Володя похож на шамана. Когда я открыл дверь, он сидел в окружении трех гармоней, красных и зеленых цветов, двух дже́мбе (западноафриканский барабан в форме кубка), с гуслями, похожими на древесный щит — возвышался на троне. У Володи худое стоическое лицо, впалые щеки. Очелье (славянская налобная повязка) оттесняло его длинные волосы.
Весь инвентарь шамана пока молчит. Звук тянется откуда-то из межреберной глубины, выпрыгивает из глотки Володи и рассеивается по комнате. Комната — это звук. Люди в комнате — тоже звук. Пространство сужается и вибрирует. Когда шаман пересекает комнату размашистыми шагами, бубенцы на стопах идущего продолжают его рассказ.
Внимание входящих в комнату привлекает двух или трехметровая лампа в виде медузы, свисающая с потолка. Она дает пространству мягкий свет. Лампа бросает свет на стоическое лицо Володи; он похож на отшельника, одиночку, — в его глазах и в его голосе пульсирует океанской глубины тоска, и смирение с бездной и беспомощностью перед ней.
Звук