Классики политической истории охотно прибегают к "психологизации". Невозможно представить себе биографию государственного деятеля без попытки проникнуть в его самые скрытые движущие мотивы, самые тайные расчеты. Их исследования о лидерах и даже вождях народов, сделанные тщательно и с помощью соответствующего аналитического инструментария, оценивались тем выше, чем больше они соответствовали той проблематике, в рамках которой эти великие деятели считались творцами истории. Но возражения методологического порядка возникли сразу, как только с появлением Фрейда биографический жанр превратился в психоаналитический, с упором на подсознательные движущие мотивы людей, на перипетии их жизни, начиная с младенчества, равно как на их неврозы — потенциальную почву формирования политического призвания. Фрейдовскую биографию президента Вильсона /как позднее и биографию Мартина Лютера, написанную Эриксоном/ активно критиковали. Причём лишь на первый взгляд это было критикой за неосновательность (впрочем, бесспорную) материалов, на которые опирались доказательства Фрейда, а на деле, возможно, как и любое предприятие такого рода, это исследование критиковали за то, что оно разоблачало иллюзии, демистифицировало любого — каким бы он ни был — великого человека, вызывая тем самым беспокойство и даже гнев читателей из-за утраты идола.
Биографии выдающихся личностей вызвали более серьезное сомнение с точки зрения их ценности для интерпретации политики. На протяжении длительного времени сталинизм объясняли жестоким характером, властным и завистливым нравом и склонностью к мании величия бывшего семинариста Иосифа Джугашвили; подчеркивали связь между антисемитизмом третьего рейха и страхами его главаря Адольфа Гитлера. Всё это совершенно справедливо вызвало основательную критику. Разве не наивно уклоняться от анализа ситуации, приведшей на высший пост в государстве личность данного типа? Какие социальные силы допустили их восхождения, обеспечили успех? Какой знак равенства мог существовать между их личными психическими тенденциями и надеждами и чаяниями толпы, партийных функционеров или бюрократов? И наконец, каковы были те решающие и сильнейшие социокультурные влияния на каждом этапе их жизни, сформировавшие их такими, какими они стали?
Подобные глубокие сомнения возникают, когда этот психологический анализ, сменив объект, применяется к коллективу: толпе, общественным классам или к национальному темпераменту. Здесь особенно опасны излишнее обобщение, акцент на стереотипы и расхожие предубеждения. Возможно, здесь даже более, чем в любой другой области, выбор образца или метода /это может быть литература, опрос общественного мнения/ обусловливает выводы. А самое главное: разве существуют "коллективные действующие лица" в отрыве от множества неуловимых нитей, которыми связаны члены этих коллективов? Разве можно изучать темперамент французов, абстрагируясь от профессионального и культурного статуса, возраста, происхождения из определенного региона страны, связей со множеством "первичных групп"? Да и существует ли вообще "француз"?
Филипп Бро, 1989.