В своём первом эссе — которое вышло больше месяца назад — я детально проанализировал каждую главу романа «Демиан». Многим оно понравилось, поэтому я решил написать ещё одно и посвятить его другой важной теме — критике произведения.
У меня нет цели деконструировать роман Гессе, разрушить или вывернуть его наизнанку. Я не стремлюсь принизить его творчество и на этом фоне возвысить себя как писателя, — снобизм и высокомерие мне чужды. Цель эссе — понять роман лучше, исследуя его слабые стороны, а также показать Вам и себе, что можно написать книгу, далёкую от идеала, с множеством шероховатостей и ошибок, — и она всё равно будет хорошей.
Одиночество и холод мирового пространства
Важную роль в книге занимает идея одиночества. Эмиль Синклер впервые сталкивается с ним в конце третьей главы, после конфирмации, когда уезжает Демиан:
«Было решено, что после каникул я перейду в другую школу, впервые вдали от дома. Порой мать приближалась ко мне с особой нежностью, заранее прощаясь, стараясь заронить в мое сердце любовь, тоску по дому и память. Демиан уехал. Я был один».
Однако тема одиночества в романе не раскрыта, — она эфемерная, иллюзорная, и сейчас я объясню, почему так получилось.
Как Вы помните, Синклер часто рассказывает, что живёт в одиночестве, но эти фрагменты упоминаются вскользь и занимают мало места в тексте, будто их нет, — из-за этого мы не можем проследить, как одиночество влияет на главного героя. Оно нужно Эмилю, чтобы обрести самого себя, — этой идеей пронизана вся книга. Но проблема в том, что одиночество нельзя соединить с юнгианским символизмом и дорогой к самости в том виде, который придумал Герман Гессе. С одной стороны, почти все персонажи романа — это юнгианские архетипы, — и Синклеру нужно собрать их воедино, а потом принять в себя. С другой стороны, ему надо быть в одиночестве, чтобы рефлексировать, познавать и принимать своё «я», со всеми тёмными и светлыми проявлениями. В пятой главе Писториус пойдёт ещё дальше и скажет:
«Кто действительно не хочет ничего, кроме своей судьбы, тому подобных нет, тот совершенно один, и вокруг него только холодное космическое пространство».
Можно ли так сказать про главного героя? К сожалению, нельзя. Космическое одиночество, по всей видимости, означает тотальное, всеохватывающее одиночество, когда вокруг человека никого нет и, следовательно, когда на человека никто не может повлиять, — из-за этого он вырабатывает хорошие навыки — автономность и ассертивность, умения самостоятельно регулировать своё поведение и мышление. Человек становится свободным от оков общества, от их мнения и порицания, — он прокладывает свою дорогу, свой личный путь, а не ступает ногами по уже проторенной тропинке. В нашем случае автор хочет соблюсти баланс между одиночеством и архетипами. Из-за этого получается, что Эмиль не идёт самостоятельно к своей судьбе: он впитывает взгляды и мнения других персонажей, — Демиана, Кромера, Писториуса, Кнауэра, Евы, — а затем маринует ими своё «я». Если мы взглянем на роман под немного другим углом, — отодвинем в сторону поэтичность слога, пестроту символик и подтекстовые фрагменты, — то получим историю о ведомом человеке, — о человеке, которого формирует общество. Да, бесспорно, книга повествует о становлении индивидуума, — глупо требовать, чтобы Синклер сам начал формировать общество вокруг себя. Но чем он тогда отличается от тех, кого называет «стадом» и «мещанами»? Он, как и они, растворяет свою личность в мировоззрении другого общества. В чём разница? В том, что его общество меньше и лучше? А почему оно лучше других? Тем, что у них есть печать, Абраксас и особое мнение?
Я убеждён, что Герман Гессе заметил это обидное противоречие, из-за чего решил построить структуру жизни Синклера по принципу чехарды: герой немного живёт в одиночестве, потом встречает архетип, затем ещё немного в одиночестве и снова идёт к другому архетипу, — но это способ не решил проблему, а лишь растянул, укрепил её. Есть только одна глава, где Гессе хорошо описал одиночество и его влияние на главного героя, — четвёртая глава. Но даже там Эмиль живёт под влиянием Беатриче, — хоть и не разговаривал с ней, — а также под влиянием Демиана и той истории, которую Синклер хотел утаить от читателя, — истории, когда они вместе отправились в кабак.
В любом случае Синклер — продукт своего окружения и своего общества. Конечно, он вобрал в себя что-то индивидуальное и после финальной главы выберет свою, личную дорогу, — но, как бы мы не старались его оправдать, он так же, как и «стадо», размывал свою личность в обществе. Вопрос в другом: чем его «общество каиновой печати и архетипов» лучше тех, кого он высокомерно называет «стадом» и «мещанами»?
Абраксас, элитаризм и эгоизм
Гессе работал над книгой в сложный период своей жизни: в мире бушевала война, Иоганнес Гессе — его отец — умер весной 1916 года, а в отношениях между писателем и его женой, Марией Бернулли, нарастал семейный кризис. Во время этих событий — с 1916 по 1917 года — Герман Гессе проходил курс лечения у доктора Ланга.
Весь роман пропитан эгоизмом, индивидуализмом и толикой ницшеанства, во многом отражая душевную болезнь и личные взгляды Гессе того периода. Как я предполагаю, они сформировались благодаря родителям, их набожности и специфике религиозного воспитания. В итоге у Германа Гессе всё это вылилось в некий протест, — отсюда такая роль секса и нонконформизма в его произведениях, а также желание выделить себя — и героев — как индивидуалистов, показать всем, что они живут вне мещанской парадигмы, а некоторые из них даже по ту сторону морали и нравственности, греха и добродетели. Наиболее яркий пример — Златоуст из романа «Нарцисс и Златоуст».
Но вернёмся к «Демиану». В письме от 2 февраля 1922 г. Гессе писал про роман следующее:
«Эта книга делает акцент на индивидуализации, на становлении личности, без которого нет высшей жизни. И при этом процессе, где нужна лишь верность себе самому, существует, собственно, только один большой враг – условность, косность, мещанство. Лучше биться со всякими бесами „демонами, чем принять лживого бога условности“.
И даже здесь у нас есть разделение людей на группы. Индивидуум, согласно Гессе того времени, обладает высшей жизнью. Остальные, скорее всего, обладают «низшей» жизнью или каким-то подобием жизни, — они же «стадо», «филистеры» и «мещане». В «Демиане», когда Синклер рассказывает о печати, мы можем прочитать:
«Нас, отмеченных печатью, мир мог по праву считать странными, даже сумасшедшими и опасными. Мы были пробудившимися или пробуждающимися, и наши стремления сводились ко все более совершенному бодрствованию, тогда как стремления других, их поиски счастья сводились к тому, чтобы потеснее связать свои мнения, свои идеалы и обязанности, свою жизнь и свое счастье со счастьем стада. Там тоже были стремления, там тоже были сила и величие. Но в то время как мы, отмеченные печатью, представляли, по нашему мнению, волю природы к новому, к единичному и будущему, другие жили с волей к неизменности. Для них человечество (которое они любили, как и мы) было чем-то готовым, что надо сохранять и защищать. Для нас человечество было далеким будущим, на пути к которому мы все находимся, облик которого никому не известен, законы которого нигде не записаны».
Я предлагаю моим дорогим читателям разобрать этот фрагмент поподробнее.
У нас есть пробудившиеся — индивидуумы, — они идут своей дорогой и ратуют за прогресс, за будущее, напоминая Заратустру и его учение о сверхчеловеке. Синклер говорит, что они любят человечество. Речь идёт о любви другого полёта, ницшеанского, как говорил Заратустра: о любви к переходу и гибели, ибо каждый человек — канат между животным и сверхчеловеком.
«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью.
Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращённый назад, опасны страх и остановка.
В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.
Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту».
Между тем, Синклер упоминает «других», чьи «поиски счастья сводились к тому, чтобы потеснее связать свои мнения, свои идеалы и обязанности, свою жизнь и свое счастье со счастьем стада». Иными словами — это те, кто размывает свою личность в обществе. Он не называет их людьми, а просто говорит: «другие». Это важный момент, ибо в его парадигме они даже не люди, — они стадо, массы, толпа. Стадо без индивидуальности, стадо без своего мнения, стадо без высшей жизни.
Помните, как говорил Заратустра про ревность? «Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя», — очень похоже на Синклера, ибо он словами о печати ужалил сам себя: если «другие» размывали свою личность в идеалах «стада», то он размывал свою личность в идеалах всех персонажей книги, многие из которых считали себя лучше других просто потому, что они любили иное, вели себя по-иному.
Чем Демиан и госпожа Ева лучше остальных? Демиан, к примеру, ничего не создал, ничего не добился, — он был лишь готов к тому, чтобы разрушить всё, что создали и поддерживали «другие». Разве это делает его особенным? У него даже нет своего мнения: многие из его речей содержат ницшеанские реминисценции, взгляды о печати Каина — парафраз взглядов Тертуллиана и мнения каинитов, их божество Абраксас — это позаимствованный бог у василидиан. Как Вы помните, Эмиль расстался с Писториусом из-за пережитков прошлого; однако навязанные взгляды Демиана — которые он принимает и чтит — не менее антикварные чем у священника.
Весь роман говорит нам об индивидуальности, о личном, о своей дороге, — но у Эмиля нет индивидуальности, она размыта во взглядах и мнениях персонажей книги. Одиночество могло решить эту проблему — но его в книге нет. Если Заратустра сидел в своей пещере — подобии космического одиночества, — а потом выходил к людям и проповедовал, оставаясь при этом собой, то Синклер выходит из своего маленького одиночества, чтобы впитывать взгляды персонажей/архетипов, постоянно изменяясь, — таковы цепи, которые Герман Гессе сам создал для главного героя.
Мир подтекста замещает мир действительности
Если на подтекстовом уровне «Демиан» выглядит очень интересно и красиво, то на обычном уровне смыслы теряются: мир подтекст замещает мир действительности.
О чём я говорю? К примеру, возьмём любовную линию — если так можно сказать — между Синклером и мамой Демиана. Эмиль сильно любит госпожу Еву, — и она отвечает ему взаимностью. Они даже чувствуют сексуальное влечение к друг другу.
«Были у меня и сны, где мое соединение с ней совершалось новыми, аллегорическими способами. Она была морем, в которое я втекал. Она была звездой, и я сам, в виде звезды, двигался к ней, и мы чувствовали, как нас тянет друг к другу, встречались, оставались вместе и в вечном блаженстве кружили друг возле друга близкими, звонкими кругами.
Этот сон я и рассказал ей, в первый раз явившись к ней снова.
– Прекрасный сон, – сказала она тихо. – Сделайте так, чтобы он исполнился».
На подтекстовом уровне всё выглядит очень красиво и поэтично: Синклера тянет к своей аниме, она помогает ему обрести самого себя (самость). У него есть каинова печать, а она — праматерь Ева, — женщина, родившая Каина. Он человек, она — Мать-Земля.
Но так только на подтекстовом уровне. В действительности это выглядит совершенно иначе: Демиан приглашает в гости своего друга и тот флиртует с его мамой. Госпожа Ева, в свою очередь, не против, и побуждает Синклера идти дальше, — хотя между ними есть огромная разница в возрасте.
Проблема здесь не в морали. Конечно, такая любовь встречается в жизни; но это не самый распространённый случай. Проблема в том, что автору нужно объяснить читателю, почему герои любят друг друга и почему их тянет друг к другу. Однако все попытки объяснить их любовь уводят читателя от мира действительности в мир подтекста. Я отлично помню, как впервые прочитал «Демиана», и как меня шокировала любовь между Синклером и госпожой Евой, ибо я ещё не исследовал Юнга и не исследовал Библию, — как итог, символическая часть книги прошла мимо меня, оставив голый факт необоснованной и нераскрытой любви между зрелой женщиной и молодым человеком. Ведь ещё тяжелее объяснить, почему госпожа Ева полюбила Синклера.
В книге не хватает качеств и черт, которые бы притягивали Эмиля и госпожу Еву. Эмиль мог бы сказать, что ему нравится улыбка госпожи Евы, взгляд, какие-то черты её характера, её доброта, её мудрость, её интеллект, смех, ямки на щеках, — ну хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь деталь! Вместо этого Синклер говорит иное, снова перетягивая любовь к подтекстовому миру:
«Моя любовь к госпоже Еве казалась мне единственным содержанием моей жизни. Но каждый день эта любовь выглядела иначе. Иногда я уверенно чувствовал, что тянет меня не к ней лично, а что она – лишь символ моего естества и хочет только глубже ввести меня в мою суть».
Это главная проблема книги. Герман Гессе многие вещи и многие ситуации объясняет через мир подтекстов, не обращая внимания на мир действительности. В итоге читатель, который понимает подтекст, получает цельную, проработанную книгу, где автор описал поведение героев, их чувства и мотивацию, — в отличие от другого, неискушённого читателя, которого оставляют без объяснений. И я надеюсь, что это не попытка разделить читателей на касты, на «высших» и «низших», не интеллектуальная сегрегация, а просто писательская ошибка, брешь в содержании романа, ибо великие книги на то и великие, что могут совместить эти два мира, — мир подтекста и мир действительности.
«Демиан» — роман антивоспитания
Сам по себе Эмиль, к моему сожалению — поверхностный персонаж. Он блуждает от одного архетипа к другому, рисует портреты, чтобы лучше познать себя, рефлексирует, чтобы обрести свою судьбу, — но в чём заключена его судьба? Куда он идёт и зачем? Никто не знает, в том числе и он сам: его обуревает обычный, безыдейный нонконформизм. Можно сказать, что его цель — пробудиться, — и это главная ошибка всего романа. Гессе исправил её в книге «Нарцисс и Златоуст», — идейном наследнике романа «Демиан». Как Вы помните, в первых главах книги Нарцисс наставляет Златоуста. Позже он падает в обморок, пробуждается и идёт к своей цели — найти маму. Таким образом, пробуждение — это средство, которое поможет реализовать высшую цель. В «Демиане» немного иначе: средство — это люди/архетипы вокруг, цель — пробудиться. Что будет после? Новая цель? Экзистенциальный тупик, кризис, пустота?
Эмиль критикует Писториуса и его антикварный мир:
«Такое предчувствие угнетало меня уже некоторое время, но отчетливым чувством оно стало однажды в воскресенье в его старинном кабинете ученого. Мы лежали на полу перед огнем, и он говорил о таинствах и религиях, которые изучал, о которых думал, возможное будущее которых его занимало. А мне все это казалось больше любопытным и занятным, чем жизненно важным, мне слышалась тут ученость, слышалось усталое копание в развалинах прежних миров. И вдруг меня охватило отвращение ко всей этой манере, к этому культу мифологий, к этой игре, к этой мозаике из вероучений, известных нам по преданиям.
– Писториус, – сказал я вдруг с какой-то испугавшей меня самого неожиданно вырвавшейся злостью, – рассказали бы вы мне лучше опять какой-нибудь сон, подлинный сон, который приснился вам ночью. То, что вы сейчас говорите, это… это чертовски антикварно!»
Но, как Вы помните, Эмиль сам живёт в антикварном мире: гностические секты, Каин и Авель, спиритизм, Абраксас, Гестас и Дисмас, Иаков, — в этом нет ничего нового. Синклер рассказывает о светлом и тёмном мире, — взгляд из древнегерманской космогонии, контраст Нифльхейма и Муспельхейма (Т.В. Топорова написала хорошую статью по этой теме), или, если мы выдвинем религию, контраст Рая и Ада. Синклер лицемерно нападает на Писториуса, но, фактически, вновь жалит сам себя. Удивительно, что священник предвидел это. В шестой главе он скажет: «Когда мы ненавидим кого-то, мы ненавидим в его образе то, что сидит в нас самих. То, чего нет в нас самих, нас не трогает».
Эмиль критикует Кнауэра, его образ жизни и говорит: «…я живу в своих мечтах, ты это почувствовал. Другие люди тоже живут в мечтах, но не в собственных, вот в чем разница». Но мечты Синклера навязаны персонажами-архетипами.
Это можно легко объяснить пустым, безыдейным нонконформизмом, протестом ради протеста. У Эмиля есть мечта — обрести свою судьбу, найти самого себя, но никто не знает, что из себя представляет его судьба, куда он идёт. Автор пишет: «Эта книга делает акцент на индивидуализации, на становлении личности, без которого нет высшей жизни», — однако за весь роман Эмиль почти не изменяется, а та маленькая толика его душевных метаморфоз, — которые всё же есть, — Гессе заключил в мир подтекстов.
В будущих произведениях мы увидим героев с идеей: Сиддхартху, Златоуста, Нарцисса, Кнехта, — мы будем читать и понимать, куда они идут, что лежит в конце их пути. Синклер же богат переживаниями и чувствами, но — что парадоксально! — пуст содержанием. Он хочет чувствовать себя особенным, как большинство подростков, но ничего не делает, только идёт к эфемерным далям и преисполняется в эгоизме, лицемерии и спеси. Как персонажа его губит безыдейность. Вспомните Достоевского и его Аркадия Долгорукого, главного героя романа «Подросток», — какой колорит придавала ему идея, насколько живым он из-за неё казался! С Эмилем всё иначе.
Какой итог? Роман даёт советы, как прийти к самому себе. На мой взгляд, эти советы — пагубные. С литературоведческой точки зрения, «Демиан» — это роман воспитания. Но я думаю, что с этической точки зрения, «Демиан» — роман антивоспитания, — книга о том, как стать высокомерным и эгоистичным человеком.
Жизнь главного героя напоминает подростковое желание выделяться, когда молодые люди считают себя «не такими, как все» просто потому, что носят какую-то модную одежду, красят волосы, слушают музыку и многое другое. Они ещё не знают, что каждый человек — это микрокосмос, что каждый уникален по-своему, — и если и есть люди, которые «не такие, как все», — то это те, кто отдаёт себя в жертву, чтобы сделать мир и жизнь окружающих лучше.
Но даже учитывая всё вышесказанное, я считаю, что «Демиан» — хороший роман. Прошло больше ста лет, а его идеи, его шарм и магия продолжают очаровывать умы современных читателей.