Раскольников – довольно необычный герой. Впрочем, это логично, ведь про «обычного» человека написать целый великий роман довольно сложно, так как даже если и брать «обычного» человека в качестве главного героя, то с ним должно произойти что-то «необычное», что уже несколько нивелирует заданную «обычность». Но не будем повторять ошибок Роди, которого хлебом не корми – дай поделить людей на разряды по степени обыкновенности; сейчас не совсем об этом.
Я уверена, что если вы хоть раз читали «Преступление и наказание» и хоть что-то оттуда да помните, то при имени Раскольникова вы сразу вспоминаете его пресловутую теорию. Слова «тварь я дрожащая или право имею?» – это уже не просто цитата, это мем. А если вы помните из романа еще что-то, то, наверно, вы согласитесь, что по ходу всего этого действа Раскольников только и занимается тем, что проверяет свою теорийку. Причем ее проверка отнюдь не заканчивается на убийстве, ведь тезис этого «великого теоретика» не только в том, что «право имеющий» человек может рубить всех направо и налево, но и в том, что он не будет испытывать из-за этого никаких мук совести, не будет падать в обморок при встрече с родными, не будет искать себе «вечных Сонечек» для исповедей, не будет, в конце концов, являться с повинной к следователю.
Впрочем, если вспомнить текст, то состояние Родиона после убийства (как, в общем, и до него) описывается так, что создается ощущение, как будто это не он испытывает свою теорию, а кто-то испытывает (или лучше сказать пытает) его самого. И это не случайно; литературоведение не зря подарило Достоевскому титулы «Ивана Грозного от литературы», «великого экспериментатора». Федор Михайлович, не скупясь на драматичные эффекты, подсовывает Родиону всяческие ситуации, подтверждающие или опровергающие его теорию, заставляя Раскольникова метаться из стороны в сторону, от «за» к «против», не находя выхода; он чуть ли не издевается над своим героем. Но это-то в нем и привлекает, правда?
Такой двойной эксперимент над этой несчастной теорией требует рассмотреть ее с разных граней. Но ведь сложно все крайности и нюансы уложить в голову одному человеку. Достоевский, конечно, не против помучить персонажей, но не до такой же степени. Так что в романе появляются двойники нашего прекрасного Роди, отражающие какую-то грань его идеи. Обычно в их ряду называют Лужина и Свидригайлова. Оговорюсь, что в той или иной степени, любой персонаж «Преступления и наказания» имеет отношение к теории Раскольникова, но я бы хотела поставить в ряд родионовских двойников Дуню.
Родион и его беды с башкой
Чтобы была понятна моя логика, для начала мне нужно сказать о самом Раскольникове и выделить, так сказать, критерии сопоставления.
Начнем с очевидного. Что самое важное для сюжета делает в романе Раскольников? Естественно, совершает убийство.
Почему? Долго думать не придется: весь роман Родион будет вам скрупулёзно, в мелочах, с разной степенью самобичевания объяснять вам, что-де в мире есть два типа людей – «твари дрожащие», которые просто живут обычной скучной жизнью, сохраняя традиции, и «право имеющие», которые двигают человеческий прогресс, иногда ценой чужой крови; и что-де Родя хотел проверить, к какому из разрядов сам относится. И всё это так. Но и теория с ее последствиями выросла не на пустом месте. Достоевского часто упрекают в том, что его тяжело читать – мол, так мудрёно пишет и такой беспросветный мрак в произведениях описывает, что аж тошно. А теперь вы представьте, что этот мрак и тлен, который вы видите в тексте – это не художественная фантазия, а ваша жизнь. Это вы от нищеты снимаете комнату, напоминающую собственный гроб; это вы видите, как вашего знакомого переехало каретой; это вы знаете девушку, которая работает проституткой, чтобы прокормить огромную семью; это за вашей сестрой увязывается какой-то развратитель (кажется) и это ваша сестра хочет от отчаяния выйти замуж по расчету, ну и так далее. Невесёлая картинка, это правда.
Достоевский, как я уже говорила, подсовывает Родиону разной степени мерзотности и мрака события (в том числе и те, что я уже назвала), которые укрепляют веру Раскольникова в то, что миром правит абсолютное зло, и с этим надо что-то делать. Впрочем, зло это для Раскольникова видится все равно уж больно абстрактным, что и позволяет ему мысленно (я бы даже сказала теоретически) перенести всё это абстрактное зло в образ старухи-процентщицы.
В сущности, что она сделала Роде? Ведь совершенно ничего. Кроме того, что держала его заклады; но это ведь ее работа. Причем это не мерзкий хитроумный Гобсек из новеллы Бальзака; нет, старуха не пытается хитростью и шантажом вытягивать из своих клиентов деньги и драгоценности. Да и Раскольникову плевать на деньги («Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его»). Но убивает Раскольников именно ее.
В первой части читатель видит все ситуации, которые в конечном счете убеждают Раскольникова решиться на своё «дело». Достоевский как бы показывает логику Родиона, одновременно толкая его к исполнению сюжетной функции.
«Коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть человеческий, то значит, что остальное всё – предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..»
– говорит Раскольников после того, как воочию видел, во какую яму «зло» загнало семейство Мармеладовых;
«Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или... "Или отказаться от жизни совсем!"»
– нервически размышляет наш теоретик о том, что надо что-то делать (иными словами убивать), иначе сестра выйдет замуж за господина Лужина;
«Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие мысли, когда в собственной голове его только что зародились... такие же точно мысли?»
– передает автор мысли Раскольникова после подслушанного им разговора двух молодых людей в распивочной о том, что убить старушку – благое дело... Ну, и так далее.
Однако среди этих убеждений есть два эпизода, которые четко говорят «нет» раскольниковской теории. Первый из них – в самом начале романа, когда Родя только идет на «пробу» будущего «дела»:
«О боже! как это всё отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это вздор, это нелепость! – прибавил он решительно. – И неужели такой ужас мог прийти мне в голову?»
– вот что думает Раскольников по поводу своего плана на убийство сразу после выхода от старухи.
Второй такой эпизод – это знаменитый сон о забитой кляче. Он во второй раз ужасается ходу своих мыслей после сна:
«Боже! – воскликнул он, – да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп...»
Спойлер: да, станешь.
Этот сон важен еще вот в каком смысле: ведь в нем Раскольников – ребенок, наблюдатель, сочувствующий жертве. А в жизни он станет насильником – тем самым Миколкой, который и забил клячу топором.
Убила бы Дуня старуху?
Так... где же во всём этом Дуня? У Дуни нет никакой теории, она вообще не думает о мировом зле и благе, ее заботы ограничиваются семейным кругом, она не притязает на владение мировым порядком, в отличие от ее брата. Что у нее вообще общего с Родей, кроме кровного родства?
А ведь Дуня чуть не совершила убийство. Вспомним эпизод встречи Дуни и Свидригайлова на квартире последнего. Роли в нем меняются довольно резко: из бедной жертвочки, над которой вот-вот совершится насилие, револьвер превращает Дуню в «насильника», ибо теперь Свидригайлов стоит под дулом ее пистолета (впрочем, психологически обе этих роли даются Дуне с большим мучением; но ведь и Роде морально было совсем непросто). Итак, Дуня – почти что без пяти минут убийца. Она совсем чуточку промахнулась, стреляя в Свидригайлова: «пуля чуть-чуть задела по коже черепа». Буквально пара сантиметров – и перед ней лежал бы мертвый человек. И это именно случайный, а не намеренный припугивающий промах, так как Авдотья Романовна пытается выстрелить и второй раз.
И действительно, как ей не стрелять? Посудите сами: этот человек, Свидригайлов, пусть и не обманом затащил ее к себе, но он явно обделал всю ситуацию так, чтобы это было выгодно только ему одному: весть о любимом брате произведет на Дуню явно ужасающее впечатление, что должно подкосить ее здравомыслие; сам Свидригайлов признаётся девушке, что он «принял меры»: их никто не услышит, Свидригайлов физически сильнее ее, да и нажаловаться Дуня не сможет, ибо «ну с какой стати девушка пошла одна к одинокому человеку на квартиру», еще и в поздний час. К тому же, у Дуни явно были причины ненавидеть Свидригайлова и до этой ситуации.
Дуня видела в своей жизни не меньше мрака, чем Родион. И этот мрак продолжает преследовать ее не только в виде бедности, но и в виде Свидригайлова. Если Раскольников сам избирает «сосуд» в виде старухи и сам вливает в этот «сосуд» некое «мировое зло», то для Дуни «зло» воплощено во вполне конкретном человеке – в Свидригайлове. Причем он не только напоминает ей о смутном нелегком прошлом, но и напрямую и вполне конкретно угрожает ей в настоящем – вот сейчас, когда она стоит напротив него в комнате за баррикадой из столика, который очевидно ее не спасет, как не спасет ее вообще никто, кроме ее самой.
Всё подталкивает Дуню к тому, чтобы застрелить «подлеца» Свидригайлова, как всё (ну, практически) подталкивало ее брата к тому, чтобы зарубить старуху-процентщицу. «Клянусь, я опять выстрелю...» – говорит Дуня Свидригайлову, – «Я... убью!..» – и подтверждает свои слова вторым выстрелом.
Однако, как у Родиона, у Дуни есть два условных «предупреждения», говорящих против убийства. Это оба выстрела: первый раз она промахнулась, а во второй раз револьвер дал осечку.
Но что обращать внимание на эти осечки и промахи, когда зло всё еще не уничтожено, всё еще на свободе? Или ты ешь, или тебя едят, – третьего не дано, надо решаться! Так убеждает себя Раскольников; Дуне же нет нужны и убеждать себя в этом, она знает и без того: «Дуня поняла, что он скорее умрет, чем отпустит ее». «В трех шагах и нельзя не убить» – говорит Свидригайлов; ну, а в двух и подавно. «И... и уж, конечно, она убьет его теперь, в двух шагах!..».
И Дуня, разумеется... не убивает. Она отбрасывает револьвер, зная, что, оставив Свидригайлову жизнь, она автоматически подписывает смертный приговор своей чести, приговор самой себе, зная, что Свидригайлов не отступится. Она всё знает и понимает, она видит всю расстановку сил. Но не убивает. Почему?
Потому что Дуня понимает и то, что каждый человек, каким бы он ни являлся – хорошим или плохим, – имеет право на жизнь. Как бы мерзок он ни был, не нам судить о том, нужна ему жизнь или нет. «И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому не жить?» – говорит Сонечка Раскольникову; это демонстрирует и Дуня, и, думаю, будь она свидетельницей того разговора Сони с Родионом – она бы подписалась под сониными словами.
В итоге
Так убила бы Дуня старуху? Нет, не убила бы, даже если бы попала под влияние странной теории или эмоционального аффекта. Ситуация, в которую попадает Дуня, как бы дает читателю правильный, с точки зрения Достоевского, исход той душевной борьбы, в которую впадает Раскольников. И решение Дуни оказывается вознаграждено.
Я бы сказала, что Дуня – ситуативный и практический двойник Раскольникова; она поставлена в идентичные (а может и худшие) условия и до последнего момента повторяет (в свёрнутом, притчевом варианте) судьбу Родиона, но в последний момент всё резко меняется на противоположный знак. В этом и их сходство, и их различие.
И всё-таки... Чем так сильно отличается Раскольников от своей сестры, что она не решается на убийство, а он – решается? Вопрос хороший и закономерный. Но
«тут уж начинается новая история и это могло бы составить тему нового рассказа, – но теперешний рассказ наш окончен»