
Эта насмешка над акцентом была тем более законна и нужна, что новое еврейство, проникшее в русскую среду, с недостойной торопливостью старалось скрыть все следы еврейского своего происхождения, суетливо от еврейства отрекалось и старалось всеми силами показать, что с «жидами» они ничего общего не имеют. С тех пор пошло, в значительной мере по вине самих же евреев, унизительное деление на «жидов» и «евреев». Эта трусость богатых евреев вызывала естественную насмешку. Уже в «Губернских очерках» Салтыкова фигурирует Самуил Исаакович Шифель, влиятельный в городе медик, который «с трудом скрывает иудейское свое происхождение».
Евреи Салтыкова – это в подавляющем большинстве евреи финансисты, биржевики, спекулянты, ростовщики, откупщики. Их характерные черты – алчность, наглость, пронырливость, юркость, но все это вместе с трусостью, робостью, вечной неуверенностью в себе. Все они мелкие хищники, щуки финансового мира. Акула в виде «разжиревшего железнодорожника Вооза Давыдыча Ошманского» лишь маячит на горизонте.
Для этих евреев Салтыков не жалеет сатирического яда. В «Дневнике провинциала в Петербурге» имеются сцены из жизни биржевых евреев, которые могли бы доставить истинное наслаждение всякому антисемиту. Эти Гершки, Иосели и Иерухимы бесконечно гадки, но русские кулаки не лучше. Салтыков не задавался целью обличить евреев; он обличал биржу, капитал, спекуляции, все, что претило народническому, демократическому духу русской литературы, сплошь враждебной буржуазному, торговому, промышленному началу.
Но евреи были слишком живописной, характерной деталью в общей картине, чтобы можно было обойти их молчанием. Салтыков не молчал о евреях и не щадил их: чем крупнее хищник-еврей, тем злее и обиднее сатирический портрет Салтыкова. Но рядом с крупным и алчным хищником неевреем «жид» Салтыкова становился более жалким, беспомощным, в нем появлялись человеческие черты.
«Сколько раз Иерухим слезно молил Прокопа! Сколько раз валялся у него в ногах! – Васе высокородие, – вопиял он: конците! Вам зе ницего не стоит дать бедному, цестному еврею тысяцу рублей! Нехай его, собака, подавится! И вам хоросо, и мине... ай-ай-ай, как уфсем будет спокойно!
«Наружность Лазарь имел очень приличную. Это был еврей уже культивированный, понявший, что по нынешнему времени, прежде всего, необходимо освободиться от еврейского облика».
М.Е. Салтыков. «Современная идиллия»
Но Прокоп оставался непреклонен. – Нет, пархатый! – говорил он: – теперь я тебя не выпущу! Окрестись! обрежь свои кудри, оставь свою жидовскую веру – тогда кончу!..» («Дневник провинциала»).
Наиболее законченный портрет еврея-капиталиста дан Салтыковым в «Современной идиллии». Это Лазарь Ошмянский, брат известного железнодорожника. «Наружность Лазарь имел очень приличную. Это был еврей уже культивированный, понявший, что по нынешнему времени, прежде всего, необходимо освободиться от еврейского облика». О смешных чертах, выдававших его происхождение, мы упоминали уже. Была еще одна любопытная черта: «Когда он говорил о мужике, то в углах его рта набивалась слюна, которую он очень аппетитно присасывал».
Жену свою Рахиль он называл «Рахэль», почему-то Францовна. Все мечты Лазаря поглощены были обогащением, и «заветнейшей его мечтой было заполучить железную дорожку... хоть узкоколейную». Он знал железнодорожное дело: в молодости был на побегушках на одной дороге, потом в писарях, потом десятником. Инженеры били его по голове, он терпел, молчал и присматривался. Капитал его покуда невелик, а семья растет, – он чадолюбив. Целый день он суетится, хлопочет, разыскивает «дураков», дрожит над копейкой. В грезах он видит себя в Петербурге. «Купил в Большой Морской дом, прямо против дома Вооза; оба по две француженки содержат, оба на приюты жертвуют... Летом он посещает Эмс, в сентябре едет в Трувиль купаться... А инженер, между тем, ему дороги строит».
Это, пожалуй, обычные грезы всякого разбогатевшего буржуа. Тут нет ничего еврейского. Но Лазаря среди его грез смущают и тревожат странные призраки и мысли. У него нет «правожительства», и почва колеблется у него под ногами. Он бледнеет и пугается при мысли об исправнике. Затем он припоминает, как полководцы, приезжавшие к брату его, финансовому тузу, занимать деньги, уговаривали брата креститься: «А что бы вам, Вооз Давы-дыч... право! махните-ка... а?», и Вооз, не смея их оборвать, отшучивался и возражал. Это отравляет покой и счастье Лазаря, но с тем большей жадностью он «набрасывается на гешефты – сосал, грыз, рвал...»
У этого нового еврея, как будто, нет связи с прежним, старым еврейством. Лазарь всячески старался скрыть следы своего происхождения, по внешнему виду он совершенный европеец. Еврейские идеалы ему чужды. «О восстановлении иудейского царства он не мечтал: слишком он был для этого реалист. Не мог даже вообразить себе, что он там будет делать...» В чисто публицистической своей статье о евреях Салтыков проводил мысль, что между евреем – капиталистом и не евреем нет существенной разницы. Один говорит «дурака сосу», а другой – «дурака шашу».
Есть и некоторое различие в приемах сосания – это, однако, несущественно. Антисемитизм, таким образом, не имеет под собой почвы. Это, однако, не решает вопроса о еврействе. Типичен ли Лазарь Ошмянский для еврейства, и каковы взаимные отношения между Лазарем и еврейским народом? Этого вопроса не было раньше. Этот вопрос не смущал Некрасова, когда он проклинал «всехватающий союз». Но у Салтыкова есть ясное представление о том, что еврейство неоднородно, и где-то рядом с Лазарями и Воозами или, вернее, где-то позади их есть еврейская масса.
«Имеем ли мы, – спрашивает он, – хотя бы приблизительное понятие о той бесчисленной массе евреев – мастеровых и евреев – мелких торговцев, которая кишит в грязи жидовских местечек и неистово плодится, несмотря на печать проклятия и на вечно присущую угрозу голодней смерти? Испуганные, доведшие свои потребности до минимума, эти злосчастные существа молят только забвения и безвестности – и получают в ответ поругание...» («Недоконченные беседы»).
Еврейство в представлении Салтыкова распадается на две неравные части. Подавляющее большинство – это сплошная масса полунищих тружеников и мелких торговцев, – они вызывают только снисходительную жалость или обидное презрение. Они недалеко ушли от того племени, к которому с презрительным равнодушием или жестокой насмешкой относилась русская художественная литература раннего периода.
Из этой копошащейся в грязи массы выделяется активное еврейское меньшинство – хищники-торгаши, богатые подрядчики, откупщики, силой золота открывшие для себя вход в среду, где их встречают с явной и тайной злобой, ненавистью и насмешкой. Эти евреи несимпатичны, но только они и интересны, только на них и останавливается с любопытством взор писателя, и лишь мимоходом, случайно встречается образ еврея-труженика.
Отец Лазаря Ошмянского был честный старый еврей, ремеслом лудильщик... «Он не изменял завету предков, не снимал с головы ермолки, не обрезывал пейсов и по целым вечерам, обливаясь слезами, пел псалмы, возвещавшие и славу Иерусалима, и его падение. Он был один из тех бедных восторженных евреев, которые среди зловония и нечистот уездного городка умеют устроить для себя мучительно-возвышенный мираж, который в одно и то же время и изнуряет и дает силу жить».
Кроме этих бедных восторженных евреев была уже во времена Салтыкова довольно значительная восторженная еврейская интеллигенция, которая жила не гешефтами, а стремлением к просвещению, и устроила для себя возвышенный мираж братского слияния с русским обществом. Салтыков знал это. Он даже рекомендовал своим читателям знакомиться с еврейским миром тружеников и мечтателей, но отсылал их для этого к польской художественной литературе. И это странно: в русской литературе царят Тургенев, Толстой, Достоевский – величайшие художники-реалисты, а Салтыков может опереться только на свидетельство Элизы Ожешко."
Выводы
Вот так видит ситуацию с евреями в царской России Заславский со ссылками на русских классиков.