Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Это что же такое происходит? Как сие прикажете трактовать? Еще, кажется, недавно мы провожали лето красное, наблюдали, как наливаются ярко-красным рябиновые гроздья и провожали грустными взглядами прощальный полёт последнего кленового листа... Ведь вот-вот, только что, да буквально вчера подёрнуло первым ледком "гладь старинного пруда"... Как там у нашего давешнего юбиляра Николая Алексеевича? " Лед неокрепший на речке студеной словно как тающий сахар лежит..." А нынче - глядь, а уж целое 17 декабря. Вынужден, господа мои, признаться, что это - возмутительно, и склонен полагать, что столь стремительный аллюр времени - дело рук и разума некоторых особо коварных и могущественнейших иноагентов, поставивших своею задачей смутить наш общественный разум временнОй круговертью и, воспользовавшись нашей растерянностью, осуществлять безнаказанно злокозненные планы, дабы плыть далее своими каналами тёмными, диавольскими... Других объяснений происходящему не вижу, да-с...
А пока соответствующие органы разбираются с моим официальным заявлением по сему поводу, приглашаю всех в путешествие на два столетия назад с тем, чтобы проверить - не было ли чего подобного уже и тогда? Спойлер: статья вышла немаленька, но, кажется, очень добрая и атмосферная. Надеюсь, всем придётся по вкусу!
А начнём мы наш voyage с выдержек из очень интересного и стилистически, и как образчик великолепного русского языка первой четверти столетия письма Константина Николаевича Батюшкова любимой тётушке Е.Ф.Муравьёвой от 17 декабря 1815 года. А после - немного поговорим о его подоплёке...
"Три мѣсяца я не имѣю извѣстія отъ васъ, милая тетушка, но послѣднее письмо ваше меня утѣшило... Благодарю васъ за обѣщаніе прислать деньги; я получилъ оброкъ изъ деревни и пока не прожилъ его здѣсь по пустому. Спѣшу въ Москву, гдѣ проживу нѣсколько недѣль, и оттуда въ деревню. Въ Петербургъ я не поѣду по многимъ причинамъ; главная вамъ извѣстна, но вѣрьте, что не ѣду для себя, а не для другихъ. Я даже поводу не подалъ негодовать на меня: это вы знаете совершенно, и совѣсть моя спокойна... Горестно я провелъ этотъ годъ, но вынесъ бремя и скуки, и болѣзни, и всего, что вамъ извѣстно. Богъ даетъ и нетерпѣливому терпѣніе: вотъ вся моя надежда!.. Я подалъ прошенiе въ отставку и если служить не буду, то чинъ для меня то же, что для васъ большой праздникъ. Не могу даже прiучиться желать чиновъ; это пусть останется между нами. Я честолюбивъ и суетенъ, но не понимаю.... къ несчастію моему или къ счастію...
Отъ Олениныхъ я не получилъ отвѣту на нѣсколько писемъ и писать къ нимъ болѣе не буду... Впрочемъ, я люблю ихъ не для протекціи, и это молчаніе болѣе оскорбительно моему сердцу, нежели выгодамъ. Служилъ и буду служить, какъ умѣю; выслуживаться не стану по примѣру прочихъ, но отъ службы меня вовсе отучили. Не спрашивайте меня, что буду дѣлать въ Москвѣ или деревнѣ. Самъ не знаю что, но знаю, что дѣлаю мой долгъ, и это меня немного утѣшаетъ. Впрочемъ, поручаю себя Богу и вамъ..."
Что же так тревожит блестяще образованного, одарённого многими талантами, прошедшего войну с Наполеоном бесстрашного офицера? Отчего такой душевный надлом чувствуется в каждой строке его письма?
Дело тут в нескольких трагических событиях, произошедших с поэтом в предшествующие годы. Познакомившись в 1812 году в доме упоминающихся в его послании Олениных с их воспитанницей Анной Фурман, он искренне и горячо полюбил её, но, увы, - даже при согласии опекунов и, кажется, самой Анны, Батюшков каким-то образом усомнился в её искренности, увидя в благоприятно складывающихся для него обстоятельствах лишь покорность, но никак не любовь... У людей ранимых и особого, нервического склада, такое бывает. Казалось бы - вот оно, счастие, черпай полной ложкой, но - нет... В дальнейшем Анна Фурман вышла замуж за коммерсанта Оома, тот разорился и умер, оставив её одну с четырьмя детьми, влиятельные Оленины исхлопотали для неё должность надзирательницы главной надзирательницы воспитательного дома (позднее - Сиротский институт)...
Вот ведь ерунда какая вышла! Батюшков тяжко переживал им самим же выдуманный разрыв. Ещё одной трагедией в его жизни стала смерть в битве под Лейпцигом друга - полковника лейб-гвардии Егерского полка Александра Петина (награждённого Императором орденом Святого Георгия IV степени посмертно - едва ли не один из первых прецедентов в России XIX века). Тяжёлое нервное расстройство, развившееся у Батюшкова в результате полученных потрясений, сказалось в дальнейшем на всей его жизни. Чёрная меланхолия, душевная пустота, покушения на самоубийство, различные фобии... - всё это отныне его постоянные спутники. Лечение (в том числе и заграницей) и самое деятельное участие друзей, в числе которых были Жуковский, Вяземский, Тургенев и Пушкин, не помогли - разум его помутился окончательно. Скончался поэт в Вологде, где жил под опекою племянника, в 1855 году.
Тебе ль оплакивать утрату юных дней?
Ты в красоте не изменилась
И для любви моей
От времени еще прелестнее явилась.
Твой друг не дорожит неопытной красой,
Незрелой в таинствах любовного искусства.
Без жизни взор ее — стыдливый и немой,
И робкий поцелуй без чувства.
Но ты, владычица любви,
Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;
И в осень дней твоих не погасает пламень,
Текущий с жизнию в крови.
17 декабря 1833 года Пушкин фиксирует в своём дневнике ряд престранных и возмутительных происшествий, случившихся давеча в столице.
"В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков.
Улицы не безопасны. Сухтельн был атакован на Дворцовой площади и ограблен. Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовою.
Блудова обокрали прошедшею ночью"
Малую Конюшенную, где произошёл сей загадочный акт незнаемого, долгое время с лёгкой руки Гоголя называли "улицей танцующих стульев". Поскольку все известные тогда способы экзорцизма были безрезультатно апробированы, здание, что на углу Малой Конюшенной и Шведского переулка, решено было перестроить. Может, оно и правильно!
Что касается упомянутого Пушкиным "Сухтельна"... Правильнее, конечно, Сухтелен. Из двух, известных в описываемое время, Сухтеленов один - оренбургский губернатор Павел Петрович Сухтелен - скончался весною как раз 1833 года и, как бы это сейчас назвали, "по месту жительства", т.е. в Оренбурге. Вполне вероятно, речь идёт о дерзком ограблении его отца - графа Петра Корниловича, известного инженер-генерала и посла России в Швеции. В основном он в Швеции и проживал, там же и умер, но известно, что, бывая в Петербурге, квартировал в предоставленных ему покоях в пустовавшем о ту пору Михайловском замке. Так что, похоже, это именно ему так "повезло" в один из приездов в столицу. Безобразие какое! Не могу не поддержать возмущение Александра Сергеевича: чем вообще занимается полиция, если прямо у Зимнего дворца уже графов грабят? И уж не это ли происшествие натолкнуло Гоголя на написание "Шинели"? Помните сцену с ограблением "значительного лица"?
"...Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!»..."
Не станем пока покидать николаевскую Россию, ибо 17 декабря 1837 года в Петербурге случился один из самых ужасных пожаров за всю его историю: почти полностью сгорел Зимний дворец. Никакого злоумышленного поджога, разумеется, не было: произошло это, как обычно подобные вещи приключаются на Руси, из-за чьего-то недомыслия, попросту говоря, дури. Некто неустановленный, желая сэкономить на собственной работе, а тепла при этом иметь поболее, пробил дыру в кладке одной из печей, затыкая оную после протапливания рогожей. Установить причину задымления скоро не получилось, а когда всё выяснилось - было уже поздно... Зарево над полыхающим дворцом, по рассказам очевидцев, было видно за много десятков вёрст от столицы. Спасти ценою немалых усилий удалось лишь Малый Эрмитаж. Всё, что удалось вынести из огня, складывали у Александровской колонны: не пропало ни единой вещи! Последующее расследование выявило ряд серьёзных инженерных ошибок, допущенных при реконструкции 1833 года под руководством Монферрана. Нелишним будет отметить, что проект реконструкции был утверждён непосредственно Государем, привыкшим вникать во всё самолично. Есть повод задуматься: "вертикаль власти" - это, конечно, замечательно, но допущенные верхушкой этой самой вертикали ошибки почему-то всегда "съезжают" к её основанию...
Не в моих правилах шельмовать с датами, но тут - каюсь... уж больно текст хорош, не удержался! Надеюсь, читатель простит меня, ибо сегодня впервые изменяю точной датировке писем, и приведу ниже "вчерашнее" послание Н.А.Некрасова как издателя "Современника" Льву Николаевичу Толстому от 16 декабря 1857 года. Давайте закроем глаза на авторскую "хитрость" и представим, что написано оно была 16-го, а отправлено - таки сегодня, то есть 17-го, да?
"Милый, душевно любимый мною Лев Николаевич, повесть Вашу набрали, я ее прочел и по долгу совести прямо скажу Вам, что она нехороша и что печатать ее не должно. Главная вина Вашей неудачи в неудачном выборе сюжета, который, не говоря о том, что весьма избит, труден почти до невозможности и неблагодарен. В то время как грязная сторона Вашего героя так и лезет в глаза, каким образом осязательно до убедительности выказать гениальную сторону? — а коль скоро этого нет, то и повести нет. Все, что на втором плане, очень, впрочем, хорошо, то есть Делесов, важный старики прочие, но все главное вышло как-то дико и ненужно. Как Вы там себе ни смотрите на Вашего героя, а читателю поминутно кажется, что Вашему герою с его любовью и хорошо устроенным внутренним миром нужен доктор, а искусству с ним делать нечего. Вот впечатление, которое произведет повесть на публику; ограниченные резонеры пойдут далее, они будут говорить, что Вы пьяницу, лентяя и негодяя тянете в идеал человека, и найдут себе много сочувствователей... да, это такая вещь, которая дает много оружия на автора умным и еще более — глупым.
Если Вы со мной не согласны и вздумаете отдать дело на суд публики, то я повесть напечатаю. Эх! пишите повести попроще. Я вспомнил начало Вашего казачьего романа, вспомнил двух гусаров — и подивился, чего Вы еще ищете — у Вас под рукою и в Вашей власти Ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения; к знанию жизни у Вас есть еще психологическая зоркость, есть поэзия в таланте — чего же еще надо, чтоб писать хорошие — простые, спокойные и ясные повести?
Покуда, в ожидании Вашего ответа, я Вашу повесть спрятал и объявил, что Вы раздумали ее печатать. Будьте здоровы и напишите мне поскорее. Весь Ваш Н. Некрасов"
Что ни говори, а Некрасову как издателю "Современника" и первооткрывателю имён, составивших славу отечественных литературы и поэзии, я бы поставил несколько дополнительных памятников. Невозможно с большим тактом и в то же время столь доходчиво объяснить автору, что работа его нехороша. Речь в данном случае идёт о повести Толстого "Альберт" - между нами, и в самом деле неудачной. Но каков Некрасов?!.. Не верите? Попробуйте почитать хоть первую страницу - сразу как-то... не того-с... Неубедительно и как-то натужно, словно автора писать заставляли, а он противился до последнего, пока не сдался - мол, ладно уж, напишу, но после не обессудьте!.. Понимая ценность и для "Современника" (да и, думаю, для России) Толстого как Писателя, Некрасов готов... отдать на откуп право издания "Альберта" самому автору. В итоге - после некоторых правок - повесть таки была напечатана.
Знаете, не поручусь за то, что преподанный Некрасовым Толстому урок возымел действие, но... Почитайте письмо Льва Николаевича публицисту и литературному критику Николаю Николаевичу Страхову, датированное 17 декабря 1873 года. Речь в нём идет об издании сборника "Складчина" в пользу голодающих Самарской губернии, деятельнейшее участие в котором приняли Некрасов, Гончаров, Достоевский, Лесков, Соллогуб и ещё более трёх десятков литераторов, поэтов и художников... Все, кроме Толстого! Читаем!
"Вы угадали, дорогой Николай Николаич, что я не в состоянии понять всей прелести составления букета из имен, я — больше— даже не понимаю, как можно играть в то, чем живешь. Я, по крайней мере, поэтому должен отказать.Я ждал целый год, мучительно ждал расположения духа для писанья — оно пришло — я им пользуюсь для того, чтобы кончить любимое мною дело.2 Теперь что же я могу сделать, чтобы удовлетворить желанию князя Мещерского, и для того, чтобы содействовать доброму делу? 1) Или оторваться от работы, чтобы написать une bluette (безделку)? Я одну минуту даже думал это сделать. Но это было бы преступлением относительно своего настоящего долга. — 2) Напечатать главу из этого романа; но я их постоянно переделываю, и я ими еще недоволен, и опять это отрывка (так в оригинале) 3) Из своего портфеля дать кое-что — не могу выпустить мерзость с своим именем. Для каких бы целей это ни было, это само по себе подло. Объявить в концерте Пати, собрать деньги и заставить петь козу какую-нибудь. —
Так что простите, что вам отказываю, и поучтивее за меня извинитесь"
Наверное, трудно осудить Толстого за излишнюю придирчивость к себе и плодам своего пера, но... Думается, что ради участия в действительно благом деле можно было бы чем-то и пожертвовать. Или - в конце концов - не кокетничая "расположением духа для писанья", попросту дать уже выделанную "отрывку" - хотя бы как рекламу будущему роману: оно и богоугодно, и для будущих читателей - приманка. Но нет... И - одному мне померещилось некоторое высокомерие в письме Толстого? Дескать, вы там делайте, что заблагорассудится, что с вас взять, а я тут, ежели кто не знает, роман пишу, не "козу" какую-нибудь... А, между тем, российское общество приняло и идею издания "Складчины" и сам сборник с величайшим одобрением! Более того, при объявлении об издании сборника в места, открытые для предварительной подписки, начали поступать требования со взносом, часто даже превышавшим назначенную цену. Впрочем, оставим этот отказ на совести графа... Возможно, позднее он и сожалел о нём - как знать?
Сочным, полным озорного юмора даже не сочится - буквально брызжет письмо Антона Павловича Чехова к издателю Суворину от 17 декабря 1888 года. Знаете, я, пожалуй, даже не стану его никак комментировать, ибо оно уже само по себе - образчик жанра!
Я послал Вам телеграмму, дорогой Алексей Сергеевич. Вот Вам подробности. Никулина встретила меня заспанная; всё время она моргала так, как будто ее одолевали комары. Когда я сказал ей, что она будет играть Кокошкину, она смутилась. – А я думала играть Репину.
– Тогда некому будет играть Кокошкину, – сказал я. – Если вы не станете играть Кокошкину, то эта роль пропадет и проч.
По ее словам, кроме ее, играть Татьяну некому. Федотова якобы отказалась, а Ермолова занята по горло аверкиевским «Теофано» и федотовским «Шильонским узником», которые пойдут скоро...
...Актрисы – это коровы, воображающие себя богинями. Ездить к ним значит просить их – так по крайней мере они сами думают. Иначе бы я съездил к Федотовой и Ермоловой узнать, насколько права Никулина. Очень возможно, что Никулина хочет взять себе роль Татьяны только затем, чтобы насолить Ермоловой или Федотовой. Маккиавели в юбке. Что ни баба, то ум.
Не радуйтесь за Кокошкину. Нисколько не соблазнительно, что ее будет играть Федотова. Она сыграет хуже Никулиной.
Будьте добры, дайте сестре забракованный рассказ Ежова. Скажите Алексею Алексеевичу, что пароход «Дир», на котором мы плыли летом в Поти и терпели муки, приказал долго жить: разбился о южный берег Крыма...
...Я уже принялся за «Иванова». Через два дня будет готов. Выходит складно, но не сценично. Три первые акта ничего.
Жду от Вас дальнейших полномочий. Если нужно в ад ехать – поеду. Я люблю провожать, сватать, шаферствовать. Пожалуйста, со мной не церемоньтесь..."
Заключим же прозаическо-эпистолярную часть наших временнЫх путешествий по обыкновению: дневником самодержца. 17 декабря 1895 года у Николая Александровича - воскресенье, а потому никаких хлопот "по государству" у него сегодня нет, исключительно домашняя канитель и этакий spleen.
"Холод продолжался с ветром. В 11 час. поехали к обедне — наконец вдвоем, как по-прежнему. Завтракали втроем с Митей. Уехал в Гатчину на несколько часов. Гулять никто не пошел, сидел с Мамá и выбирал вещи и книги из своих комнат для отвоза в Зимний. После чаю вернулся в Царское. Дорогая Alix была в беспокойстве, потому что приезд новой няни-англичанки меняет некоторым образом порядок нашей семейной жизни: дочке придется переехать наверх, что довольно скучно и жаль!"
Нам, признаться, тоже очень жаль, что у Государя такой зауныв. Досадно, что никто ему не посоветовал принять на вооружение образ жизни горинского барона Мюнхгаузена - тогда бы его жизнь стала намного насыщеннее. 6:00 - Подъем 7:00 - Разгон облаков 8:00 - Подвиг 16:00 - Война с Англией. Эх, какой молодец был бы наш царь! Хотя... последний пункт, пожалуй, лучше бы вычеркнуть: по части неудачных войн последний император, к сожалению, выдался не в папу... что, надо заметить, очень и очень печально.
Выбирая традиционно стихи, написанные в титульный день, я, откровенно говоря, смутился: очень почему-то урожайным выдалось 17 декабря у Валерия Брюсова... Буквально каждый год- по стихотворению. Оно бы и славно, но все эти произведения настолько... своеобразны, и так далеки от традиционных поэтических канонов, что я долго не мог прийти к какому-либо решению, пока не отважился на это... написанное 17 декабря 1898 года. Честно признаюсь, совершенно не в моём вкусе, но, памятуя сумасшедшую популярность их автора в конце столетия...
Я сегодня нашел свои старые краски.
Как часто взгляд на забытый предмет
Возвращает все обаянье ускользнувших лет!
Я сегодня нашел мои детские краски…
И странный отрок незванно ко мне вошел
И против меня уверенно сел за стол,
Достал, торопясь, тяжелую тетрадь…
Я ее не мог не узнать:
То были мои забытые, детские сказки!
Тогда я с ним заговорил; он вздрогнул, посмотрел
(Меня не видел он, – я был для него привиденьем),
Но через миг смущенья он собой овладел
И ждал, что будет, с простым удивленьем.
Я сказал: «Послушай! я тебя узнаю.
Ты – это я, я – это ты, лет через десять…»
Он засмеялся и прервал: «Я шуток не люблю!
Я знаю лишь то, что можно измерить и взвесить.
Ты – обман слуха, не верю в действительность твою!»
С некоторым гневом, с невольной печалью
Я возразил: «О глупый! тебе пятнадцать лет.
Года через три ты будешь бредить безвестной далью,
Любить непонятное, стремиться к тому, чего нет.
Вселенная жива лишь духом единым и чистым,
Материя – призрак, наше знание – сон…»
О боже, как искренно надо мной рассмеялся он,
И я вспомнил, что был матерьялистом и позитивистом...
Таким (или примерно таким) увиделся мне сегодняшний день, а уж хорош он был или плох - судить вам, я же - всего лишь послушное перо Истории, её инструмент, "былинка" - как с удивительной скромностью назвал себя некогда Император Николай Павлович, и если что-то в этой статье удалось - заслуга точно не моя!
С признательностью за прочтение, не вздумайте болеть (поверьте - в том нет ничего хорошего) и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ