«Дьявол» — особенная и очень необычная повесть Льва Николаевича Толстого. Особенная она потому, что во многом личная и показывает нам автора с иной, незнакомой для нас стороны, ибо чувства и влечения главного героя — помещика Евгения Иртенева — это чувства и влечения самого Льва Николаевича к крестьянке Аксинье Базыкиной, а в зрелости — к кухарке Домне. Даже история того, как Толстой создавал, хранил и прятал повесть уже вызывает до боли сильный интерес: изначально Лев Николаевич передал её своему другу, Владимиру Григорьевичу Черткову, а тот, в свою очередь, держал её не у себя, а в Петербурге, у своей матери. Немного позже — после того, как повесть переписали — Толстой получил копию и спрятал её от своей жены, Софьи Андреевны, под обшивкой старого кресла. Но всё тайное рано или поздно становится явным и весной 1909 года Софья Андреевна нашла злосчастную рукопись, что привело к тяжёлой ссоре между сужеными.
Сюжет повести основан на реальных событиях, когда в Туле судебный следователь Николай Николаевич Фридерикс сходился с замужней крестьянкой — Степанидой Муницыной. Позже он женился на другой девушке из интеллигентной семьи, — и всё бы ничего, но через три месяца, подогреваемый ревностью своей жены, Фридерикс застрелил Степаниду из револьвера. Его судили, признали невменяемым, а ещё позже — нашли мёртвым на железнодорожных путях. Принято считать, что он покончил жизнь самоубийством, — хотя есть и другая версия, согласно которой Фридерикс просто не заметил поезд, ведь он был слаб зрением.
Первый вариант повести Лев Николаевич Толстой написал за десять дней в 1889 году, между тем, как работал над другими произведениями, а потом неоднократно дополнял и изменял её. Так, например, появился второй вариант концовки. Лев Толстой писал об этом так:
«Думал за это время о повести Фридрихса. Перед самоубийством раздвоение: хочу я или не хочу? Не хочу, вижу весь ужас, и вдруг она в красной паневе, и всё забыто. Кто хочет, кто не хочет? Где я? Страдание в раздвоении, и от этого отчаяние и самоубийство».
Софья Андреевна знала про увлечения своего мужа и страшно ревновала. Они поженились с Толстым в сентябре 1862 года, а уже 16 декабря в своём дневнике Софья Андреевна писала про Аксинью так:
Мне кажется, я когда-нибудь себя хвачу от ревности. «Влюблен как никогда!» И просто баба, толстая, белая, ужасно. Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар — легко. Пока нет ребенка. И она тут, в нескольких шагах. Я просто как сумасшедшая. Еду кататься. Могу ее сейчас же увидать. Так вот как он любил ее. Хоть бы сжечь журнал его и все его прошедшее.
Немного ниже она прибавляет:
«Читала начала его сочинений, и везде, где любовь, где женщины, мне гадко, тяжело, я бы все, все сожгла. Пусть нигде не напомнится мне его прошедшее. И не жаль бы мне было его трудов, потому что от ревности я делаюсь страшная эгоистка.
Если б я могла и его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то бы сделала с удовольствием».
Она ссылается на запись из дневника Льва Толстого от 13 мая 1858 года:
«Чудный троицын день. Вянущая черемуха в корявых рабочих руках; захлебывающийся голос Василия Давыдкина. Видел мельком Аксинью. Очень хороша. Все эти дни ждал тщетно. Нынче в большом старом лесу, сноха, я дурак. Скотина. Красный загар шеи. Был у Гимбута. Я влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь. Завтра все силы».
Очевидно, что «Дьявол» — повесть личная и её нельзя воспринимать как вымысел. Это даже подтверждает фамилия Евгения Иртенева, уж очень она напоминают фамилию Николеньки Иртеньева из автобиографичной трилогии «Детство. Отрочество. Юность».
Так или иначе, я не хочу в своём эссе дотошно исследовать письма Льва Николаевича и его окружения, чтобы проследить, насколько повесть была личной, — такую работу проделали многие, а мне не по душе переписывать их труд. Меня больше интересуют концовки и их смыслы. Главный вопрос, который я хочу решить в эссе, звучит так: «Что в повести есть дьявол?»
В конце повести Евгений Иртенев видит три способа, чтобы выйти из своего положения: убить жену, убить Степаниду или убить самого себя. Лев Николаевич Толстой воплотил только два из них: в одной концовке главный герой кончает жизнь самоубийством, в другой — убивает Степаниду и спивается.
Первая явно акцентирует внимание на том, что дьявол — это Степанида, женщина-искусительница. Она воплощает собой силу, с которой главный герой не может совладать.
«Ведь она черт. Прямо черт. Ведь она против воли моей завладела мною».
Перед тем, как спустить курок, Евгений вспоминает все свои страдания, связанные со Степанидой.
«Он приставил к виску, замялся было, но как только вспомнил Степаниду, решение не видеть, борьбу, соблазн, падение, опять борьбу, так вздрогнул от ужаса. «Нет, лучше это». И нажал гашетку».
В такой концовке Евгений Иртенев предстаёт перед нами в образе человека, павшего в руки женщины-дьявола. Он всячески старается бороться с ней, но её власть сильнее. Его греховные мысли, грязные поступки, отношение к жене, — они приходят к нему как бы извне, приходят со стороны Степаниды, а не берут начало из него самого. И — что самое ключевое! — он не отвергает Бога из своей картины мира, хоть и совершает ужасный грех.
Во второй концовке всё наоборот — в ней Евгений Иртенев и есть дьявол. Он молит Бога помочь ему, затем выходит из дома и идёт к Степаниде, думая:
«Да неужели я не могу овладеть собой? – говорил он себе. – Неужели я погиб? Господи! Да нет никакого бога. Есть дьявол. И это она. Он овладел мной. А я не хочу, не хочу. Дьявол, да, дьявол».
Это очень важный момент, ибо сперва он просит Бога помочь ему, а затем отрицает его. Евгений достаёт револьвер и три раза стреляет в спину Степаниды, что подчёркивает его жестокость и коварство. Вокруг кричат бабы: «Батюшки! родимые! что ж это?» Евгений отвечает: «Нет, я не нечаянно. Я нарочно убил ее, – закричал Евгений. – Посылайте за становым».
Но есть ещё иной взгляд. Возможно, что дьявол — это не Евгений Иртенев и не Степанида. Возможно, что дьявол — это некий дух внутри текста, его аура, энергия и устремления. Сам дьявол — у меня часто возникали такие мысли, когда я читал повесть — живёт в тени произведения, между букв и предложений. И он, подобно злой сущности, закладывает героям внутрь горсти зла, закладывает их одержимые влечения и нестерпимую до боли похоть. В таком контексте Евгений Иртенев и Степанида — это жертвы дьявольского порабощения. Они грешники, но всё же люди, которые — как и многие — пали перед натиском дьявола.
Из такой трактовки может выйти ещё кое-что интересное. Как Вы помните, Лев Николаевич Толстой написал повесть в 1889 году, — через несколько лет многие страны и государства перейдут к парадигме модерна. Учёные, живописцы, музыканты и писатели начнут искать некую новую первопричину, некий новый исток всего происходящего, — отсюда выйдет резерфордовская планетарная модель атома, теория относительности Эйнштейна, додекафоническая музыка Веберна, психоанализ Зигмунда Фрейда и так далее.
Для того, чтобы лучше понять гениальность повести Льва Толстого, нам нужно обратиться к психоанализу, а именно к теории о том, как в жизни человека переплетается Эрос — влечение к жизни — и Танатос — влечение к смерти. Чтобы не напрягать читателя излишними терминами, формулировками, спорами и критикой психоаналитиков ушедшего, да и сегодняшнего времени, я предлагаю воспринимать эту идею так, как предлагал Жан Бодрийяр, — то есть смотреть на неё как на своеобразную метафору или даже миф, иначе мы завязнем в глубокой трясине споров, препирательств и предрассудков. Заодно это поможет избежать диспутов о личности Фрейда, — сейчас к нему, конечно же, стоит относиться критически, — однако любому человеку, который хочет лучше понимать литературу XX века, всё же придётся изучать его тексты.
Мы с вами будем акцентировать внимание на Танатосе, ибо повесть Толстого больше о влечении к смерти, нежели о влечении к жизни.
Теорию влечения к смерти выдвинула Сабина Шпильрейн, — хотя самого понятия «влечение к смерти» в её работе на тот момент не было, — в своей докторской диссертации «Деструкция как причина становления». Она поставила вопрос о влечении к смерти и соединила его с мазохизмом и сексуальным влечением.
«По моему опыту работы с девушками я могу сказать, что когда у них впервые появляется возможность реализовать сексуальные желания вместо вытесненных чувств на передний план гораздо чаще выходит чувство страха, причём это совершенно определённая форма страха: чувствуется враг в самой себе, свой собственный любовный жар, который с железной неумолимостью принуждает человека к тому, чего он делать не хочет. Человек чувствует свой конец, тленность, от которых тщетно пытаться сбежать в неизвестные дали».
В третьей части своей работы Сабина Шпильрейн разбирает вопрос через «жизнь и смерть в мифологии», иногда ссылаясь на Библию.
Хорошо известны два дерева (Познания и Жизни), которые по Библии росли в раю. В других культах, конечно, имеется только одно древо жизни. На долю древа жизни выпадает двойная роль: мёртвому или тяжелобольному это древо или плод с него даёт жизнь, а для здорового и сильного человека это древо смертельно опасно. Если человек вкушает от запретного плода, то есть, если человек отдаётся половому акту, тогда человек обречён на гибель, из которой потом он воскреснет к новой жизни. Адам и Ева, павшие жертвой греха, будут избавлены от смерти, если сын Божий Христос примет за них смерть на себя. Христос принимает грехи человечества на себя, и страдает так, как должно бы было страдать человечество, приходя к новой жизни, шанс на которую есть и у смертных людей. Как для людей, так и для Христа древо жизни становится источником смерти».
В будущем концепт влечения к смерти завладеет умами многих писателей. Наиболее яркий пример — Томас Манн с его «Смертью в Венеции» и «Волшебной горой», которые полностью пронизаны этой проблемой. При этом ему удавалось одновременно комбинировать взгляд Сабины Шпильрейн — личный, связанный с героями книг — и Зигмунда Фрейда — общий, связанный с миром.
Я приведу ещё одну выдержку из учебного пособия Валерия Моисеевича Лейбина. Этого будет достаточно, чтобы понять повесть Льва Николаевича Толстого:
«В понимании Фрейда, процесс развития культуры стоит на службе у сил Эроса, благодаря либидозной связи которого происходит объединение людей между собой в семьи, племена, народы, нации, человечество. Но, как показывает практика психоанализа и история человечества, этой программе культуры противостоит природный инстинкт агрессивности. Он проявляется, в частности, в той враждебности, которая чаще всего наблюдается среди людей по отношению друг к другу. Агрессивное влечение оказывается главным представителем инстинкта смерти, разделяющего вместе с Эросом власть над существующим миром. С учетом всего этого проясняется и смысл культурного развития.
В целях выживания человеческого рода культура стремится всеми силами сдержать и обезвредить противостоящую ей агрессивность. О том, что при этом происходит, можно судить по аналогии с историей развития индивида, когда он пытается нейтрализовать или обезвредить свое стремление к агрессии. Апеллируя вновь к индивиду, Фрейд обращает внимание на ту загадочность, которая имеет место в этом случае. Речь идет о том, что агрессия интроецируется, то есть переносится извне внутрь индивида, фактически возвращается туда, где она возникла. Перенесенная таким образом внутрь агрессия направляется против собственного Я индивида. Там она перехватывается той инстанцией, являющейся частью Я, которая в психоанализе обозначается как Сверх-Я и олицетворяет собой совесть. Таким образом, та же самая готовность к агрессии, которая использовалась Я против окружающих его людей, теперь используется Сверх-Я непосредственно по отношению к самому Я. У человека возникает сознание вины, обусловленное напряженностью между Сверх-Я и Я, и проявляющееся как потребность в наказании. Тем самым культура преодолевает опасные для окружающих людей агрессивные устремления индивида».
Думаю, пытливый читатель уже понял, как это связано с повестью Толстого. В ней мы можем найти противостояние Эроса и Танатоса. Автор показывает Евгения Иртенева идеальным человеком: у него есть имение, средства, связи, жена, ребёнок, духовные и физические силы, способности, его многие любят; однако с этим сосуществует один роковой недостаток: сексуальная одержимость, — она же его и погубит. Очевидно, что здесь больше подходит взгляд Сабины Шпильрейн, ибо она не отделяла сексуальное влечение от влечения к смерти.
В добавление к этому бытует мнение, что Танатоса, в свою очередь, следует разграничивать на мортидо — как стремление к самоубийству — и на деструдо — как агрессия, направленная на окружающих. В одной концовке «Дьявола» у нас есть мортидо, в другой — деструдо, поэтому нет необходимости — если мы принимаем изложенный взгляд — отделять их от Танатоса.
В общем, это всё очень запутанно, у каждого автора своё взгляд на идею влечения к смерти, на её концептуализацию, первопричины и формы проявления, — именно поэтому я предлагаю смотреть на это в контексте некой метафоры или мифа, а не выискивать истину во всём многообразии мнений, тем более, что это нас только сильнее запутает и отдалит от «Дьявола».
Важно, что русские писатели и особенно Лев Николаевич Толстой предвосхитили и описали эту идею ещё до того, как её обозначили в психоанализе. Фактически началось всё с «Дьявола», но его опубликовали под редакцией Черткова только после смерти автора. Однако в то же время Толстой публикует «Крейцорову сонату», «Отца Сергия» и «Воскресение», где мы можем найти явное противостояние Эроса и Танатоса. Особенно ярко на этом фоне выделена «Крейцерова соната», — в ней главный герой, Василий Позднышев, убивает жену из ревности, а потом разглагольствует о том, как человеку вредит половое влечение…
Есть ещё русские писатели, которые предвосхитили идею психоанализа: у Александра Куприна в «Поединке» и у Арцыбашева в романе «Санин» мы можем найти явно нечто похожее.
Так что же такое «Дьявол» в одноимённой повести Льва Николаевича? Как мы выяснили, в одной концовке его фатум падает на плечи Евгения Иртенева, в другой — на Степаниду. Толстой назвал этот ход «страданием в раздвоении». Но вместе с этим он осознанно — или неосознанно — создал третий путь, где предвосхитил концепт, над которым позже будут рассуждать Сабина Шпильрейн, Зигмунд Фрейд, Вильгельм Штекель, Карл Юнг и многие другие.
Конечно, Лев Толстой мыслил иными категориями, — через божественное и дьявольское, через добродетель и грех. Вместо Эроса и Танатоса он брал другие образы, примерно те же, что брал Митя у Достоевского в романе «Братья Карамазовы»: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Это подтверждает эпиграф в начале произведения, — Лев Толстой цитирует Святое Благовествование от Матфея:
«А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.
Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.
И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».
С одной стороны, можно поздравить Льва Николаевича, испытать чувство гордости за него, а с иной стороны ужаснуться и посочувствовать, ибо очевидно, что повесть описывает его увлечения, чувства, мысли, переживания и грехи. Это чрезвычайно редкий случай, когда мы можем увидеть в великом писателе простого человека, со своими горестями и страшными проблемами.
Его жене пришлось не легче, в какой-то степени даже тяжелее. Когда Софья Андреевна нашла спрятанную повесть в 1909 году, Лев Толстой записал в своём дневнике:
«Довольно много писал о любви. Не дурно, подвигается. За завтраком Соня была ужасна. Оказывается, она читала «Дьявол», и в ней поднялись старые дрожжи, и мне было очень тяжело. Ушел в сад. Начал писать письмо ей то, что отдать после смерти, но не дописал, бросил, главное, от того, что спросил себя: зачем? сознал, что не перед Богом для любви. Потом в 4 часа она всё высказала, и я, слава Богу, смягчил ее, и сам расплакался, и обоим стало хорошо».
Страшно представить, что в душе ощущала его жена, особенно, когда читала мысли Евгения Иртенева:
«Да, вот и для здоровья сошелся с чистой, здоровой женщиной! Нет, видно, нельзя так играть с ней. Я думал, что я ее взял, а она взяла меня, взяла и не пустила. Ведь я думал, что я свободен, а я не был свободен. Я обманывал себя, когда женился. Все было вздор, обман. С тех пор как я сошелся с ней, я испытал новое чувство, настоящее чувство мужа. Да, мне надо было жить с ней.
Да, две жизни возможны для меня, одна та, которую я начал с Лизой: служба, хозяйство, ребенок, уважение людей. Если эта жизнь, то надо, чтоб ее, Степаниды, не было. Надо услать ее, как я говорил, или уничтожить ее, чтоб ее не было. А другая жизнь – это тут же. Отнять ее у мужа, дать ему денег, забыть про стыд и позор и жить с ней. Но тогда надо, чтоб Лизы не было и Мими (ребенка). Нет, что же, ребенок не мешает, но чтоб Лизы не было, чтоб она уехала. Чтоб она узнала, прокляла и уехала. Узнала, что я променял ее на бабу, что я обманщик, подлец. Нет, это слишком ужасно! Этого нельзя. Да, но может и так быть, – продолжал он думать, – может так быть. Лиза заболеет да умрет. Умрет, и тогда все будет прекрасно».
Так кто же здесь дьявол? Мне доводилось видеть, как читатели, склонные к женоненавистничеству, выставляли дьяволом Степаниду, а бывало, что наоборот — те, кто ненавидит мужчин, выставляли дьяволом Евгения Иртенева.
Я склонен видеть в повести два варианта: либо дьявол — это дух романа между строк, который искушает людей, либо дьявол — это Евгений Иртенев, но с привкусом горькой, авторской иронии. Почему? Как Вы помните, в двух концовках Евгения Иртенева признают душевнобольным: таков его фатум по задумке автора — прослыть сумасшедшим. И в этих же двух концовках, в последних абзацах Толстой неизменно пишет:
«И действительно, если Евгений Иртенев был душевнобольной, то все люди такие же душевнобольные, самые же душевнобольные – это несомненно те, которые в других людях видят признаки сумасшествия, которых в себе не видят».