Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Сегодня в "Русскомъ Резонёре" - третий, январский выпуск новой рубрики, имеющей непосредственное отношение к "одному дню из жизни 1/6 части суши ХХ века" - как заявлено в названии цикла. Знаю-знаю, де не место на Дзене прозе, но - поскольку канал сугубо авторский, и, что ни делай с ним, никогда не станет медийным, то и блюсти общепринятые "правила игры" особого смысла не имеет. Буду рад, если предлагаемый ниже текст кому-то понравится - хотя бы как часть ПРОЕКТА. Я же вижу в нём некий литературный эскиз, дополнительную прозаическую иллюстрацию к циклу.
А В О К А Д О
В октябре в Петрограде темнеет рано: уже в шестом часу и без того хрупкая по-северному грань между ночью и днем практически неразличима, а, если добавить к этому никуда не исчезающую влажную взвесь, будто кто постоянно ощупывает всего тебя холодными мокрыми руками, то настроение и вовсе – хоть вешайся! Особенно, если завтра – на фронт и тебе лишь двадцать.
Новоиспеченный прапорщик Беклемишев – вчерашний юнкер ускоренного выпуска – гулял уже третий день. На фронт и хотелось и не хотелось.
Ему нравились новенькие, пахнущие по-особенному, офицерские погоны и фуражка, ловко сидящая на голове и оттеняющая бледность лица, украшенного узкой, немного фатовской полоской нарочно отпущенных еще с месяц назад усов. Беклемишев все норовил пройтись мимо зеркальных витрин на Невском, украдкой, с удовлетворением выхватывая взглядом отражение щеголеватого офицера в вычищенных до мягкого - от фонарей - сияния сапогах и с отменной выправкой бывалого гимнаста. В ресторанах – смотрелся тоже, но очень быстро и озираясь – чтобы кто-нибудь не заметил и не высмеял. Потому что, если кто-то начнет над ним смеяться – он должен как-то отвечать. А если посмеется такой же офицер, только фронтовик? Или штатский – что, его на дуэль? Или… как там у Куприна: закричать «Чтэ-э-э?! Смеяться? Штафирка, да я тебя за это!..» Фу, глупость какая! Беклемишеву не хотелось стреляться, к тому же, что стрелял он скверно.
Кажется, новенькая амуниция и похрустывающие ремни с тяжелой кобурой были единственным светлым моментом в его отправке на фронт. Все остальное рисовалось прапорщику смутно и пугающе. Особенно подлил маслица в огонь пьяный в дым штабс-капитан из «Золотого якоря», что на Васильевском. Он долго щурился, пытаясь разобрать, что там подносят на соседний стол таким же вкусно пахнущим кожей и одеколонами неофитам, как и сам Беклемишев, а затем принялся «цукать» их, заставив и встать смирно, и ответствовать как надо – и всё это на глазах у штатских и, что особенно обидно, у дам, среди которых были и хорошенькие, черт побери! Правда, вскоре дракон успокоился, выпил что-то там принесенное для маскировки в чайнике, принял вид полного безразличия и, кривя губы, стал стращать новоиспеченных субалтернов ужасами, которые им уже в самом скором времени придется хлебнуть, как он выразился, «по самые ноздри».
- Фронт – полное дерьмо, юноши! – лениво не говорил – выплевывал горькие слова штабс-капитан. – Фронта – нет. Есть горстка офицеров, пытающихся как-то удержать огромное злобное животное, норовящее все время либо приколоть тебя сзади штыком, либо – для смеху – дать тебе пинка, либо – опозорить перед всеми любыми доступными средствами. Это животное, юноши, – наши солдаты. Месье Керенский своим приказом отменил подчинение офицерам, теперь всё решают эти… комитеты. Вы можете только либо подчиняться им, либо быть растерзанными. Если они не хотят идти в атаку, а в атаку идти нужно – идете вы один….
Беклемишев слушал штабс-капитана, и настроение его портилось с каждым слогом, выговариваемым охмелевшим фронтовиком всё медленнее и медленнее. Война рисовалась ему не такой. Как же это: он крикнет «За мной», а у него за спиной раздастся издевательский хохот? Они что же – не понимают, что, если не будут воевать, завтра сюда придут немцы?
- Вы что – господина Ленина не читали? – гнусно ухмыльнулся штабс-капитан. – Он их за мир агитирует. Землю обещает. Ему и денег за то заплачено – немцами же…
А дальше пошло-поехало… Штабс-капитан, заказав еще чайничек, совсем уж погрузился в некий отстраненный мир, расплылся серым пузырём по столу, и, более не замечая притихшей аудитории, говорил все непонятнее и отрывистее; слышны были только пропитанные горечью и язвой фразы: «… катимся к дьяволу…», «…распоясавшиеся хамы…», «… стрелял бы в морды…», «… паршивые интеллигентишки…», снова «… катимся к дьяволу…»…
- Мишель, господа, а не поехать ли нам к сестричкам Сушкевич? – наконец, не выдержав, спросил прапорщик Баранов, не обращая внимания на бубнеж осовевшего штабс-капитана.
- Это мысль, господа! – подхватили остальные, и вот уже Беклемишев вместе со всеми несется в веселой пролетке куда-то в Коломну, адрес знает Баранов, он там бывал, по его словам, неоднократно. Прапорщики смеются, пьют шампанское прямо из бутылок, молодечески курят папиросы одну за другой, не обращая никакого внимания на проносящихся мимо них, оглядывающихся на странный экипаж, редких ночных прохожих. Не те уж времена нынче: давно никто так не гусарствует, не куролесит, кругом – патрули да лихие люди. Война, революция, неспокойно…
- А что эти Сушкевич – занятные? – с деланой небрежностью спрашивает Беклемишев, всячески подчеркивая, что ему это не в новинку, что он – человек в этих делах бывалый, и имел не один роман. На самом деле прапорщик лишь однажды целовался с кузиной Лерочкой, и то – когда та взяла все в свои руки. Сердце тогдашнего гимназиста Мишеля Беклемишева ухало как колокол на звоннице, лицо Лерочки наплывало все ближе и ближе, он почувствовал запах резеды и свежевымытых волос… Ах, как хорошо было тогда! Лерочка теперь где-то в Москве, может, даже замужем… А хорошо бы было бы заявиться к ней уже подпоручиком, небрежно заложить руки за спину и этак, перекатываясь с мыска на пятку, спросить: «Ну что ж, как вы?..», делая самое безразличное лицо!
- Занятные, да еще и бесплатные! – цинически хохотнул Баранов. – Ну там шампанское только, всякие конфеты-мармелады, и, пожалуй, всё! Сластены – ужасные, за плитку хорошего шоколада способны на такие фокусы – миль пардон! Тебе, Мишель, рекомендую Фло. Она Фекла, вообще-то, но этого имени терпеть не может, просит звать ее Фло!
Когда веселая четвёрка выгрузилась у одного из коломенских доходных домов, Беклемишев уже мало что помнил: трехдневный загул с чередованием пива, водки, коньяков, настоек и шампанского добил его. В голове мелькали какие-то огоньки, нарочито-развязный гогот Баранова, сдержанный смешок Свищова, звон фужеров и трогательное в своей почти забытой наивности слово «авокадо», которое беспрестанно под хлопанье в ладоши визгливо вторил девичий голос. Наверное, прапорщик задремал; изредка он приоткрывал один глаз и видел все время одно и то же: в комнате, освещенной парою настенных светильников, по уютным мягким диванчикам расселись парочками Баранов, Свищов, третий их приятель - всегда сдержанный, как пастор, Шварц, и какие-то неопределенного в полутьме возраста особы женского полу. Все беспрестанно натянуто и неестественно смеялись, что-то пили, а, когда наступала неловкая пауза, неуклюже подтрунивали над Беклемишевым.
Когда он очнулся, в гостиной никого уже не было кроме одиноко курящей через мундштук тонкую пахитоску девушки: она задумчиво смотрела сквозь стекло бокала с красным вином на светильник, не обращая на прапорщика ни малейшего внимания. Беклемишев вяло пожевал пересохшими с похмелья губами и хрипло спросил:
- А что-нибудь осталось?
- Вы об этом? – она вполоборота, не глядя на него, наклонила бокал, тоненькой струйкой пролив вино на пол. – Не знаю. Надо спросить. А все уже спят.
Беклемишев откашлялся, огляделся вокруг, заметил на заставленном остатками пирушки столе еще один бокал - вроде с шампанским, подумав, встал на неверных ногах и, не стыдясь, допил.
- Вас, кажется, Мишей зовут? – с любопытством наблюдая за ним из своего уголка, поинтересовалась девушка. – Что же вы, прапорщик Миша, - пить вовсе не умеете, а пьете, да еще в гости к незамужним девицам ездите в таком виде?
Беклемишев хотел обидеться и сказать что-нибудь резкое, но подумал, что она в общем-то права, да и он, если будет петушиться, сделается скорее всего смешон - и в таком виде, и после своего, совершенно не романического, поведения.
- Я – за компанию, в последний раз…, - как-то неожиданно по-детски вырвалось у него. - Завтра на фронт. Там уж такого не будет…
- Да, Серж говорил…, - она грациозным постукиванием длинного пальца стряхнула пепел и оборотилась к нему всем лицом. Беклемишев заметил, как она необыкновенно, по-ведьмински хороша: тонкая шея, косо срезанные по краям тяжелые каштановые волосы, одна прядь заправлена за маленькое розовое ушко, глаза – узкие в ироническом прищуре, носик чуть вздернутый, ничуть ее не портящий, а, напротив, освежающий весь облик. – Зачем вам на фронт? Вас там убьют.
- Почему меня должны убить? – криво усмехнулся Беклемишев.
- Таких убивают в первую очередь. Я знаю, - нараспев, как строфу из страшной молитвы, произнесла она. – Не ходите.
- Послушайте, Фло… Вы же Фло? – с досадою перебил ее прапорщик. – Если по-вашему, то кто будет защищать отечество? Ведь война…
- Отечество? – задумчиво переспросила Фло. – Какое смешное слово, да? "Материнство" - это про одно, а "отечество" - словно ни о чём... Отечество должны защищать солдаты. А вы, Миша, никакой не солдат. У вас глаза как у студента консерватории. Вот ваш Серж – он да, солдат, он убивать хочет. А вы – не хотите. Не умеете.
- Что ж глаза…, - неловко подергивая плечами, поморщился улыбкой Беклемишев. – А убивать – научусь. Все учатся.
- Не вы, - Фло покачала головой. – Вы – не успеете. Не поезжайте. Пойдемте ко мне наверх, - неожиданно предложила она, поднявшись с кресла. Фло была высока и стройна, даже излишне хрупка. Подпоручик почувствовал, как ему хочется провести руками по шее, плечам и освободить ее тело от темного обтягивающего платья. Фло медленно приблизилась к нему, одними пальцами взяла за руку и легонько потянула. – Пойдемте, прапорщик Миша…
… Днём, уже в поезде, сонный Беклемишев, прислонившись щекою к холодному нечистому окну, никак не мог перестать вспоминать, как молчаливая в постели Фло, лежа рядом с ним, всё обрисовывала мягкой кистью руки его профиль ото лба, по носу и губам до подбородка, затем возвращалась и рисовала заново, и так бесконечное количество раз. От ее прикосновений почему-то хотелось плакать и, прижавшись к ней - такой тёплой, не отпускать больше никогда, а так и лежать рядом. Колеса монотонно стучали, притворно возбужденные люди вокруг что-то всё обсуждали, спорили, а Беклемишеву вдруг подумалось, что Фло была права, и что его непременно убьют, и убьют очень скоро. Но он всё равно был счастлив, что ему удалось напоследок узнать женскую ласку, и даже, кажется, влюбиться… Жаль только одного... так, глупости... не успел попробовать то самое авокадо, которому так радовался бестелесный девичий голос.
С признательностью за прочтение, не вздумайте болеть (поверьте - в том нет ничего хорошего) и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ